нельзя подумать, что война так ужасна

[arbeka]

/"Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет"/

"тем более, что нас очень успокоил один офицер: рассказал, что Каменец
решили брать обратно, что австрийские разъезды около Ушицы
прогнаны, что насчет Могилева не слышно ничего угрожающего.
”Барометр общественного настроения” моментально поднялся очень
высоко, и мы с увлечением принялись рассматривать попадающиеся
воинские поезда. И правда, эти поезда все время попадались нам на
пути.

Площадки с пулеметами, автомобилями, повозками, товарные
вагоны с лошадьми, все это возбуждало наше любопытство. Солдаты
одни спят в соломе, другие пьют чай и едят хлеб. Все имеют веселый,
довольный вид. Потом песни поются... Глядя на них, вовсе нельзя
подумать, что война так ужасна.
https://vtoraya-literatura.com/pdf/sayn-wittgenstein_dnevnik_1914-1918_1986__ocr.pdf

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Пленные изумляют меня своим веселым расположением духа.

Они видимо радуются, если с ними заговаривают на их языке, и

очень благодарят за еду и папиросы. Видно, что они не ожидали

такого обращения. Наши солдатики смотрят на них странно: ни тени

недоброжелательности. Они обращаются с пленными снисходительно,

ласково, мягко. Разливаем мы чай в одном вагоне; на доске перед

дверью сидит вольноопределяющийся и говорит: "Спасибо, нам

всем довольно, а вот немчику нашему дайте, он славный малый".

Так относятся к пленным солдаты, так же публика, и как-то

нельзя себе представить, чтобы могло быть иначе. Хорошо ли это

или плохо, не знаю, но эта мягкость присуща всем славянам.

эта мягкость присуща всем славянам.

[klausnick.livejournal.com]

Куда всё пропало?

Куда всё пропало?

[gama (from livejournal.com)]

Деве было 20 годиков. Она явно плохо листала историю опричины, времена раздробленности и пр. и пр.

[gama (from livejournal.com)]

26 августа 1914.

Половина двенадцатого вечера.

Наконец-то мы достигли цели! Все устроилось так хорошо, что

лучше и желать невозможно.

С завтрашнего дня мы с Татьяной начнем ходить в Ново-Екате

рининскую больницу, где будем на практике проходить весь курс

сестер милосердия. Пройдя этот курс, мы поедем в Броницу и

устроим там госпиталь. ... В больнице мы поступаем под начальство

др. Файденгольда и Ольги Брониславовны Ивенсен, наших хороших

знакомых по аппендицитам. Все это устроил папа, который, кажется,

очень доволен, что мы желаем работать.

Вся эта комбинация устроилась так неожиданно, что я до послед

ней минуты была уверена, что ничего не выйдет и мне придется

удовольствоваться тем, что крутить бинты да шить рубашки. Теперь

я буду работать, буду полезной! Наконец моя дорогая мечта уже

больше не химера, а настоящая, живая действительность!

Много трудностей мы найдем на нашем пути, но разве мы их не

одолеем? Храбрости хватит, хватило бы только сил!

[gama (from livejournal.com)]

27 августа 1914.

Первый опыт, первое крещение! У меня даже дрожь по телу

пробегает, когда я вспоминаю это утро. Нас с Татьяной поставили

на самые страшные перевязки,* и я удивляюсь той храбрости, с к о

торой Татьяна присутствовала при всех, все время помогая. Я не

выдержала: при первой же перевязке (раздробленный шрапнелью

локоть), на которой я должна была держать таз, при виде громадной

гнойной раны и осколков костей, которые доктор бросал в мой таз,

мне сделалось дурно, глубокий обморок. Я помню, как я кому-то

передала таз, отошла и прислонилась к стене, потом захотелось

выйти из перевязочной, чтобы быть подальше от ее тяжелого запаха,

вышла в коридор, а дальше — ничего. Оказалось, что там я упала на

дверь перевязочной, которая открылась, и я с шумом влетела обрат

но в перевязочную. Должно быть, это было очень смешное зрелище!

