про глаза

[arbeka]

стеклянные глаза

"Нашу учительницу звали Валентина Петровна. Она учила нас
писать-читать и говорила, что произносить надо не «жаворонок»,
а «жаворонок», потому что так слышалось в известной песне Глин
ки.

А еще она носила горжетку—потрепанную рыжую лису с одним
глазом. Учительница думала, что я богатая, и однажды недвусмыс
ленно намекнула, что у нее скоро будет день рождения. У меня ни
чего не было ей в подарок, только тонкий металлический обруч
для головы. Учительница обруч взяла, но по тому, как она поджала
губы, я поняла, что не оправдала ее надежд. И это меня мучило.

Выручил случай. По соседству, на инберовской даче, вдруг
поселилось семейство. И не какое-нибудь по военному времени
ущербное, а в полном составе. Там были родители, дети, бабуш
ки и даже дедушка. И это семейство дружно занималось стран
ным делом — вставляло стеклянные глаза игрушкам. Весь дом
был завален безглазыми кошками, собаками и медведями. Не
сколько ловких движений — и они становились зрячими. Меня
это потрясало и завораживало. Теперь литфондовская дача по
долгу оставалась без сторожа — я торчала у соседей. Это были
добрые люди, и они дали мне два глаза для учительской лисы.
Два на тот случай, если старый окажется другого калибра. Та
ким образом лиса прозрела, и чувство вины перед Валентиной
Петровной испарилось из моей души.
Вставили новые глаза и моему медведю-девочке — Малашке.
Когда-то в нее играла мама и не расставалась с ней даже во вре
мя кори. После кори Малашку пришлось прокипятить, и тогда
она почти полностью облезла. Потом, пока не было нас, в нее
играли и мама, и папа. Есть фотография, где они все вместе.
Когда у Малашки потерялись глаза, я не помню. Новые ока
зались великоваты и придали ей слишком грустное выражение.
Теперь она сидит у меня в комнате на полке, но в нее уже давно
никто не играет.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Бабушка Вера Николаевна:
«1916 г. 30 ноября.
Мой дорогой, мой ненаглядный Котя, как тяжело, как невы
носимо тяжело и грустно писать тебе эти строки и знать, что
они тебя расстроят, но делать нечего, больше страдать и таить
в себе не могу; я должна вылить тебе свою душу и поделиться го
рем. Могу сказать, не так это легко забрать себя в руки, как это
казалось! Опять на меня напала безысходная тоска и отчаяние.
Совершенно не могу спать, даже выпив два порошка морфия.
Бедная Маруся не выходит у меня из головы; последняя моя по
ездка еще больше подтвердила мое всегдашнее убеждение, что
жить без нее я не могу. Веришь, ее просьбы не уезжать, ее слезы
и скорбное личико всегда стоит перед моими глазами и укориз
ненно смотрит на меня.
Чего я только не перенесла, любя тебя: ругань, угрозы, по
бои, осуждение, дала на растерзание свое доброе имя замужней

женщины, шла на компромисс со своим убеждением, безропот
но перенося свое нелегальное положение (ты хорошо знаешь,
что этот вопрос всегда изводил меня до нельзя, и я только, как
говорят французы: «Je faisais bonne mine aux mauvais jeux»*,
но принести в жертву благополучие ребенка, которого я носила
под сердцем, ради своего личного счастья не могу — это выше
моих сил. Я знаю, что Бог меня накажет, я боюсь его возмездия.
Может быть тебе не понятен мой страх? Но пойми — во мне те
чет кровь польки, а они все религиозны до фанатизма. Этот во
прос уже давно меня беспокоит, я оправдывала себя тем, что лю
бить не грех... Но теперь вижу, что действительно любить не
грех, но для достижения этой любви шагать через несчастье лю
дей грех великий и непростительный. И в настоящее время, как
я ни стараюсь оправдать себя и заглушить голос совести, он бьет
в набат и положительно не дает мне покоя. Кажется, чего мне
надо, я люблю и пользуюсь полной взаимностью, но в глубине
души я глубоко несчастна! Правда говорят, что никогда не выст
роишь своего счастья на чужом несчастье. Помнишь, как я все
гда напоминала тебе о возмездии Провидения. Как я его боя
лась, зная, что рано или поздно, но за всякое неправильное де
ло это будет. И вот теперь я уже его испытываю, невыносимо
страдая за свой грех против ребенка. На Ивана Ивановича сето
вать не имею нравственного права, т.к. ведь он очень страдает,

[belkafoto.livejournal.com]

Итак, бабушка хоть и не очень определенно, но отказывает
ся от своего счастья, чтобы принести себя на алтарь материн
ской любви. Но вопреки этому желанию она так и не вернулась
к Ивану Ивановичу, который отдал ей дочь только через не
сколько лет.
Бедная мама, девочка Маруся! Она никогда не рассказыва
ла мне, каким глубоким горем была для нее разлука с матерью.
Жизнь без матери с суровым отцом, выпавшая на годы, когда
формировался ее характер, тайные свидания с ней сделали ее
застенчивой, замкнутой, закрытой. С годами мать стала для
нашей мамы чужим человеком. Вот что писала бабушка Льву
Владимировичу Горнунгу во время войны: «Да разве Маруся
когда-либо впускала в свою жизнь! Она с детства была страш
но замкнута, и стоило только к ней близко подойти, как она
сейчас же, как улитка, уйдет в свою раковину. Даже подрост
ком она не переносила никаких советов, учений житейским
премудростям, а теперь и говорить нельзя!» Только пред
смертная болезнь бабушки и ее смерть — я была тому свидете
лем — смягчили сердце мамы, вернули любовь к матери, спря
танную глубоко в ее душе.

