уже рисовали

[arbeka]

уже рисовали, ...в виде треугольника

/ по ссылке в https://sinli.livejournal.com/717452.html /

"Вечерами лета 1915-го, шагая с Маяковским по финскому берегу, Корней Иванович, сын Эммануила Соломоновича, неустанно декламировал: И сказал проводник: «Господин, я еврей / и, быть может, потомок царей. / Погляди на цветы по сионским стенам: / Это всё, что осталося нам, – бунинский «Иерусалим».

В стенах города, где десятилетиями хранился его портрет, Чуковскому не довелось появиться никогда. И на портрет уже никогда не случилось взглянуть. Майлс Шеровер через год после Шестидневной заезжал в Переделкино, за обедом хозяин категорично объявил, что считает портрет своей собственностью, потому что Репин его подарил. Шеровер обещал завещать картину Третьяковке (секретарь Чуковского говорила, что речь шла о завещании Корнею Ивановичу; этот вариант, учитывая, что Шеровер родился на четырнадцать лет позже Чуковского, видится несколько менее обязывающим обещающего).

Илья Ефимович в самом деле дарил Корнею Ивановичу его портрет. Они крепко и горячо дружили, дружили семьями, соседствовали, Чуковский был натурщиком для «Черноморской вольницы», для раненого в «Дуэли». В 1910-м Репин предложил позировать для портрета, писать знакомых было в порядке вещей (Хлебников на предложение ответил, что его уже рисовали, Бурлюк, – в виде треугольника).

https://new.antho.net/wp/jj64-kovalev/

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Позирование Чуковский, не понимая, навсегда ли расстался с портретом, описал в 1936-м. Сеансов было много; по ходу, на взгляд модели, художник картину испортил: «засушил» свежесть первых набросков, «попритушил» золотисто-желтый шелк фона, про который гостившие художники из Европы восклицали: «Ван-Дейк!» («К вашему характеру он не подходит. Характер у вас не шелковый»). Работали с марта до зимы, Репин признавал неудачи и объяснял их тем, что портрет писался «при разных настроениях, то есть при разных отношениях портретиста к тому, кого он пытается изобразить на портрете». Настроения, не скажем про отношения, и в правду были разные – один сеанс Чуковский пропустил ради родов жены, на совместных снимках портрета и модели Репины и Чуковские читают вести о смерти Толстого.

В чужую душу не влезешь, отношение к собственным изображениям меняется и с переменами отношения к себе, и просто с настроением; Чуковский когда любил портрет, а когда не очень; факт портретирования Репиным, похоже, был Корнею Ивановичу всегда очень дорог.

Через полтора года, в 1912-м, Илья Ефимович попросил портрет для выставки в Риме. На выставке случилось непредсказуемое – сумму страховки (ничтожную) хозяин галереи принял за цену и продал по этой цене портрет. Очень смущённый Репин обещал очень огорчённому Чуковскому написать его заново; до позирования, увы, больше не дошло, в «Чукоккале» сохранилось несколько сделанных Репиным то карандашом, то смоченным в чернильнице окурком портретов хозяина альбома.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1916-м в Париже Чуковского вместе с младшим Толстым и старшим Набоковым пригласил на обед издатель Михаил Цетлин. В дневнике 1968-го: «После десерта мадам Цейтлин порывисто схватила меня за руку и повела в одну из дальних комнат. Там я увидел портреты ее детей, написанные Бакстом, и мой портрет, написанный Репиным. Я сказал, что этот портрет подарен мне художником, что они заплатили лишь сумму страховки, что я готов уплатить им эту сумму немедленно. Порывистая мадам уже хотела было распорядиться, чтобы принесли лестницу и сняли портрет со стены, но ее муж, войдя в комнату, воспротивился: “Куда в военное время вы повезете портрет? Ведь вам ехать в Питер Балтийским морем, через Скандинавию, портрет может утонуть, достаться немцам… Вот кончится война, и мы привезем вам портрет”».