Я очнулась, лежа на койке в одной из палат, около меня стояли

разные няни, сестры и доктор.** Меня напоили валериановыми

каплями и велели лежать смирно. Мне было скверно, и я клялась

себе, что больше не вернусь в эту страшную комнату. Мысли пута

лись, и я с ужасом спрашивала саму себя: как мы сюда попали?

Зачем мы здесь? Когда я совсем пришла в себя, мне стало стыдно;

несмотря на шум в голове и слабость, я все-таки встала и вышла

в коридор. Там было пусто.

[gama (from livejournal.com)]

Я со страхом ждала той минуты, когда его начнут резать, и

правда, это производит ужасное впечатление. Раньше делается ма

ленький надрез скальпелем, а потом продолжается ножницами,

причем тело кажется твердым, как резина. Сначала появляется белая

полоска, это слой кожи, потом она делается красной, расширяется

и наконец медленно наполняется густой, темной кровью. Ее выти

рают и продолжают резать глубже. Операция продолжалась 30 минут,

и все время в продолжение ее доктор (или, кажется, профессор) все

объяснял и читал вроде лекции. Делали много ужасных вещей, от

которых я вся холодела и голова шла кругом. И даже несколько раз

я должна была слезать со скамейки и садиться на нее отдыхать.

Сделали два больших разреза, вставили дренаж, но пулю все-таки йе

нашли. Оказывается, что у больного очень слабые легкие, потому

с ним надо быть особенно осторожным. Под конец сделали прокол

плевры, и оказалось, что она полна кровавого гноя. Доктора много

значительно покачали головами и переглянулись. У меня закружи

лась голова: я вспомнила заплаканную даму, стоящую в больничной

церкви, его мать, и, не в силах больше смотреть на мертвенно-

бледное лицо больного, вышла из операционной.

[gama (from livejournal.com)]

Мне было так плохо, что я с трудом добралась до зеленого

дивана, и тут со мной сделалось дурно. Пока Татьяна бегала за

водой, я, право, думала, что отправляюсь на тот свет. О нашем

путешествии домой я вспоминаю, как о каком-то кошмаре. На

верно, прохожие были очень изумлены, когда видели двух сестер

милосердия, ехавших на извозчике, причем одна без шляпы лежала

полумертвая на плече другой, которая ее бережно поддерживала.

Дома наше появление произвело переполох. Меня уложили

в кровать, где я сейчас и лежу в очень мрачном расположении духа.

Как скучно, что люди так устроены, чтобы вечно уставать и не мочь

делать дело. Завтра все равно придется сидеть дома.

[gama (from livejournal.com)]

Теперь, когда мы окончили наш курс ученья и создали себе

известное положение, нам и легче и приятнее работать. Наш труд

ценят и доктора, и больные: когда, отработав свои шесть недель, мы

собрались уходить в частный лазарет, как это делают все, то нас не

пустили, а принудили остаться в числе немногих избранных, остав

ленных при больнице. Скажу без хвастовства : мы, да еще двое,

37

считаемся самыми лучшими сестрами в нашей больнице, а всего

сестер было около двухсот.*

[gama (from livejournal.com)]

Хочу дополнить мой рассказ: из 250 кандидаток сестер милосердия

при больнице, т.е. при клинике Московского университета, нас осталось 5 че

ловек : из них одна была фельдшерица, ей было уже 34 года, значит, по нашим

понятиям, старая, потом была дочь профессора Алексинского, третья была

казачка, молоденькая, очень энергичная и умная, и - Таня и я. Нас 5 человек

осталось при больнице постоянными сестрами милосердия. (Прим. 1981г.).

[gama (from livejournal.com)]

У меня

есть теперь для этого и опыт, и умение, много желания и любви, но

у меня нет одной вещи необходимой: силы. Я устаю смертельно. Со

мной раньше никогда не бывало, чтобы я чувствовала себя усталой

все время, и днем и даже ночью. Этому виной те две ангины, кото

рые я перенесла одну за другой. Из-за этой усталости я не гуляю, не

пишу дневника, даже никогда не читаю газеты. Единственное время,

когда я не чувствую этой усталости, это в больнице, когда работаю.