[belkafoto.livejournal.com]

29 августа 1941 года мы всей
компанией выехали из Москвы
в Юрьевец, где у бабушки была
Анна Яковлевна с Андрюшей
забронирована комната на улице Энгельса, та самая, в которой
умер Николай Матвеевич.
Из этой поездки мне запомнился вагон и маленький маль
чик. Абсолютно голый, он стоял на лавке и пил воду из стакана,
который ему подавала мать. Другой рукой она держала ночной
горшок, в который этот мальчик писал. Это необычайное зре
лище так меня потрясло, что остальные впечатления от поездки
я забыла.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды, лютой зимой сорок второго года, бабушка пошла
на базар и вернулась без юбки, благо у нее под ней была вторая,
полегче. Верхнюю юбку, сшитую из коричневой портьеры с от
делкой в стиле «либерти», она выменяла на застывший в форме
миски желтый кружок русского масла.
Голодали все, голодно было и Аннушке. Но расставаться со
своим добром она не спешила. Вот что бабушка писала папе на
фронт: «Все деньги твои получили, но имели долги, у Анны взя
ли на дрова. Между прочим, она, увидав, что мы стали плохо пи
таться, ушла от нас ухаживать за двумя детьми. Вообще зелье!
У нее все вещи, что она привезла из Москвы (четыре больших
тюка), целы и неприкосновенны...»
Аннушка ушла от нас потихоньку, ночью. Просыпаемся —
а ни Аннушки, ни ее сундука нет. Забеспокоились, конечно. Ну
а потом узнали, что ушла она в семью начальника юрьевецкого
лесного хозяйства.
Теперь Аннушка питалась хорошо и называли ее уважитель
но Анна Яковлевна. Она привязалась к своим новым воспитан
никам и часто рассказывала им о нас — о мальчике Андрюше
и о девочке Марине. Она ставила нас в пример — какие, мол, они
были послушные и хорошие. Аннушка очень переживала, что
оставила нашу семью, и учила свою новую хозяйку запекать око
рок и делать пасху по бабушкиным рецептам. Когда у ее воспи
танницы родился сын, она посоветовала назвать его Андреем.
Умерла Анна Яковлевна Адриянова в 1965 году, в том же воз
расте, что и наша бабушка, бывшая ее хозяйка

[belkafoto.livejournal.com]

Пальмовые пуговицы с пальто Николая Матвеевича переко
чевали на бабушкину шубу, а с износившейся вконец шубы — на
черное, грубого сукна, последнее пальто бабушки. Его она носи
ла до своей смерти в 1966 году. Почти слепая, с палкой, никого
не узнавая, она ходила вдоль забора у дома в 1-м Щиповском пе
реулке и просила милостыню у проходящих мимо людей. Со
брав немного мелочи, она шла в магазин через дорогу и покупа
ла грамм двести дешевых конфет.

[belkafoto.livejournal.com]

Три маленьких пуговки с кофточки, подаренной моей ре
дакционной сослуживицей Селестиной Маринеро. Перед воз
вращением в Испанию она раздавала кое-какие уже не нужные
ей там вещи.
Когда шла в Испании гражданская война, мы «болели» за ре
спубликанцев и ненавидели фашистов. Поэтому, когда в сороко
вом году во время демонстрации Андрей увидел машину со свас
тикой на дверце, он что есть силы закричал: «Фашисты!» Пере
пуганная мама — она думала, что их сейчас же заберут, — стала
его успокаивать и говорить, что это наши союзники. Но попро
буй объясни ребенку то, что не поддается здравому смыслу...

[belkafoto.livejournal.com]

Мама была равнодушна
к одежде. В молодости носила
то, что присылала ей бабушка.
А после войны мы с Андреем уже
не видели маму хорошо одетой.
Она считала, что не имеет права
тратить на себя деньги, и одева
лась в случайные вещи. Мама бы
ла блондинка, с густыми длинны
ми волосами, со спокойными се
рыми глазами, с нежной кожей.
Мария Сергеевна Петровых го
ворила, что в молодости у мамы
было «лицо как бы озаренное
солнцем». Но эта озаренность
быстро погасла. Есть послови
ца — каждый кузнец своего счас
тья. Мама была плохим кузне
цом. Она не умела устраиваться в жизни и как будто нарочно
выбирала для себя самые трудные пути. Она не вышла вторич
но замуж, она пошла работать в типографию с ее потогонными
нормами, она не поехала в эвакуацию с Литфондом — и все по
тому, что не могла кривить душой даже перед собой. Казалось,
что в жизни ей ничего не нужно — была бы чашка чая с куском
хлеба да папиросы. Вся ее жизнь была направлена на наше с Ан
дреем благо. Но она нас не баловала, напротив, была иногда
с нами слишком сурова. А в воспитании Андрея, наверное, сде
лала ошибку — старалась его подчинить, заставить слушаться,
а это было невозможно и только отдалило его от нее

[belkafoto.livejournal.com]

После кончины Коли Станиславского папа стал думать
о смерти. Он приехал ко мне и попросил меня взять старин
ный перстень, принадлежавший когда-то его отцу. Он не хо
тел, чтобы после его смерти эта семейная реликвия попала
в другие руки. Я уговаривала папу носить кольцо и дальше,
но он так настаивал, что я взяла этот перстень с условием, что
по первому слову верну его папе. (Кто мог знать, что однажды
папина жена, Татьяна Алексеевна, приводя в порядок свою
прическу, выдвинет ящик моего туалетного столика, откроет
коробку с моей бижутерией и обнаружит там папин перстень.
Скандал! Папа исподтишка показывает мне кулак, я за спиной
Татьяны развожу руками, мол, кому придет в голову, что она
может рыться в моем ящике. Но перстень остался у меня, папа
так и не взял его обратно.)

[belkafoto.livejournal.com]

Я почему-то совсем не вспоминаю трудностей, связанных
с маленьким ребенком, — бессонных ночей, кормлений, стирок.
А помню, например, что к осени в саду созрело несметное коли
чество яблок. Огромные, обманчиво восковые с виду и сладко
сочные на вкус яблоки «белый налив» падали на землю и глухо
трескались от удара.
Я изо всех сил старалась справиться с их изобилием — варила
каждый день компот и часами мешала повидло, которое пыхтело
на плитке и время от времени плевалось горячими брызгами.
Татьяна Алексеевна, тщательно осматривая каждое яблоко,
укладывала их в сумки, а приходивших гостей радушно угощала
падалицей. Наши с ней отношения были вполне добрыми.