Портрет Мария и Михаил Цетлины (мемуаристы по-разному пишут их фамилию) привезли не в Питер, а в Москву. И не Балтийским морем, но через Атлантику и Тихий – Февральская революция свершилась, а мировая война не заканчивалась.

Цетлины поехали в Россию навсегда, они жили ведь не дома не по желанию – оба были в бегах

[belkafoto.livejournal.com]

Вот один из первых в череде вопросов, которыми напитана такая туманная история такого заметного произведения: где хранился в Москве портрет Чуковского – висел ли он в особняке Цетлиных на пересечении Кречетниковского и Трубниковского переулков или в особняке Цетлиных на Поварской? Свидетельств не находится, хотя свидетельствовать есть кому: Мария и Михаил Цетлины в Москве, как после и до в Белграде, Париже и Нью-Йорке, неустанно поддерживали российских поэтов, прозаиков и художников. Это немного печальная тема – благодарные таланты не поленились наговорить про Цетлиных гадостей в прозе, стихах, мемуарах и письмах. Илья Эренбург, начинавший одни письма «Милый Михаил Осипович», а в других писавший Волошину: «Взрослые, скучные, играют в бирюльки» (Цетлины основали «Зёрна», издательство, публиковавшее и Эренбурга, и Волошина), в поэме выведший спичечного фабриканта, который любит грустить вечерами и всем улыбается пристойно, хотя бы повинился в «Люди, годы, жизнь»: «Наверно, я был несправедлив к Михаилу Осиповичу, но это диктовалось обстоятельствами: он был богатым, приветливым, слегка скучающим меценатом, а я – голодным поэтом». Многие остальные ощущали свободу до дна, строк с неприязненными описаниями и характеристиками дававших стол и зачастую средства существования супругов мемуарная литература насчитывает не одну, и не только мемуарная: уже в 1924-м в статье Алексея Толстого для советской газеты появляется «некий “меценат” Цейтлин», «сын крупного чаевладельца», поддерживающий эмигрантских писателей «скупо» и, что бы это ни значило, «по-иезуитски».

Когда напивались, то в дружбе клялись… ругали издателей дружно – делился ранее наблюдениями поэт Блок в стихотворении «Поэты».

он всякий раз говорил

[belkafoto.livejournal.com]

Московские дома возвратившихся Цетлиных стали новыми центрами культурной жизни старой столицы. А после октября 17-го – и центрами выживания, вот тот же Эренбург: «В зиму 1917/18 года в Москве Цетлины собирали у себя поэтов, кормили, поили; время было трудное, и приходили все – от Вячеслава Иванова до Маяковского. Мандельштам несколько озадачивал хозяина: приходя, он всякий раз говорил: “Простите, я забыл дома бумажник, а у подъезда ждет извозчик…” … Цетлины нас кормили пышно». В кормлении и поении поэтов Эренбург разбирался, в переписке начала 10-х он именует адом места сосредоточения в Париже бедствовавшей русской богемы, а раем – особняк Цетлиных на авеню Анри Мартен. Марина Цветаева напоминала в самом первом письме Пастернаку: «Когда-то (в 1918 г., весной) мы с Вами сидели рядом за ужином у Цейтлинов»…

[belkafoto.livejournal.com]

«Цетлины надеялись, что большевики выгонят анархистов и вернут дом владельцам. Анархистов действительно выгнали, но дома Цетлины не получили и решили уехать в Париж», – свидетельствует Эренбург. Возврат домов владельцам действительно не был любимым занятием большевиков, в особняке на Поварской сначала разместился один из дальних предков ГУЛАГа – исправительно-трудовой отдел Наркомюста, потом какие-то другие конторы, сейчас там посольство Кипра.

Год спустя после переезда в свободную Российскую республику Цетлины приняли решение покинуть РСФСР. Попутчиками в поезде была семья их парижского гостя; Крандиевская-Толстая написала об этом в мемуарах, сам Алексей Николаевич вывел в «Похождениях Невзорова, или Ибикусе» попутчика «кругленьким улыбающимся господином» среди огромного количества кожаных чемоданов (из этого, рискнём предположить, не следует автоматически, что себя граф воображал господином некругленьким). Из одного чемодана «кругленький господин» в беседе с комиссаром достаёт «реликвии молодости»: портреты Герцена, Бакунина и Кропоткина.