Я бегаю, вожу стол, таскаю больных, делаю перевязки, стою на нар

козе, учу новых, командую братьями, делаю ванны и массаж, ничего

не чувствуя, но когда все кончено —еле волочу ноги,

[gama (from livejournal.com)]

У меня был двигатель в 10 лошадиных сил, но я заставляла его

тратить энергию за 12. Вначале он работал исправно, быстро, хорошо

и не жаловался. Но так продолжать было нельзя: он начал работать

тише, хуже, с перебоями. Если бы я была осторожна и сократила его

работу на энергию 8 МР, то, может быть, все прошло бы хорошо. Но

этого я не сделала, а продолжала нажимать. Тогда он стал давать

перебои. Сейчас он стучит, старается, но я только жду, что остано

вится. Все это техническое объяснение можно передать в двух словах:

я раскисла. Я еле волочу ноги. Я устаю и не могу отдохнуть, я плохо

сплю, у меня бьется сердце и дрожат руки; я сбавила много фунтов

в весе. Так продолжать нельзя. Мамулечка усылает меня в Броницу.

Мы едем вдвоем с Андреем, который ходит зеленый и которому

очень полезно будет отдохнуть на чистом воздухе от постоянного

сидения за уроками.

[gama (from livejournal.com)]

Они не знают, что

с потерей Броницы и урожая нынешнего года мы теряем все, или

близко к тому. А куда ехать? Кажется, Петроград эвакуируют,

оттуда не получают ни газет, ни даже телеграмм. Из Киева в Петро

град не дают плацкарт. Если слухи об эвакуации верны, то куда нам

деваться? Это вопрос, который за последнее время каждый из нас

задает себе. Другой вопрос: что же делать? Ведь если нам грозит

полное разорение, не можем же мы с Татьяной сидеть сложа руки

и ничем не стараться помочь горю. Но чем можем мы помочь? Как

я могу заработать свой хлеб? Я не окончила ни одного учебного

заведения, у меня нет ни одного положительного, до конца дове

денного знания: значит, не могу быть учительницей или гувернант

кой, как Катя Зубова. Быть компаньонкой, секретаршей не могу,

т.к. часто делаю ошибки в русском языке. Я говорю на четырех

иностранных языках, но в се-таки не знаю ни одного основательно.

Играю на рояле, но недостаточно хорошо, чтобы давать уроки.

В общем, я дилетантка в полном смысле этого слова. Знаю очень

много вещей поверхностно, но ни одной основательно. Я могу

говорить о политике, о музыке, о механике, об искусстве, об исто

рии и литературе и пр. и пр., но все-таки по-настоящему не знакома

ни с одним из этих предметов. Что же делать? Единственное, что

считаю возможным, это взять штатное место в лазарете, но тут есть

тоже две трудности: мое имя и моя физическая слабость. Кто возьмет

на штатное место сестру княжну, да еще с такой мало внушающей

доверия наружностью?* Такие хороши только как добровольцы, да

и то первые дни на них все косятся. Что же делать? Неужели я ни

куда, никуда не пригодна?

[gama (from livejournal.com)]

Елизавета Михайловна Карцева очень хорошо знакома со мно

гими влиятельными лицами и военными в Киеве, включая комен

данта и начальника округа. Они сказали ей, что "кажется" будет

неизбежно отдать весь Юго-Западный край и Киев. Я думаю, это

"кажется” —только чтобы смягчить такое ужасное решение.*

Отдать Киев, матерь русских городов, со всеми его святынями,

с Печерской Лаврой, со всем, что дорого русскому сердцу, первый

русский город, святой Киев! —Какой ужас, какой кош м ар!!!

*) Команд, округом, генерал Маврин - главный виновник паники в Киеве.

Он лично советовал многим бросать все и ехать подальше. (Прим. 1917 г .).

[gama (from livejournal.com)]

8 марта 1916.

Еще о театре, но это последний раз в этом году. Вчера были на

”Фаусте” с Шаляпиным, и, Боже мой, я, право, никогда не думала,

что на сцене можно так играть! Ни минуты не видно Шаляпина, видно

живого Мефистофеля, сатану, наконец, черта, самого настоящего

черта! С той минуты, как он появляется, видишь перед глазами

этого красного черта, и правда получается впечатление колоссальное.