[belkafoto.livejournal.com]

я со
бралась с духом и спросила Татья
ну Алексеевну: «А помните ли вы
вашу замечательную шубу? Из ка
кого она была меха?» Она не на
сторожилась, как обычно, от мо
его вопроса, а с воодушевлением
стала рассказывать давнюю исто
рию о покупке своей знаменитой
шубы из нещипаной выдры.
Шуба из мягкого коричнево
го меха была сшита с загранич
ным шиком — с глубокими карма
нами, с поясом и даже с хлясти
ками на рукавах. Такой шубы не
было ни у одной писательской
дамы, и Татьяна Алексеевна по
праву гордилась ей.
— Да, я помню, очень краси
вая была шуба. А скажите, в ка Татъяна Алексеевна Озерская
с сыном Алешей
ком году вы ее купили?
И в этом вопросе она не почувствовала ничего подозритель
ного и ответила, что шуба была куплена летом 1947 года. Татья
на Алексеевна зашла в комиссионку на Петровке, увидела шубу,
прибежала домой, и папа дал ей денег на покупку.
Вот это-то мне и надо было выяснить. Значит, действитель
но покупка совершилась именно вторым послевоенным летом,
когда мама, не зная, куда нас деть на каникулы, отправила Анд
рея и меня сначала в Малоярославец к своему отцу, а потом
в дом тестя своего двоюродного брата на станцию Петушки.
Я очень хорошо помнила то лето.

[belkafoto.livejournal.com]

ом дедушки в Малоярославце был большим и просторным.
Но во время войны из окон повылетали все стекла, и они были
заколочены досками. В доме было почти темно и пахло лежа
чим больным: дедушка Иван Иванович из-за болезни ног не
вставал с постели.
Вообще-то, он слег не от болезни, а от пережитого во время
войны. Оба его сына были в Красной Армии, и когда немцы подхо
дили к Малоярославцу, дедушка с женой и дочерью убежали в лес,
опасаясь расправы. Когда после долгих скитаний они вернулись,
дом их был занят немецкими солдатами, а вещи растащены соседя
ми. Вот тогда-то ослабевший от голода и болезни дедушка и пере
стал вставать, а ухаживала за ним его последняя жена, настоящая
мачеха из страшной сказки. Но о ней нужен отдельный рассказ...

[belkafoto.livejournal.com]

в классах московских школ.
Папа приехал в Москву учиться из маленького городка
степной Украины, Елисаветграда, через который совсем не
давно прокатились волны Гражданской войны. В 1924 году го
род был переименован в Зиновьевск, в честь родившегося там
вождя, не отличавшегося, как видно, излишней скромностью.
Стоит сразу сказать, что в 1934 году он стал Кирово-Украин-
ским, а в 1936-м — Кировоградом и называется так до сих пор.
К семнадцати годам Асик Тарковский, мальчик, обожаемый
родителями, познал ужасы насилия. Видел избитых солдата
ми отца и брата, пережил смерть брата, лишился дома (семья
перебралась в 1919 году в дом его тетки, О.Д. Гусевой, — вмес
те было легче пережить войну). Мальчиком папа был аресто
ван патрульными атаманши Маруськи Никифоровой, а потом
(согласно рассказу Татьяны Никитиной-Станиславской) — ор
ганами ЧК. Он и его друзья напечатали в газете антиленин-
ское стихотворение-акростих. По дороге в Николаев папа убе
жал из вагона, долго скитался по степной Украине «без копей
ки в кармане». Боясь вернуться в Елисаветград, он прибился
к рыболовецкой артели на Азовском море, был подмастерьем
у сапожника.
В Зиновьевске остались папина мать, Мария Даниловна,
родные могилы и женщина, которую он «горше всех любил».
В Москву папа приехал с тетрадью юношеских стихов, он
твердо знал, что станет поэтом.

[belkafoto.livejournal.com]

Занятия на курсах были платные, а жили родители, как тог
да говорилось, «на фуфу», то есть на то, что им присылали из до
ма. Маме помогали больше, ее отчим как врач зарабатывал не
плохо. У бабушки было свое хозяйство, и мама часто получала
посылки. А еще мама была счастливой обладательницей своей
собственной комнаты.

[belkafoto.livejournal.com]

А в феврале 1928 года роди
тели официально поженились.
В 1927 году папа со своим «при
даным» — голубым ватным одея
лом, подушкой и стопкой книг —
переселился к маме в Гороховский переулок.
В 1929 году после скандального самоубийства одной из слу
шательниц — дочери крупного военного — Литературные курсы
были закрыты властями, но студентам было разрешено сдать за
четы и экзамены при 1-м МГУ.
К тому времени папа был уже сотрудником газеты «Гудок».
Туда его привел Шенгели, который писал для «Гудка» стихотвор
ные политические фельетоны и вел раздел судебной хроники.
Георгий Аркадьевич решил уйти из газеты, а на свое место поре
комендовал папу. И папа оставил курсы, чтобы работать, писать
стихи и заниматься самообразованием.
Но мама хотела доучиться. Ей было обидно бросать, про
учившись три года. К тому же она понимала, что диплом о выс
шем образовании поможет ей в жизни.
Мама писала стихи и прозу. Друзьям нравилось, как она пи
шет, и один из них даже прозвал ее «Толстой в юбке». От ее ра
бот остался лишь небольшой набросок рассказа, остальное ма
ма уничтожила. О ее литературной одаренности можно судить
по ее замечательным письмам и по отрывочным дневниковым
записям. Вот одна из них, по которой можно многое понять
в мамином характере и в ее судьбе. «...Я теперь поняла в чем
весь кошмар: я — «натура» (мама ставит кавычки, потому что не
любит высоких слов. — М.Т.) творческая, то есть у меня есть все,
что должны иметь творческие люди — и в отношении к окружа

[belkafoto.livejournal.com]