Портрета Чуковского в багаже точно не было. Он остался в Москве.

[belkafoto.livejournal.com]

Возможно и другое объяснение. Мирон Петровский в изданной при жизни героя «Книге о Корнее Чуковском» (1966) замечал: «Воспоминания Чуковского явно тяготеют к тому полюсу, с которым связано представление о художественной точности», кажется, деликатно отмечая обстоятельство, названное в не предназначенных для публикации воспоминаниях служившим литературным секретарём Чуковского Евгением Шварцем: «Рассказывая, он часто за невозможностью вспомнить – сочинял». С гипотезой, что датировки событий в дневнике – дань «художественной точности», а портреты физиолога и писателя действительно висели один около другого, мы разберёмся чуть позже.

[belkafoto.livejournal.com]

Илью Ефимовича, оставшегося в 17-м в Финляндии, заманивали в СССР всеми средствами, в паре с Горьким мог получиться хороший комплект «вернувшихся классиков», вопросом занимались Сталин с Ворошиловым.

Канонизация художника, само собой, развернулась вовсю после его смерти в 30-м: Грабарь издал биографию в ЖЗЛ, потом – двухтомную в Изогизе, в 34-м и 35-м сам Чуковский приезжал с лекциями о Репине в Москву, в мае 35-го он опубликовал в «Новом мире» главы из воспоминаний о художнике.

Как ужаснулся бы бедный Корней Иванович, узнай он в том самом мае, что один из вспоминаемых в мемуарах внуков Ильи Ефимовича, вечно игравший вместе с братом в индейцев на берегу тихого пруда в Куоккале насупленный Дий содержится в следственной тюрьме НКВД на Воинова, бывшей Шпалерной, в самом центре Ленинграда.

[belkafoto.livejournal.com]

Дий, сын Юрия Ильича, хотел стать художником, как отец и дед; материальное положение Репиных в финские годы было тяжёлым, в 1925-м, в семнадцать, Дий пошёл юнгой на деревянный парусник. После двадцати месяцев работы (ходили в северных морях) поступил в навигационную школу, обучение проводилось на плаву, девяносто лет назад пшеницу из Европы в Австралию всё ещё возили парусниками, тот, на котором служил Дий, был сконструирован плохо – штормы сносили людей в море; у капитана была репутация невезучего. Внук и сын художников сумел не погибнуть, списался на берег только через два года: отца нужно было поддержать в горе – умерла мать. Вернулся в Куоккалу, был с дедом Ильёй в его последние месяцы, потом сдал на права водителя грузовиков и уехал зарабатывать в Бразилию.

В конце февраля 1935-го Дий Репин незаконно перешёл советско-финскую границу. Он хотел учиться там, где Илья Ефимович – в Академии Художеств, её в 1932-м в очередной раз переименовали: из Института пролетарских искусств в Институт живописи, скульптуры и архитектуры. Дий пытался попасть в СССР официально, подавал на визу, отказали. Возможно, он предполагал, что на месте, сославшись на неоднократно посылаемые деду высшими властями приглашения вернуться с семьёй, удастся всё уладить.

Граница шла по руслу реки Сестра, на советской стороне Дия задержали и доставили в Сестрорецкий погранотряд. В протоколе указаны личные вещи задержанного: восемь документов, кошелёк, две расчёски и зеркальце.

[belkafoto.livejournal.com]

Время было жесточайшее, тремя месяцами раньше в Смольном убили Кирова (запрет на переиздание «Крокодила» стали связывать со строкой Очень рад Ленинград), впрочем, хороших времён уже давно не бывало. Дия доставили на Воинова (все говорили «на Шпалерную»), придумали куоккальские подпольные отделения «Братства русской правды» и «Русского общевоинского союза» и стали шить активное участие в их антисоветской деятельности.