Он ходит, двигается, смотрит, сидит, поет, все по-чертовски, ни ми

нуты нельзя подумать, что это простой человек. Когда он появляется

в первом действии, первое, что меня изумило в нем, —это его огром

ный рост и богатырское сложение. Но когда он прошелся по сцене,

запел, я увидела, что это не такой человек, как его партнеры. В каж

дом его жесте и движении видно, что он не только чувствует себя

[gama (from livejournal.com)]

А все-таки иногда подумаешь, как хорошо жить на свете! Иметь

свою семью, мужа, детей, быть тем, что у нас мамулечка, как хо

рошо! Да, но, кажется, такое счастье — я его недостойна. Я почти

уверена, что не выйду замуж, что это мне на роду не написано. Разве

я, у которой нет ни на грош силы воли, разве я смогу держать дом,

воспитывать детей, помогать мужу и вообще бороться с жизнью?

67

Наверно нет. Мне надо измениться совсем, чтобы быть хоть куда-

нибудь годной. А вести другую жизнь? Но какую? Я не могу сама

зарабатывать на жизнь, я ничего не умею делать. Я много раз стара

лась придумать, что я могу делать, как работать, и ничего не приду

мала. Но как неприятно подумать, что я могу жить только за спиною

кого-нибудь, чтобы меня кто-то тащил! Неужели я никогда не на

учусь быть правда настоящим человеком, деятельным, полезным?

Наверно нет, потому что я боюсь жизни.

[gama (from livejournal.com)]

Никогда еще я так не тосковала по Бронице, как в этом году. Ведь

последний раз, когда мы ее видели, это было то 21 августа прошлого

года, когда мы прощались с ней как навек утраченной. Мы больше

не надеялись ее увидеть, и вот теперь мы возвращаемся туда. Там

тихо, мирно, нет больше разговоров об австрийцах и грозящем

разгроме, не доносится дальний гул канонады. Правда, в полях

работают пленные австрийцы, но они не враги больше, они, как

пишет папа, ”не разоряют Броницу, а пришли и помогают”. Без них

в этом году невозможно бы было снять урожай, из-за бессовестной

дороговизны рабочих рук, а урожай очень хороший. Хотя лето

стояло очень холодное и дождливое, хлеба успели собрать, хотя все

очень запоздало.

[gama (from livejournal.com)]

о-моему, в Старой Руссе

лета не было, была длинная, хорошая, теплая весна, потом сразу

настала осень. Если посмотреть на карте, как далеко нам ехать,

и как долго! Мы выедем из Петрограда в 5 часов 20 минут вечера;

спим и едем целый день; потом спим еще ночь и утром в 6 часов

приезжаем в Киев. Там сидим целый день до 4-х часов. В 4 мы

выезжаем опять, спим и в 7 часов приезжаем в Могилев. Потом

последний этап Могилев-Броница. Эти 10 верст мы проедем в час

с небольшим, если дорога хорошая, и тогда мы будем дома! Как

еще долго!

[gama (from livejournal.com)]

Наш вагон

прямо ужасный, старый, с узким коридором, одним окном на купе

и освещается свечами. Вчера вечером мы сидели в абсолютной

темноте.

[gama (from livejournal.com)]

Это был первый человек, которого я оплакивала с начала этой вой

ны. Это были гадкие дни, я прямо видеть не могла эти черные квад

раты на первой странице "Нового времени". И все "геройски пал на

поле чести", "убит при исполнении долга”, "умер за родину” , и все

гвардия, целые столбцы имен, бесконечные столбцы имен цвета

нашей молодежи! С того дня, серого, теплого, когда я сидела на

каменной скамейке на "краю света”, совсем одна, и плакала об этом

совсем чужом мне человеке, прошло много времени, но с тех пор

каждый день я делаю две вещи: молюсь за упокой его души и читаю

список всех покойников в "Новом времени”, и наверно буду это

делать долго. Странно, моим утешением тогда было, что может быть

и я скоро умру? Боже мой, что было бы, если бы я его правда лю

била?

[gama (from livejournal.com)]

В России сейчас все делается, чтобы погубить Россию. Каждый

шаг правительства направлен к этому. Кажется, еще никогда не было

такого развала внутри страны, как сейчас. Наверно, это все разре

шится в ближайшем будущем, и разрешится, конечно, катастрофой.