ющему, и способность обобщать, и умение процеживать, и, са
мое страшное, требования к жизни, как у «творца». Не хватает
одного — дарования — и вся постройка летит кувырком и меня
же стукает по макушке, а требования мои никогда не смогут
быть удовлетворены, потому что они мне не по силам. Т* когда-
то мне сказала, что она мечтала быть другом, правой рукой како
го-нибудь большого человека, а я удивлялась, потому что я хоте
ла сама быть созидателем.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама же, оставшись в Москве, должна была за десять
дней досдать необходимые экзамены и приехать к ним в дерев
ню.
14 июня папа, бабушка и собачка родителей Туська отправи
лись в дорогу. Ехать им надо было через Кинешму. По прибытии
туда, 15 июня, с вокзала папа посылает маме открытку с прось
бой о скорейшем ее приезде к нему.
16 июня мама пишет папе письмо, в котором она очень ра
зумно обосновывает необходимость закончить курсы. Папину
открытку она еще не получила.
* Тоня, Антонина Александровна — вторая жена А.А. Тарковского.
172 Марина Тарковская
Примерно 18 июня она получила эту открытку, а вслед за
ней и телеграмму, в которой папа умоляет ее бросить все и не
медленно приехать.
24 июня мама выезжает из Москвы в Завражье, так и не сдав
экзаменов, необходимых для получения свидетельства об окон
чании курсов. Зато папино двадцатитрехлетие они отмечают
вместе.
Вот так закончились для мамы занятия на ВГЛК. В анкетах
при поступлении на работу в графе «образование» ей приходит
ся писать «неоконченное высшее». Поэтому работала она кор
ректором в типографии и даже не пыталась устроиться редакто
ром — без высшего образования на эту должность не брали.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды с корзинкой, где оставалось несколько последних
букетов, а они продавались труднее всех, мама вошла в трамвай
и пошла по проходу. Кое-кто из пассажиров ее останавливал и по
купал цветы. Какой-то немолодой человек долго выбирал, наконец
взял букет, но вместо того, чтобы заплатить, стал быстро проби
раться к выходу и на ближайшей остановке вышел. Мама, при
ехав, рассказала нам эту историю. Она была огорчена и недоуме
вала: «Такой на вид интеллигентный и букет выбрал не «мещан
ский», с темно-красным клевером. А не заплатил. Неужели у него
не было тридцати копеек? Сказал бы, я бы так отдала». А потом
вдруг засмеялась: «Выглядел он нарядным, наверное, в гости
ехал. Представляете — приходит, целует даме ручку, преподносит
букет. А ей и в голову не приходит, что он ворованный...»
Особых капиталов от продажи цветов у нас не появилось.
Сколько мама выручала, мы не знали — она не любила посвя
щать детей в денежные дела. Деньги считала одна, поздно вече
ром, когда все уже спали. И записывала в самодельную тетрадку:
«30 июня 1946 года. Цветы — 6 руб. 55 коп.»

[belkafoto.livejournal.com]

Купив в кассе билет и получив вместе с билетом кусочек во
нючего простого мыла, надо было занять очередь, которая ви
лась по лестнице на второй этаж. Постояв в очереди положен
ное время, вы оказывались в предбаннике, где надо было поско
рее найти и занять свободное место.
Очень противно вспоминать обо всем этом. Мама считала,
что общая баня — это издевательство над человеком. «Даже
у простого крестьянина была своя отдельная баня! — говорила
мама Валечке Кренгауз. — И не надо было ему при всех разде
ваться!» Нам она таких крамольных слов не говорила, не хотела
внушать протестантских, антибанных идей.
Помывочное отделение бани напоминало вокзал — там гулко
раздавались стук шаек, звуки льющейся воды, громкие голоса. Бы
ло оно также похоже и на ад — горячая вода, пар, клубящиеся голые
тела. Когда я была маленькая, я до ужаса боялась ходить в баню,
мое слабое сердце не выдерживало духоты, и я часто теряла созна
ние. Ненавидела я и саму процедуру мытья. Мама, вымыв лавку
с мылом и обдав ее кипятком, клала меня животом вниз и начина
ла тереть мочалкой так, что всеми своими ребрами я ощущала это
каменное ложе. А мытье головы! Мыло, выедающее глаза, и страх
задохнуться под потоком воды, льющейся из таза на голову.
До войны мама мыла нас дома, потом ходила в баню только
со мной, а Андрея продолжала мыть дома, потому что не хотела
смущать повзрослевшего мальчика видом женских прелестей

[belkafoto.livejournal.com]

б Андрее говорили мало, это была ее
боль. Мама страдала оттого, что у него редко возникала потреб
ность в общении с ней. Она согласилась сниматься в «Зеркале»
только из любви к Андрею, из уважения к его режиссерской ра
боте. Мама с детства была застенчивой, а тогда стеснялась своей

старости. Жизнь в Тучкове, в чужой обстановке, необходимость
общаться с киногруппой и стоять перед камерой были для нее
мучительным испытанием. «У меня каждый день болело серд
це», — сказала мама, вернувшись со съемок домой.
Она не была избалована вниманием и была благодарна лю
бому проявлению добрых чувств. Больше всего на свете она
страдала от непонимания. И радовалась, когда ее понимали
с полуслова...

[belkafoto.livejournal.com]

Мама была человеком необыкновенным. Это понимали не
только люди, близко ее знавшие, но и совершенно посторон
ние, соприкоснувшиеся с ней случайно.
Однажды в электричке я услышала разговор пассажиров.
Один из них вспоминал о пожилой женщине, с которой случай
но оказался на теплоходе, идущем по Волге в Москву. Эта попут
чица рассказала ему, как она снимает «дачу» — сначала вместе
с внуком они ищут по карте место, удаленное от больших горо
дов, заводов и фабрик, и обязательно на реке. Потом она доби
рается туда и снимает жилье на лето.
— Это была моя мама, — сказала я. И добавила, увидев со
мнение в глазах соседа: — На голове у нее была синяя косынка,
и она курила «Север».
Пассажир посмотрел на меня с изумлением — приметы сов
падали...
Мама действительно выбирала места поглуше — ее привле
кали милые названия маленьких городов и речек: Выкса, Му
ром, Судогда, Вянка, Юхоть.
Следуя такому своему пристрастию, весной 1971 года мама
сняла «дачу» ни больше ни меньше как в Оптиной пустыни,
в этом знаменитом некогда монастыре

[belkafoto.livejournal.com]

С Андреем с самого начала все было иначе. У него был абсо
лютный слух. Когда его до войны принимали в музыкальную
школу, сбежались все преподаватели.
Его учительница музыки, Нина Александровна Григорович,
ученица Николая Рубинштейна, прочила Андрею славное буду
щее. Но инструмента мама купить не могла, занимался он у сосе
дей и к урокам почти не готовился. Играл по слуху. «Ох уж эти
мне слухачи!» — возмущалась Нина Александровна и откладыва
ла спичку после каждого сыгранного с ошибкой упражнения.
Три упражнения — три спички, значит, играй все сначала...
С первого же посещения консерватории Андрей был очаро
ван музыкой. Ему-то не надо было учиться ее слушать. Когда они
с мамой вышли после концерта на улицу, он оглянулся назад
и спросил: «Мам, а мы сюда еще придем?»
Однажды, году в сорок восьмом, в конце лета, когда вдруг
как-то по-осеннему захолодало, мама зашла к своему двоюродно
му брату. Его жена удивилась: «Маруся, да ты никак без чулок?
По такому-то холоду!»
«Да, — ответила мама беспечно. — Старые износились, а на но
вые денег нет. Зато я купила ребятам абонементы в консерваторию.
На все симфонии Бетховена. Костя Иванов будет дирижировать!»