При царизме на Шпалерной был Дом предварительного заключения, знаменитое место, Чуковский, обвинённый по нескольким статьям, в их числе по 128-й, потрясение основ государства, отсидел там девять дней в начале века; он переводил, читал Твена «и хохотал до икоты», а ещё писал для журналов – чудесное занятие, кто пробовал. Ленину десятью годами ранее в камеру того же Дома регулярно приносили статистические обзоры промышленности, экономические доклады губернских управ, платные обеды и минеральную воду, он делал тоже переводы с немецкого и весело рассказывал сестре, как глотает хлебные чернильницы с молочными чернилами (первое свидание с родными дали через месяц после ареста).

[belkafoto.livejournal.com]

Каково было в советской тюрьме двадцативосьмилетнему Дию, свидетельств нет, есть только надежда, что опыт моряка и дальнобойщика помог в испытаниях. В июне 1935-го его приговорили к высшей мере, расстреляли шестого августа; через девять лет, 5 августа 1944-го, Институту живописи, скульптуры и архитектуры, в который шёл через русло реки Сестра Дий Репин, присвоили имя его деда.

Корней Иванович ничего не знал, никто не знал, что Дия, внука Ильи Репина, арестовали и расстреляли. Так было устроено в СССР, Лидия Корнеевна 27 февраля 1938-го написала отцу: «Только что узнала, что Мити в Ленинграде уже нет», – и только в начале 90-х получила справку, что Митя, её муж Матвей Бронштейн, был расстрелян уже 18 февраля. Страшно понимать, что «только что узнала» Лидия Корнеевна по тому же адресу («Деревянное окошко на Шпалерной, куда я, согнувшись в три погибели, сказала “Бронштейн, Матвей Петрович” и протянула деньги, – ответило мне сверху густым голосом: “Выбыл!”»).

[belkafoto.livejournal.com]

Лидия Корнеевна, страшно такое вдруг открыть, приготавливалась, не подозревая того, оказаться совсем рядом с Дием:

«Меня вызвали срочной повесткой в Большой Дом в феврале 1935-го.

В глубине узкой и длинной комнаты пахло свежей краской и разило пивом. У окна письменный стол, а перед ним стул. Хозяев двое: один – чернявый кавказец, другой – русский, с перманентно завитой белобрысостью. Оба – в военном, и оба с кобурами у пояса. Не револьверы меня удивили – оружие пристало военной организации. Меня испугало то, что оба они, болтая ногами, сидели не за письменным столом, а на письменном столе и не чернильница стояла между, а недопитая пивная бутылка, два стакана и огурец.

– Присядьте, – сказал перманентный и придвинул мне стул – ногой. Я испуганно села. Ноги в высоких сапогах, пахнувшие потом и гуталином, болтались недалеко от моих плеч и лица.

У завитого физиономия была совершенно дурацкая. Такова же и речь.

Кавказец вступил в разговор не сразу, а белобрысый произнес, что мне, давно разоблаченной контрреволюционной преступнице, оказана была милость. (Он произнес: «милостыня».) Теперь я должна платить по счету. Обязана сотрудничать с органами, чтобы помочь им рассчитаться полностью – опять-таки по счету – с теми врагами, у кого руки в крови дорогого Сергея Мироновича. Классовая борьба в нашей стране обостряется. Враги не дремлют. Все честные советские люди должны сплотиться вокруг меча революции. Я тоже должна сплотиться: помогать органам разоблачать еще недоразоблаченных врагов. Только этим могу я искупить – он сказал: «искупить по счету» – собственную вину.

Я ответила рассуждениями, какие пытались лепетать в подобных обстоятельствах, наверное, многие и многие и до, и после меня. Я, мол, лишена дарований для подобной работы. Проболтаюсь. Ничего не умею скрывать. Лишена актерских способностей, не умею притворяться. К тому же в той среде, где я живу, никаких антисоветских разговоров никто никогда не ведет. И вообще я и друзья мои заняты исключительно созданием советской литературы для детей, преимущественно сказок. Так что не о чем мне будет докладывать.