Говорят, 14 февраля, в день открытия Думы, будут забастовки

и беспорядки. Ужаснее всего то, что теперь не время! Для армии

необходимо спокойствие и порядок тыла. Ей нужна его помощь

и поддержка, как материальная, так и духовная. Сейчас наша армия

так же тверда и сильна, как была раньше, но ее основа, тыл, прогнила

77

и готова рухнуть, а это будет слишком хорошо для наших врагов.

Я никогда не была пессимисткой, и сейчас я никогда бы не сказала

всего того, что сейчас написала, перед кем-нибудь посторонним, но

думать каждый может, что хочет. Каждый даже должен не делать

себе иллюзий и смотреть здраво на настоящее положение вещей.

[gama (from livejournal.com)]

3 февраля 1917.

У нас никто почти не говорит о всех неприятностях теперешнего

времени. Все как будто избегают злободневных разговоров. Модой

этого сезона является музыка вообще и опера в частности. Если бы

кто-нибудь прочел мой дневник, то сразу понял бы, что эта атмос

фера для меня самая приятная. Толчком к развитию этого настрое

ния послужила покупка нами граммофона. С тех пор нашим конь

ком стало играть и слушать хорошие пластинки. Мы с Ольгой уже

знаем наизусть все граммофонные магазины и все пластинки, кото

рые можно или нельзя достать. По общему дружному соглашению

мы решили, что в нашем репертуаре не будет ни одного цыганского

романса, а что мы будем покупать наши любимые арии из опер.

К моему великому прискорбию, в продаже сейчас нет ни одной

пластинки с Собиновым. Это мне немножко портит удовольствие

иметь хороший граммофон. Зато у нас есть много пластинок с Шаля

пиным (конечно, больше всего из "Фауста”, потом из "Демона”,

"Жизни за царя" и др.), со Смирновым, Карузо и Неждановой.

У меня есть даже три мои собственные пластинки из "Лоэнгрина",

которые я себе всегда пускаю, чтобы хоть так слышать мои люби

мые вагнеровские звуки.

Мы живем так мирно и счастливо, что, наверно, случится что-

нибудь неприятное, что все нарушит.

[gama (from livejournal.com)]

4 часа.

Пока все спокойно. Изредка с Литейного доносятся одинокие

выстрелы. Дядя пошел в банк; очень за него страшно.

5 часов.

Дядя вернулся благополучно; говорит, что на Литейном стре

ляют. У нас под окнами толпа все гуще и крики все громче. Жаль,

что забрали куда-то пулемет. Мы наблюдаем улицу из наших двух

фонарей, из которых видно всю Баскову с ее казармами, Бассейную

и кусочек Литейного. На улице толпы солдат и "товарищей” окру

жают офицеров и отнимают у них шашки. Мы видели, как солдат

верхом и с револьвером в руках подъехал к одному офицеру и це

лился ему в самое лицо. По улице разъезжают автомобили, полные

солдат, с винтовками и красными флагами. Толпа бросается к ним

навстречу с криками ”ура”.

Все это так отвратительно, что трудно верить глазам. Мы звоним

по телефону и к нам звонят, чтобы узнать, что делается в разных

кварталах города. Везде то же самое. На Захарьевской горит Окруж

ной суд; разгромили Главное Артиллерийское управление; из

тюрьмы выпущены все арестанты, и тюрьма горит. Сегодня утром

Дума и Совет были распущены, но сейчас нам передавали, что в Думе

экстренное заседание. Слухи самые невероятные циркулируют по

городу и передаются по телефону. Одни говорят об ответственном

министерстве с Михаилом Владимировичем Родзянко во главе,

другие о назначении Протопопова диктатором, третьи о назначении

генерала Алексеева премьер-министром, и т.д. Другие, которые не

имеют никакого отношения к Думе и Совету, рассказывают самые

невероятные глупости, вроде того, что из какого-то дома баба

выкатила пулемет и стала стрелять куда-то, не то в толпу, не то

в солдат; или что в 4 часа пролетел аэроплан и прямо к Думе (?).

Вечером, когда Родзянко вернется из комиссии, дядя Коля позвонит

ему; тогда мы узнаем что-нибудь определенное. Бобе сказал Клю-

генау, что маршевые эскадры всей Гой дивизии прошлой ночью

[gama (from livejournal.com)]

11 часов.