[belkafoto.livejournal.com]

ц назад Сталин.
18 апреля 1953 года Андрей был оформлен коллектором
Люмаканской партии Туруханской экспедиции Научно-иссле
довательского горноразведывательного института, больше из
вестного под названием «Нигризолото». Экспедиция выезжала
в конце мая. Тогда этого не говорилось, но задачей ее были по
иски алмазов в Туруханском крае. (Через два года алмазы были
открыты в Якутии.)
Вот что писала мама в своих дневниковых записях:
«19мая. В понедельник Андрей едет. Конечно, не выход, но,
все-таки, выход. Обозлен, бросается, груб, но я одна... Нужна хо
рошая семья с мужчиной во главе и полное благорастворение
чувств в доме.
2 июня. 26 мая в 9.25 Андрей отъехал. Не нарадуюсь, что его
нет на вонючей Серпуховке. А что там? Пока, вероятно, плывет
по Енисею, то есть хорошо»

[belkafoto.livejournal.com]

Вернулся Андрей поздней осенью, не предупредив нас ни
письмом, ни телеграммой. Он ввалился в дом в прожженной
у костра телогрейке, с длиннейшими волосами (не постригся
ни в Туруханске, ни в Красноярске, потому что признавал толь
ко парикмахерскую в московском «Метрополе»), с тяжелей
шим чемоданом, полным горных образцов, которые собрал для
себя.

[belkafoto.livejournal.com]

Поступление во ВГИК
Андрей уволился из «Нигризолота» в апреле 1954 года и стал
готовиться к поступлению в Институт кинематографии. Он уз
нал о существовании этого учебного заведения от нашего зна
комого по одному лету в Кратове, Димы Родичева, который
тогда, в 1954-м, уже был студентом режиссерского факультета
и учился в мастерской Льва Кулешова.
Как часто судьба человека зависит от случайного ряда об
стоятельств! Здесь протянулась целая цепочка. По совету своей
знакомой, переводчицы Нины Герасимовны Яковлевой, мама
сняла на лето дачу — небольшой отдельный домик — в подмос
ковном Кратове, и мы летом 1949 года оказались соседями семьи
Сергея Дмитриевича Родичева, тогда заместителя министра лег
кой промышленности. Сергей Дмитриевич (это выяснилось
много позже) со школьных лет дружил с оператором Валенти
ном Ефимовичем Павловым, который работал на «Мосфильме»
со знаменитым Пырьевым. Видимо, по совету Павлова Дима
поступил во ВГИК. До этого он учился на филфаке заочного от
деления университета. Подростком Дима заболел костным ту
беркулезом и несколько лет пролежал в гипсе. Лежачим он был
и в то лето в Кратове, когда мы познакомились. Каким счастьем
было для нас с Андреем увидеть его через некоторое время
в Москве уже на ногах!

[belkafoto.livejournal.com]

Дима знал об актерском увлечении Андрея, понимал, что он
достаточно образован и начитан, и посоветовал Андрею посту
пать на режиссерский факультет. Кстати, по рекомендации Ди
мы весной 1954 года Андрей попал на съемку в учебную студию
ВГИКа, где сыграл роль капитана баскетбольной команды, а я
стала подрабатывать моделью (тогда это называлось «актриса
по вызову») в учебной фотостудии.

[belkafoto.livejournal.com]

Наш папа близко к сердцу принял известие о решении Анд
рея. Волнений было много. Папа обратился к знакомым, имею
щим отношение к кино. Написал (или позвонил?) Виктору Бо
рисовичу Шкловскому. Шкловский, который любил папу и вы
ручал его в трудные минуты (во время войны помог перевезти
его в московский госпиталь), направил нас с Андреем к челове
ку со знаменитой фамилией Бендер, который работал во ВГИКе,
кажется, ассистентом-преподавателем. «Направил нас», потому
что и я собралась поступать, конечно же, на актерский факуль
тет. Поразительно, что Андрей одобрял мое намерение, хотя
невооруженным глазом было видно, что я абсолютно лишена ак
терских способностей и до неприличия застенчива. Дома я пе
ред бабушкой с воодушевлением читала отрывок из «Отрочест
ва» Толстого («Солнце склонялось к западу и косыми жаркими
лучами невыносимо жгло мне шею и щеки...») и монолог Татья
ны («Я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана...»),
а на экзамене, оказавшись перед комиссией, состоявшей из
большого числа взрослых серьезных людей, пробормотала что-
то вроде извинения и с позором ушла.
Итак, мы пришли к Александру Александровичу Бендеру до
мой, и он беседовал с нами о наших вкусах и интересах, гово
рил, какими будут экзамены и как надо к ним готовиться.

[belkafoto.livejournal.com]

Написал папа и другому своему знакомому, Ростиславу Ни
колаевичу Юреневу, который с 1939 года преподавал во ВГИКе
историю кино. В ранней юности Юренев писал стихи, и позна
комились они в какой-то поэтической компании. Однажды папа
навязал Славу Юренева в провожатые нашей маме, беременной
Андрюшей, а сам остался «шляться с друзьями», как она говори
ла. Маме пришлось вытерпеть этот поступок папы, но Юренев
чувствовал ее недовольство. Они ехали на трамвае в Горохов
ский переулок, и мама была, как вспоминает Юренев, вежлива,
но неразговорчива.
И вот теперь папа пишет письмо Ростиславу Николаевичу.
«Дорогой Славочка!
К тебе придут мои дети: который мальчик — Андрей, кото
рая девочка — та Марина. Очень прошу тебя, мой дорогой, пого
ворить с ними и помочь им, чем ты можешь, советом. Делом
и доброй волей: они метят в ГИК.
Милый мой и хороший, прошу тебя, не откажи мне, по
моги им устроиться в институт — они оба хорошие и способ
ные дети. Я, их бедный родитель, не нахожу в себе умения
и силы, чтобы помочь им попасть в ВУЗ и рассчитываю на
твою дружбу. Вызови их на откровенность, и тогда ты уви
дишь, какие они славные. Пожалуйста, сделай для них то, что
мог бы сделать для меня. Кланяюсь Тамаре. Приезжай в Голи-
цыно.
Любящий тебя Арсений Тарковский»^

