старых индюков жалко

[arbeka]

«Я бы давно ушла, – писала она, – да старых индюков жалко».

"В апреле 18-го года мама получила следующее извещение из Смоленска: «Сообщаю Вам, Елена Михайловна, что на основании основного закона о социализации земли бывшее Ваше имение подлежит распоряжением Вяземского уездного комиссариата земледелия между трудовым крестьянством, что Вы скоро увидите сами. 1918 г. 18 апр. Н.П….» (подпись неразборчива).

Что должно было быть сделано между трудовым крестьянством, осталось невыясненным, но трудовое крестьянство так и не получило Ларина. Мама съездила в Вязьму и сумела доказать, что из такого культурного, хотя и небольшого, имения надо сделать совхоз, т. е. казенное имение. Там впоследствии держали молодой скот, а в гейденовском Крюкове крупный. Там еще долго жила наша бывшая горничная Моника как специалист по птицеводству и кучер Дёма.

Дёма был поэтом в душе. Как-то я с ним возвращалась от соседей. Была тихая лунная ночь. «Ночь-то какая благодатная», – вздохнул Дёма.

Моника жила у нас очень долго. Она была из Вильны. После смерти отца в 12-м году мама стала жить круглый год в деревне, Моника осталась с ней. Однажды она мне написала, жалуясь на несправедливости и тяжелый мамин характер: «Я бы давно ушла, – писала она, – да старых индюков жалко». Индюки птица нежная, но Моника их выхаживала и выращивала замечательно. По Ларину всегда прогуливалось несколько индеек с огромными выводками. Позже, уже после отъезда матери из Ларина, крестьяне пытались поджечь имение, надеясь, что, если будут сожжены все постройки, совхоз будет уничтожен и земля перейдет к ним. Сгорело два сарая на окраине, и это, конечно, не привело ни к чему. Так было сожжено очаровательное имение Рагозное[180] (Шагаровых) с домом с колоннами, типичной постройкой начала XIX века. Он был построен из дуба и горел чуть ли не месяц.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

1931

9 марта. Мои разговоры с Аленой кончаются обыкновенно полным моим посрамлением. Я ей читала «Бориса Годунова». Полный восторг. За ужином она меня спрашивает: «Кто был во Франции, когда у нас был Борис Годунов?» Я запинаюсь, плохо вспоминаю. Алена: «Я думаю, что, вероятно, эти скверные короли Henri IV et Charles IX. А как приходится Henri IV – Генриху III?» Я: «Думаю, что двоюродным братом…»[320] – «Ну, мама, я совсем не могу с тобой разговаривать – ты ничего толком не знаешь!!» Только бы Бог дал ей здоровья. Мне нравится в ней то, что она во всяком вопросе смотрит в корень и желает все знать à fond[321]. Историю она любит, и все ее интересует. Причем ей всегда хочется иметь понятие об общем состоянии всемирной истории. Ее постоянный вопрос: а что в это время было во Франции? А в Англии? И моих приблизительных знаний совершенно не хватает. Итак, я уже изучила историю Англии для нее. Вася же полная противоположность. Его вообще ничто не интересует. Ни история, ни литература, ни математика, он за все хватается, когда его кто-нибудь натолкнет, и тотчас же охладевает. Он пессимист и занят только собой, Алена жизнерадостна и интересуется всем. Странно это. Что-то будет из них? По-настоящему в нормальное время надо было бы Васю по окончании школы предоставить самому себе и дать ему самому выбиться на дорогу. А то он все еще считает себя ребенком: «Мальчику даже брюк не могут купить», «я сын композитора» и т. д. И все чего-то ему недоделали, чем-то он обижен. Тяжелый характер и совсем беспомощный. У него есть способности к рисованию бесспорные, но ни любви, ни увлечения, ни упорства нету. Ужасно меня беспокоит его будущность.

[belkafoto.livejournal.com]

Боже мой, зачем я только вышла замуж, народила больных детей, дать им ничего не могу, семья мне ничего не дала, кроме горя. Сейчас я думаю, что если уж судьба меня обратно бросила в Россию (несуществующую), то, вероятно, для того, чтобы спасти Юрия, ввести его в оглобли, а как это трудно, дать ему возможность закончить свои вещи, творить, а не болтаться в театральной грязи.

Юрий и Вася одно и то же. И про того и другого можно сказать: молодец на стадо овец, а на молодца и сам овца. Беспомощные, недальновидные, слабохарактерные.

Тяжело, тяжело, тяжело. Видеть не могу сытых и глупых Пельтенбургов. Ездят ежегодно на три месяца за границу, сейчас объехали Германию, Францию, Италию, Голландию, и нам, дурачкам, говорят: «Ах, там скучно, у нас здесь веселее». Миллионы высасывают из русского леса – паразиты – и: «Ах, в Париже театры неинтересные». Для таких дур все неинтересно. Поехала прошлым летом на археологические раскопки свайных построек на Онежском озере[325]. Поехала и до каких бы то ни было раскопок соскучилась и вернулась к Генриху. А ну их. Но неприкрашенная сытость и отсутствие всякой любви к России меня выводят из себя.