Последнее известие: избран "исполнительный комитет" из

12 членов Гос. Думы, с М.В. Родзянко во главе. Это нам сказала по

телефону Анна Николаевна Бобринская. Туда входит весь прези

диум, а остальные "все почетные, известные имена", говорит А.Н.

Выбрали туда и Керенского с Чхеидзе, но они будто бы отказались.

Это очень жаль, т.к. М. Вл. не сможет контролировать их действия.

Сегодняшний день слишком полон всяких событий; я чувствую

себя очень усталой. Если закрыть глаза, все ясно видишь улицу

с черной, беспорядочной толпой. Все уже легли; может быть, не при

дется много спать. "On se couche tot les jours d’emeute”, говорит

Victor Hugo. Мы сделаем то же.

[gama (from livejournal.com)]

впустил в квартиру человек 10 (или больше), но не всю толпу. Мы оказались

в комнате вместе с этими так называемыми первыми людьми революционной

армии.

Они бегали по всем комнатам, искали, по-видимому, чего-то и особенно

интересовались тем, что будто бы у нас на крыше стоят пулеметы и стреляют

по революционному народу. Я не знаю, было ли это правда, стреляли ли от

туда, но во всяком случае перед нашими окнами вдруг остановился броневик

и направил свои орудия прямо на наши окна. Тем временем мы старались

наблюдать, что делали наши революционеры. Я помню, что я сидела и смотрела

на свои руки, которые вдруг покрылись маленькими каплями пота от страха.

Но никто не сдвинулся со своего места. Мы сидели и молчали. Потом я заме

тила, что с моего ночного столика исчезли мои часы, и потом оказалось, что

у каждого чего-то не хватало. Я не знаю, как долго продолжалась эта сцена, но

скоро все-таки удалось их выставить, и они с криками и бранью ушли. Это был

только первый опыт, знакомство с революционной толпой, потому что это

повторялось каждый день и по несколько раз в день. Каждый раз кричали то

же самое, что мы прячем офицеров, что из окон стреляют, и грозили, конечно,

и нас арестовать, и куда-то увести. (Прим. 1981 г .

[gama (from livejournal.com)]

Уехать нам всем вместе из Петрограда не удалось: билеты на поезд

получить было невозможно. Решили ехать поодиночке или группами - куда-

нибудь. Первая группа была Таня и я, вторая - мама и Андрей, и третья -

папа и Ольга. Первые две - пробраться до Москвы, третья - в Киев. Конечная

цель - собраться всем в Бронице.

Я помню, как папа, мама и Андрей провожали нас с Таней на вокзал

Николаевской железной дороги. Это было (приблизительно) перед началом

Страстной недели (Пасха 1917 г.). В здании вокзала и на перроне творилось

что-то неописуемое: сотни, или еще больше, людей старались, как и мы, уехать

из Петрограда. Наверно, у нас были какие-то бумаги или билеты - не знаю, но

мы стояли на перроне, каждая со своим чемоданом, когда, после бесконечно

долгого ожидания, подошел поезд в Москву. Хотя предполагалось, что поезд

формируется тут, в Петрограде, все вагоны, площадки, ступеньки были уже

переполнены. Помню, как, вскочив на мой чемодан, я старалась влезть через

окно в вагон: из вагона кто-то тащил меня, чтобы помочь, на перроне кто-то

ногой сбил мой чемодан (и меня), чтобы этому помешать. Не помню подроб

ностей, но под конец Таня и я, и оба чемодана, оказались в том же коридоре

того же вагона, набитого до отказа, стояли и потом сидели на чемоданах. Это

была моя первая ночь среди толпы, в переполненном коридоре вагона.

Утром приехали в Москву. Как нам тогда показалось - там все осталось

по-старому: никто не бежал, не стрелял; на площади перед вокзалом стояли

извозчики. В ’’революционном’' Петрограде все было совсем иначе. Наверно,

из-за пережитых впечатлений и после бессонной ночи в вагоне, мы взяли не

извозчика, а подводу для тяжелого багажа, поставили на нее наши два чемо

дана, сели на площадку и таким живописным образом подъехали к квартире

тети и дяди Зубовых в Староконюшенном переулке.