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то в это мучительное для всех нас время (мы с мамой ви
дели, что происходит с Андреем, хотя стихов этих еще не зна
ли), доведенный почти до безумия Андрей уезжает к папе в Голи-
цыно и оставляет дома записку для Ирмы. И она впервые прихо
дит в наш дом, за этой запиской.
Удивительно, как запоминаются на всю жизнь какие-то эпи
зоды, и, видимо, не случайно запоминаются. Эта сцена стоит
у меня перед глазами. Она пришла, когда и мама, и я были дома.
Села у овального стола, стоявшего в первой комнате у окна. Ma-
236 Марина Тарковская
ма передала ей записку Андрея, и она ее при нас прочла. На ли
це Ирмы Рауш ничего не отразилось, никаких комментариев не
последовало. Все то время, что она провела у нас, во все время
нейтральной беседы об институтских делах, все эти пятнадцать-
двадцать напряженных для всех нас минут она машинально кру
тила Андрееву записку, скручивала ее в трубочку, раскручивала,
снова скручивала бессознательными движениями своих осто
рожных пальцев. А потом встала, сказала «до свидания» и ушла,
а записка нашего Андрея осталась лежать на столе в виде скру
ченной трубочки. Мама, кивнув на записку, произнесла то, что
было ясно и без слов: «А ведь она его не любит», разорвала бу
мажную трубочку на мелкие кусочки и выбросила в свою пепель
ницу-раковину, стоявшую у стола на подоконнике...

[platonicus.livejournal.com]

\\\не «жаворонок», а «жаворонок»
не жАворонок, а жаворОнок?

жаворОнок?

[belkafoto.livejournal.com]

Да. Забавная трактовка.

[belkafoto.livejournal.com]

Но как страшно видеть тебя на этой доске! Какой ты худой,
изможденный. Я не знала тебя таким.
Вот ты пришел к нам на Щипок, это 4 апреля 1955 года,
день рождения Андрея. Убогая обстановка, скромное застолье.
Друзья Андрея, моя школьная подруга.
О тебе я уже слышала восторженные рассказы брата, и те
перь ты сидишь за столом прямо напротив меня, спиной к вход
ной двери. И ты мне очень нравишься. Нравишься тем, что не
болтлив, что, не вступая в общий разговор, вглядываешься ис
подволь в лица, прислушиваешься к говорящим. Нравится твое
скуластое лицо, узкие глаза, красивые губы. Ты напоминаешь
мне Мартина Идена, моего любимого героя. И я могла бы в тебя
влюбиться, но сердце мое, увы, занято другим.
Но вот моя школьная подруга вздумала вдруг уходить домой.
И я прошу тебя проводить ее до остановки в надежде на продол
жение вашего знакомства. Ты быстро вернулся и был чем-то сму
щен. «Понимаешь, — рассказал ты Андрею, — я ее к забору прижал,
хотел приобнять, а она мне пощечину влепила». Думаю, что эта
моя подруга жалела потом о своей тогдашней неприступности...

[belkafoto.livejournal.com]

ко этажом ошибся и нарвался на Розу...
Наверное, мой вид — халатик и косынка — спровоцировал
тебя на откровенность, да и пришел ты немного «под хмель
ком». И я узнала, что... «Почему же ты мне раньше этого не ска
240 Марина Тарковская
зал? Ведь ты мне тоже нравился», — ответила я, не очень пове
рив твоему признанию. «А я не смел», — ответил ты. Ох уж эти
комплексы... Думаю, что именно они и развели тебя с Андреем...
Потом пришел мой муж Саша, и вы сидели за столом и вы
пили все, что было в доме, и пошли купить еще. Пьяный ты был
тяжел, никак не мог успокоиться и заснуть. Утром, когда вы еще
спали, я ушла на работу.
Вот, собственно, и все. Потом, я слышала, ты пить пере
стал, только работал, работал.

[belkafoto.livejournal.com]

И беда пришла. Сначала до меня доходили неопределенные
слухи о болезни Андрея, потом они стали конкретными, а в ян
варе восемьдесят шестого выпустили к Андрею сына — «в виде
акта гуманизма». Смертельная болезнь его уже стала очевидной
и для советских начальников.
О состоянии Андрея я узнавала от дочери его жены. «Все хо
рошо, на снимках не обнаружили ни одной раковой клетки».
Но я знала, что «хорошо» быть не может.
Я дала телеграмму в ЦК на имя Горбачева с просьбой разре
шить мне выехать во Францию «в связи с тяжелой болезнью мое
го брата». Уже идет «перестройка», но страшная система работа
ет четко. Мою телеграмму пересылают в ОВИР, и его сотрудница
объясняет мне, что «к командированным за границу» выезд род
ственников они не оформляют.
Но через полгода им все-таки пришлось «оформить» нам вы
езд — на похороны. Оказывается, все можно сделать за один день...

[belkafoto.livejournal.com]

Ларису я увидела через стеклянную стену у выхода из аэро
порта. В пальто из черной ткани с блестящим отливом, она, по
дойдя к этой стеклянной стене, каким-то подчеркнуто театраль
ным жестом — сверху вниз — провела рукой по стеклу. Думаю, что
она была обрадована, увидев свою дочь, для которой приезд на
похороны был, конечно, печальным, но все же поводом выехать
из СССР, чтобы остаться за границей. Нас Лариса не ждала, пото
му что в списке родственников, поданном ею в советское посоль
ство, наших имен не было. Не было также имени папы, который
поехать на похороны все равно не мог из-за очень плохого здоро
вья. Об этом списке я узнала позже, а сейчас, при встрече, я обня
ла и поцеловала Ларису. Я испытывала к ней чувство сострадания
и думала, что случившееся может сблизить нас.

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, как мы вошли в квартиру на первом этаже большого до
ма на улице Пюви де Шаванн. Это была квартира продюсера
Анатоля Домана, вернее, одна из его квартир, которую он пре
доставил Андрею с женой еще во время его болезни. Я ничего
этого не знала, когда входила в светлую комнату, где на серванте
стоял красивый букет сухих цветов. В комнате еще не было мно
голюдно. Большой стол, на котором были расставлены какие-то
закуски, уже был готов к приезду родных Ларисы. Открывалась
бутылка с шампанским, а посреди стола в прозрачной хрусталь
ной посуде лежала горой и светилась оранжевым светом крас
ная икра.
И неуместное в этой ситуации шампанское, и эта ваза с ка
кой-то очень крупной, «заграничной» икрой, и слова Ларисы,
что всем нам завтра надо будет пойти в парикмахерскую, чтобы
выглядеть прилично на похоронах, весь этот неуместный
и странный мусор я отметала от себя и все вглядывалась в лицо
Ларисы, все старалась найти в нем что-то родное, близкое, все
старалась понять, за что, за какие, может быть скрытые, незна
чительные, незаметные черточки и проявления смогла бы я те
перь ее полюбить.