– Вы нам тут детские сказочки не рассказывайте! – заорал перманентный, и я невольно откинулась на спинку стула – так близко к моему лицу закачались теперь его сапоги и так остро пахнуло пивом.

[belkafoto.livejournal.com]

Молодые поселились в Каракасе, в Иерусалим приезжали очень часто, останавливались в «Кинг Дэвиде» обычно и быстро поняли, что им нужен дом. Гита нашла в Тальбие симпатичный участок чуть меньше дунама (дунам – десять соток), привезла мужа, Майлс сказал: «Здесь можно спичечный коробок поставить, а не дом моей мечты в Иерусалиме», оба уже знали, что хотят жить в этом городе постоянно.

С симпатичного участка был виден пустынный склон холма, Иерусалим весь на горах, Шеровер сказал Гите: «Это место, которое я хочу». С этим местом не было просто, место было отведено под общественное использование, пришлось привлекать к содействию министра промышленности, коррективы в бумаги внесли не раньше, чем «американский богач» пообещал построить напротив дома городской театр. Когда её строили, конец 50-х, вилла Шеровера была самой большой частной резиденцией в Израиле, проект готовила специализировавшаяся на жилье для очень богатых венесуэльская архитектурная контора; интерьеры и ландшафты проектировали израильтяне, получавшие позже Премии Израиля; судя по переписке, в мэрии не очень понимали, как положено выдавать разрешение на частный бассейн.

Получилось сильно чуждое месту, не просто неиерусалимское, а будто инопланетянское здание, похожее эксклюзивными мозаичными панно на дворец пионеров, выстроенный в 70-х по проекту московского НИИ в порядке шефской помощи, скажем, Таджикистану. Роскошь бытовая – олимпийский бассейн и эксклюзивная мебель – само собой, дополнялась роскошью эстетической, Рене Магритт и Густав Климт, часть предметов перевезли из домов Майлса за океаном, часть купили специально, в главном месте, в центре гостиной, разместили портрет Корнея Чуковского работы Ильи Репина.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1959-м Мария Самойловна Цетлина решила передать семейное собрание Израилю.

Цетлины, выбравшись из РСФСР, вернулись в Париж в 1919-м, по дороге и после сделав много добра многим людям.

Вот Вера Бунина: «Цетлина опять уговаривает нас ехать. Сообщает, что Толстые эвакуируются. Предлагает денег, паспорта устроит Фондаминский. От денег Ян не отказывается, а ехать не решаемся. Она дает нам десять тысяч рублей». Вот Вера Коварская: «Пароход, эвакуировавший нас из Одессы, стал на якорь у Золотого Рога. Что делать дальше? И вот в одно прекрасное, такое солнечное утро к “Кавказу” подошел катер с флагом Черноморского флота. Поднялся матрос. “Где тут семья Коварских? Вас Цетлины ждут на катере…” Это было совершенно удивительное спасение, и только Мария Самойловна могла об этом подумать… с нами плыли три недели до Марселя и Алданов, и его будущая жена, и Алексей Толстой с Крандиевской и с Никитой».

Вот ограбленный в Софии и униженный в белградском посольстве сам Бунин: «Вдруг открылось окно в нижнем этаже посольского дома, и наш консул окликнул меня: “Господин Бунин, ко мне только что пришла телеграмма из Парижа от госпожи Цетлиной, касающаяся Вас: виза в Париж и тысяча французских франков”».

[belkafoto.livejournal.com]

С началом войны Мария Самойловна и Михаил Осипович смогли уехать в Нью-Йорк, там тоже бесконечно помогали людям, организацией ли благотворительных вечеров, работой ли в американском Литературном фонде, сбором ли пожертвований. Цетлин вместе с Алдановым в 1942-м основал новый журнал – «Новый журнал», Мария Самойловна стала там администратором и секретарем, он выходит по сей день. И ещё много хорошего, щедрого, заботливого; встречающиеся в письмах, дневниках и мемуарах пользователей цетлинских благодеяний проявления злословия, недоброй наблюдательности, «классовой неприязни» оставляют впечатление не только неблагодарности, а и, что ли, немасштабности авторов: трудно было воздержаться? Михаил умер в 1945-м, документальную часть коллекции (книги, рукописи, письма) у Марии в 1959-м приняла Национальная библиотека в Иерусалиме, она как раз в это время переезжала из Терра Санты в Гиват Рам, а с приёмом художественной части возникла проблема.