Я мало и плохо помню наше пребывание в квартире Зубовых, о спорах

и ссорах с друзьями, знакомыми и родственниками. ’’Московский дух” заклю

чался в том, что Москва всегда уже старалась быть не ”красной”, но ”розовой”

и что Таня, Андрей и я (Ольга тогда еще не интересовалась политикой) были

тогда, за малыми исключениями, единственными монархистами и убежден

ными защитниками царского режима.

Мы жили у Зубовых и ждали со дня на день приезда из Петрограда маму-

лечки и Андрея. Тем временем наступила Страстная неделя. Дома, кажется, не

было ни Страстной недели, ни даже пасхального стола.

[gama (from livejournal.com)]

Мама и Андрей приехали как раз перед Пасхой. На заутрене я была одна.

Таня и Андрей сейчас же уехали в Киев (через Курск - новая для меня желез

ная дорога); мама и я уехали сейчас же за ними, тоже через Курск, в Киев.

Поезд был переполнен, но у нас были билеты и нормальные сидячие места.

Помню как сейчас, что места эти были первыми от входной двери. Не знаю,

как долго мы спокойно ехали (я сидела около окна, спиной к движению),

когда вагон начал сильно трястись и мимо окна полетела густая туча пыли.

Что-то случилось необыкновенное. Мы с мамой обе вскочили, схватили свои

чемоданы и бросились к находящемуся рядом с нами выходу. Мне потом

всегда казалось, что мы были первые, или одни из первых. То, что мы сейчас

же поняли, оказалось верным: вагон, в котором мы сидели, сошел с рельс

и стоял покосившись, но еще стоял. Передняя часть поезда - несколько ваго

нов с локомотивом - остановились на рельсах, в небольшом расстоянии от

нашего, косого, беспомощного вагона. Как мама и я спешили, бежали по

насыпи, с чемоданами! За нами уже бежала толпа из оставленных на рельсах

вагонов. Нам с трудом удалось достигнуть первой площадки целого вагона,

забросить на нее наши тяжелые чемоданы, вскарабкаться на нее самим и даже

занять два места: мама внизу, а я на верхней, уже поднятой полке. Помню, как

я там легла. А тем временем вагон все больше и больше набивался бегущими,

кричащими пассажирами из оставленных на рельсах и, наверно, поврежденных

вагонов. В скорейшем времени все было полно. Даже на крышах сидели и ле

жали новые пассажиры. Я точно помню, как страшно было слышать их стук

сапогами в потолок вагона, крики и угрозы - выбросить из вагона всех

”буржуев”, которые (как всегда) довольно долго ’’пили их кровь” !

[gama (from livejournal.com)]

Во время этого путешествия из Москвы в Киев (последнее в моей жизни)

я кое-чему научилась из разговоров скученных кругом нас людей: например,

как очень непривлекательный молодой человек, в течение этих нескольких

часов, убедил миленькую, видимо смущенную девушку: ’’Теперь решено: мы

друг друга любим и остаемся вместе!” И меня тогда удивило, что они, правда,

вместе вышли на перрон киевского вокзала.

В доме тети Мани (Черницкой, старшей сестры папы), где мы, как всегда,

остановились, мы встретили папу и Ольгу, приехавших последними из Петро

града. Но Ольга была тяжело больна. Она где-то заразилась скарлатиной и ле

жала в полубреду, в страшном жару. Как потом оказалось - сильнейшее

воспаление почек, от которого она чуть не умерла. Нас троих - Татьяну,

Андрея и меня - поспешили услать в Броницу. Мамулечка и папа остались

с тяжелобольной Ольгой в Киеве. (П рим . 1 9 8 1 г . )

[gama (from livejournal.com)]

Стараюсь восстановить в памяти картины нашего последнего возвра

щения д о м о й , в нашу родную Броницу. Первое, что нас поразило, было то, что

там - как казалось - ничего не изменилось. Ничего не было видно от событий

в Петрограде и Москве. На вокзале в Могилеве нас, как всегда, ждал любимый

и знакомый экипаж и лошади. Кучер приветствовал нас по-прежнему. (Прим.

1981г.).