[belkafoto.livejournal.com]

Ночевали мы в гостинице «Мерседес», неподалеку от дома,
где жила Лариса. Гостиницу, наверное, оплачивало Госкино,
во всяком случае, не мы. У нас почти не было денег. Симпатич
ный представитель «Совэкспортфильма», который нас опекал
в Париже, снял нам приличную гостиницу, но она была далеко
вато от квартиры Ларисы. И по ее настоянию для нас были сня
ты номера в ближайшей гостинице. Эта «Мерседес» была очень
плохонькая гостиница, какая-то затертая, с грязными шторами
на окнах. Да какая была нам разница! Мы только ночевали там,
а утром приходили на улицу Пюви де Шаванн, в квартиру, где
жила Лариса.
Там мы познакомились с приятельницей Ларисы, дамой по
имени Кристиана Бертончини. Она приехала из Германии. Кри
стиана почему-то ходила по квартире босиком. У нее были длин
ные пышные светлые волосы и милая улыбка. Кристиана дейст
вительно была обаятельной. (Как я узнала позже, это она по за
данию Ларисы Павловны вычеркивала из готовящегося в Герма
нии первого издания дневников Андрея нежелательные име
на — папы, Сени, первой жены Андрея, мое.)

[belkafoto.livejournal.com]

Люди все приходили, на креслах, на кроватях росли горы
одежды. Вот я сижу рядом с незнакомой женщиной. Она невы
сокого роста, с хрипловатым голосом. Меня раздражает ее осо
бенность — она курит не переставая, закуривая одну сигарету от
другой. Небольшая комната заполняется дымом. Бог со мной,
но мой бедный муж — астматик. И я очень деликатно говорю не
знакомой даме, что нельзя так много курить, что это вредно,
в общем, несу общеизвестную чепуху. Но вот Лариса предлагает
этой заядлой курильщице погулять с нами и показать нам Па
риж. Боже мой, еще одна прогулка!
Но мы одеваемся и идем гулять. Я «гуляю», слушаю объясне
ния нашего гида. Да, тогда я уже знала имя нашей спутницы, Ла
риса называла ее Наташей и, если я не путаю, даже посылала ее
в магазин за вином. Во время прогулки я задаю ей какие-то ду
рацкие вопросы, вроде: не скучает ли она по России, не забыва
ют ли ее дети русский язык. И на все мои «провокационные» во
просы Наташа терпеливо отвечает.
Много позже, уже в Москве, я узнала, что нашим гидом по Па
рижу была известная поэтесса Наталья Горбаневская, имя кото

рой для меня всегда было симво
лом бесстрашия и мученичества.

[belkafoto.livejournal.com]

Вечером сидим за столом
у Ларисы. Пришли важные
особы, солидный пожилой гос
подин и красивая дама в рос
кошном норковом берете,
с бриллиантами в ушах и на паль
цах. Русские и тоже эмигранты.
И меня они тоже раздражают.
Вот они-то и уговорили Андрея
остаться, действовали заодно
с Ларисой, которой очень хоте
лось жить за границей. Ларисе
нет дела до того, что ее желание
остаться за границей погубит Ан
дрея, испортит жизнь его стар
шему сыну, лишит папу возмож
ности печататься. Я была увере
на, что Андрей решил заявить
о своем невозвращении под силь
ным нажимом. (Тогда я еще не
знала, что день пресс-конференции, на которой им было сделано
заявление о невозвращении, он назовет «самым отвратительным
днем в своей жизни».)

[belkafoto.livejournal.com]

Вот с такими чувствами я сидела за столом в квартире на рю
де Шаванн. Красивая дама в бриллиантах, видимо, привыкла
царствовать. Она говорит громким голосом, а ведь собрались
все по поводу смерти моего брата. Куда-то испарились моя дели
катность и застенчивость, мной руководила только боль за Анд
рея. И я говорю: «А почему вы так громко разговариваете?» Да
ма опешила от моего хамства, но быстро нашлась: «А я всегда
так разговариваю! Я вообще хабалка!»
Красивая дама в бриллиантах оказалась знаменитой певицей
Галиной Вишневской. Через несколько дней, уже после похорон,
она пригласила всех родственников Андрея к себе на обед. Она
была по-царски великодушна и не подавала виду, что помнит мое
замечание. Рядом со мной за столом сидел солидный господин,
который приходил с Вишневской на рю де Шаванн. Это был Вла
димир Максимов. Он сказал мне: «Я дико тоскую по России.
С первым поездом вернусь, когда будет возможно, приползу!»
Галина Павловна показала нам свою квартиру, построенную
как Площадь Звезды — центральная комната, а вокруг боковые.
Ее мужа, Мстислава Ростроповича, не было дома, сразу после
похорон Андрея он уехал на гастроли.

[belkafoto.livejournal.com]

а следующее утро после похорон мы — Саша, Арсений,
сын Андрея, и я — должны были снова поехать на кладбище
в Сент-Женевьев-де-Буа. Поездка несколько задержалась. По ка
кому-то странному стечению обстоятельств все четыре шины
автомобиля нашего сопровождающего оказались проколоты.
Прямо какой-то детектив! Однако спустя час мы все-таки выеха
ли из Парижа. Нам очень не хотелось встретиться на могиле
с вдовой, но она там не появилась.
Вечером на рю де Шаванн в присутствии всех родных Ла
риса устроила чтение другого, уже «материального», завеща
ния Андрея, в котором все его наследство передавалось ей,
вдове. Сама процедура оглашения завещания напоминала дур

ной спектакль, безвкусную пародию на добропорядочное бур
жуазное семейство, тем более что нам и в голову не приходи
ло думать о каком-либо завещании. Было оскорбительно ви
деть торжествующее лицо Ларисы, когда в комнате находи
лись оба сына Андрея, ни словом не упомянутые в завещании.
И не отпускала боль за Андрея, за ужас его последних месяцев
жизни...