В стране не было помещений, которые удовлетворяли бы условиям хранения произведений искусства.

[belkafoto.livejournal.com]

Отдела древностей, но большого музея, соответствующего требованиям середины двадцатого века, в Израиле не существовало, как и много чего ещё не было в первые бедные годы еврейской страны. Владельцы прекрасного из Старого и Нового света не однажды говорили, что с радостью бы подарили или завещали свои коллекции Израилю, но в Израиле негде хранить шедевры. Нет условий.

Помогла холодная война. В 1952-м была запущена «Американская книжная программа». Смысл проекта был прост: из США в Израиль поступали пластинки, книги, фильмы, а доходы от их продажи и проката оставались у правительства Израиля. Которое должно было представить Конгрессу США свой план расхода американских денег, а тот его утвердить.

Задача программы тоже была очевидная, её никто не скрывал: противостояние советской пропаганде.

[belkafoto.livejournal.com]

Сегодня странно представить, насколько в раннем Израиле были популярны Советский Союз и социалистические идеи. Причин этому, наверное, не меньше трёх: роль СССР в победе над Германией, помощь в период образования государства и значительный процент членов социалистических и коммунистических партий в израильском населении. Евгений Примаков с плохо скрываемой брезгливостью вспоминал, как в 70-х, принимая его в своей рамат-авивской квартире, Шимон Перес после обязательных рюмок водки пускался в «марксистский анализ обстановки». А Перес был тогда министр обороны и уверен, что должен стать премьером.

США видели в советской популярности угрозу, Бен-Гурион и Бегин видели в ней опасность, это легко свести к политическим интересам и шпиономании, если бы не знания, накопленные в последние десятилетия – о секретных обсуждениях в армейских ячейках левых партий вопроса о том, кого поддержать при вторжении в Израиль Советов, – и если бы не вдруг обнаруживаемые в ходе ремонта коровника в дальнем кибуце запасы оружия на случай такого вторжения.

[belkafoto.livejournal.com]

civil_engineer 28 октября 2024, 05:12

Очередной “трансгендерный” скандал
Национальный институт здоровья США потратил 10 миллионов долларов на изучение состояния детей, которых подвергали “гормональной терапии”. Результаты оказались настолько неудобными, что их испугались публиковать.

Кто бы мог подумать, но приём “блокаторов пубертата” никак не позволил детям справиться с проблемами со психикой. Многие из них имели суицидальные наклонности. Больше половины несовершеннолетних в США, которых подвергали “гормональной терапии”, подумывают о самоубийстве. Некоторые из них становятся агрессивными и устраивают шутинги в школах.

При этом речь идёт о большом и очень денежном бизнесе. Одни только детские госпитали заработали минимум 120 миллионов долларов на проводимых операциях по “смене пола” над детьми. Не говоря уже о многомиллиардных прибылях Большой Фармы, которая пытается с раннего детства подсаживать американцев на гормональные препараты.

Ради таких денег неугодные исследования можно и “отменить”. И продолжать издеваться над десятками тысяч детей. В либеральных штатах проводить операции по “смене пола” уже можно и без одобрения родителей. Республиканцы же в своих штатах стараются это запретить.

[klausnick.livejournal.com]

благодарные таланты не поленились наговорить про Цетлиных гадостей в прозе, стихах, мемуарах и письмах

Давно замечено, что людям свойственно любить тех, кого они сами облагодетельствовали, и ненавидеть тех, кто их облагодетельствовал.

и ненавидеть тех

[belkafoto.livejournal.com]

Вот так и со-существуют по отдельности, бытовуха и поэзия. Ср. "Учитель, перед именем твоим позволь смиренно преклонить колени"...

Re: и ненавидеть тех

[klausnick.livejournal.com]

Оптимистично.