[belkafoto.livejournal.com]

А потом известие о его болезни и потрясение — Толи не ста
ло...
Сейчас появились воспоминания с осуждениями в адрес
Андрея. Навестил больного Солоницына только один раз
и больше не появлялся. Да, это так. Не был Андрей добрым са-
марянином. Уж таким он родился. Ему было больно видеть
умирающего Толю, и он избегал тяжких ситуаций, когда надо
было бодрым голосом говорить у постели умирающего: «Ниче
го, Толя, мы еще поживем». Да, жестоко. Но и Андрей испил
свою чашу...
И заливает свет сцену театра, и встает поверженный Гам
лет, и протягивает руку в смертельной испарине и своему врагу,
и своему другу... Смерть примиряет всех.

[belkafoto.livejournal.com]

Но по
чему же мама на обеих фотографиях отрезала его изобра
жение? Я знаю, что когда-то она была сердита на Аркадия за
то, что он слишком часто уводил папу из семьи в богемные
компании. Но вряд ли мама из-за этого могла так расправить
ся со Штейнбергом. Не такой она была человек.
Ответ на свои недоумения я нашла в одном из маминых писем
военного времени. Сообщая папе на фронт семейные новости, она
пишет, что муж ее двоюродной сестры «там же, где был Аркадий
Ш.». А муж тети Шуры был арестован во время войны по доносу про
вокатора и сослан в Воркуту. Значит, Аркадий Акимович был тоже
сослан!*
Вот тогда, когда в первый раз забрали Аркадия, мама и унич
тожила для безопасности его изображения.
Жили в страхе. Помню «топтунов», которые даже в силь
ный мороз стояли вдоль Арбата — мы с мамой часто бывали там
у ее подруги. Когда мы подходили к такой фигуре в темном стан
дартном пальто, мама потихоньку прижимала к себе мою руку
и шептала: «Говори тихо!»
Аркадий Акимович вернулся из лагеря и был реабилитиро
ван в 1955 году. Но их с папой дружба распалась из-за случая,
спровоцированного недобрыми людьми.

[belkafoto.livejournal.com]

В большой коричневой тетради стихов 1941—1945 годов
под стихотворением «Соберемся понемногу...» нахожу папину
подпись: «5 авг. 1932 года — день смерти М. Г. Ф.».
Мне уже известно из стихов, что М. — это Ее имя, Мария.
Что скрывается под остальными инициалами, я узнала, приехав
в родной город папы, в Кировоград (бывший Елисаветград).
Там все разрешилось, совпало, встало на свои места.
Там знали ее, Марию Густавовну Фальц.
Была она старше своих друзей — Юры Никитина, Коли Ста
ниславского, Миши Хороманского, братьев Федоровских, Асика
Тарковского. Фальц ровно три дня была замужем за офицером
по фамилии Колобов, который участвовал в войне четырнадца
того года, а потом в Гражданской — на стороне белых. Мария Гу
ставовна не знала, что с ним сталось. Не имея от него вестей, она
все-таки надеялась, что он не погиб, а уехал в эмиграцию. Каким-
то чудом Мария Густавовна осталась жива, несмотря на то что
она и ее родные были признаны революционным трибуналом

[belkafoto.livejournal.com]

13 декабря 1943 года под городом Городок Витебской области Тарковский был ранен в ногу разрывной пулей. В условиях полевого госпиталя у него развилась самая тяжёлая форма гангрены — газовая. Его жена, Антонина Бохонова, с помощью друзей получила пропуск в прифронтовую полосу и привезла раненого мужа в Москву, где в Институте хирургии профессор Вишневский произвёл ему шестую ампутацию[17]. В то время, когда он находился в госпитале, его мать умерла от рака, так и не узнав о несчастье, постигшем сына. В 1944 году Тарковский вышел из госпиталя. Для него наступила новая жизнь, к которой он с трудом приспосабливался. За ним самоотверженно ухаживала его вторая жена, Антонина Бохонова, навещали друзья, его первая жена, Мария Ивановна, и дети.

В 1944 году Тарковский познакомился с переводчицей Татьяной Озерской, ставшей в 1951 году его третьей женой[11].

[belkafoto.livejournal.com]

Так было и в тот день 1955 года, только дома почему-то, кро
ме меня, никого не было.
Папа пришел радостный, возбужденный, наскоро меня по
целовал и сразу же стал рассказывать новость. Он вступил в жи
лищный кооператив и только что был на собрании пайщиков.
Дом, в котором у него с Татьяной Алексеевной будет квартира,
должен строиться рядом со станцией метро «Аэропорт» на Ле
нинградском шоссе.
Папа достал из кармана бумажник, из него — сложенную
«синьку», положил ее на стол и разгладил ладонью.
— Смотри, — сказал он. — Вот план квартиры. Здесь, — он
показал на самую большую комнату, — будет жить Татьяна
Алексеевна и одновременно будет столовая. Рядом, вот здесь,
мой кабинет, он же спальня. Вот коридор. Направо от него —
вход в кухню. Видишь косую черточку? Это дверь. Вот это —
ванная комната, а это — место, куда король ходит без свиты.
Смотри дальше! Здесь кладовка, а налево маленькая комнат
ка, видишь, я ставлю крестик... Здесь будешь жить ты, доня
моя! Ты представляешь, солнышко, как нам хорошо будет
вместе!

[belkafoto.livejournal.com]

Вот это было для меня главной неожиданностью. Я сжалась;
я знала, что ни за что не расстанусь с мамой, с бабушкой, с Анд
реем. К тому же папа, увлекшись, совсем забыл о существовании
Алеши*, сына Татьяны Алексеевны, но я-то понимала, что ему
тоже должно найтись место в новой квартире.
Но папа был так счастлив от мысли, что я буду жить у него,
что я не возразила ему, и мое молчание он принял за согласие...
Прошло два года, и летом 1957 года папа переехал на новую
квартиру, в тот самый первый кооперативный писательский
дом на 2-й Аэропортовской (потом улица Черняховского), где
жили Андроников, Галич, Светлов, Симонов и другие писатели.
Дом был весьма респектабельным — с лифтами и с чистыми
подъездами, в которых сидели вахтерши. Они спрашивали, в ка
кую квартиру ты идешь. Однажды вахтерша, узнав, что я иду
к Тарковским, сказала: «А, да-да! Они говорили, что домработ
ницу ищут».
Папина квартира мне очень нравилась. Там было много
солнца, а стены выкрашены по заказу папы светлой краской —
в большой комнате чуть желтоватой, а в папиной — розовато
жемчужной

[belkafoto.livejournal.com]

Папа умел создать у себя красивый уют, который и Андрей,
и я особенно ценили, ведь мама была совсем равнодушна к быту,
да и денег лишних у нее никогда не было.