Страшно беспокоюсь за Елену Ивановну <Плен>. Неужели же ее опять арестуют? В этом маленьком существе такой крепкий дух. Какое издевательство.

[belkafoto.livejournal.com]

Лето прошло для меня бесплодно. Мне безумно хотелось рисовать, раза два удалось, вставши в 6 часов утра, сходить в парк, порисовать – и только; усталость невероятная. Домашнее хозяйство – это какой-то спрут с десятками щупалец. А у нас, в связи с огромным интересом, который все проявляют к работе Юрия, делается открытый дом, часто гости, а я почти одна. Я просто бездарна и не умею себя обставить хорошо.

Летом в доме Елены Ивановны жили Валентина Андреевна <Щеголева> с Анной Ахматовой, Радловы (Николай) и Ходасевич. Всякую свободную минуту я бежала к Валентине Андреевне, которую мне бесконечно жаль. Ахматова, которую я так близко увидала и узнала впервые, редко обаятельный человек. Я часами могла говорить с ней, любуясь ее тонким, нервным лицом[335].

[belkafoto.livejournal.com]

23 марта. 17-го мы со Старчаковыми поехали на торжественный банкет по случаю пятнадцатилетия «Известий»[347]. Все торжество с речами и делегациями состоялось в Большом Драматическом театре, где шел «Разлом»[348]. Мы приехали туда к концу, чтобы быть доставленными оттуда на машине в Деловой клуб[349]. Ужин, в особенности закуска были роскошны, в особенности по теперешнему положению. Салаты оливье, заливная рыба, икра, индейка и т. п. Было три длинных стола. За нашим была интеллигенция, главным образом еврейская, журналисты. За средним сидели какие-то молодые люди с абсолютно неинтеллигентными лицами, какими-то нависшими лбами, мясистыми губами. Я не могла понять, кто это такие, мой сосед, М. Слонимский, тоже недоумевал. Тот стол был возглавлен главным редактором Гронским. Оказалось, что тот стол – это Ленинградский Совет! Они дули водку, пели частушки (неидеологические), чувствовали себя героями.

[belkafoto.livejournal.com]

Юрий обедал с Толстым у Горького, и Толстой стал рассказывать, что вот-де какое мы пишем либретто для комической оперы, на что Горький заметил, что он это читал у Сельвинского. Получился конфуз пренеприятный. На другой день Юрий зашел к Толстому и застал его с интервьюером, которого затем корректировал бывший тут же Старчаков. Интервьюер ушел, и Алексей Николаевич разбушевался: «Что же это такое, говорят, что это сюжет Сельвинского. Я не хочу четвертый раз идти под суд за плагиат!» («Бунт машин», «Заговор императрицы» и еще что-то[352].) Волновались они очень, пока Юрий не надоумил их написать письмо в редакцию, что опера пишется на тему повести Старчакова, вышедшей в 30-м году[353].

Весь этот сюжет с написанием А.Н. Толстым и А.О. Старчаковым либретто для оперы Д. Шостаковича, которую планировалось представить в Большом театре в юбилейные дни 25-летия Октябрьской революции, проясняют материалы, найденные и атрибутированные О. Дигонской в архиве Шостаковича в Государственном центральном музее музыкальной культуры им. М.И. Глинки и в архиве А. Толстого в Институте мировой литературы. В основу будущей оперы, получившей наименование «Оранго» (сохранился написанный Шостаковичем пролог), легла повесть Старчакова «Карьера Артура Кристи» (ее публикация не выявлена) – сохранились написанные рукой Толстого развернутый сюжет и фрагмент либретто. Сохранилась и другая совместная работа Толстого и Старчакова этого же времени: составленный 30 мая 1932 г. сценарный план оперы «Сын партизана». См.: Дигонская О. Неоконченная опера «Оранго»: тема, сюжет, либретто // Музыкальная академия. 2008. № 3. С. 67 – 84.

[belkafoto.livejournal.com]

22 июля. Мне невероятно скучно, тоска невыносимая. Отчего это? Конечно, главная причина этой мучительной тоски – полное одиночество. Моя жизнь как разбилась раз, так и осталась разбитой. И Юрий ничего не хочет сделать, чтоб мне было легче. Более неблагодарным, может быть, будет еще Вася. Обставлен Юрий дома идеально, малейший каприз выполняется, я ему разыскиваю литературные материалы для «Декабристов», сочиняю и пишу целые сцены, и отношение за это как к плохой прислуге. Окрики. Вся беда в том, что я органически не могу не заботиться и не баловать в темную голову окружающих меня людей. И это баловство их деморализует.

И если бы окружающая жизнь могла бы что-нибудь давать, чтобы вознаградить за семейное одиночество. Ничего, кроме постоянного ощущения тюрьмы, ощущения мыши под когтем кошки и этих высоких серых непроницаемых стен Всероссийской тюрьмы. Я не понимаю, как могут люди принимать всерьез эту тюремную жизнь, базировать на ней свое благосостояние, равняться по ней, – это не укладывается в моем мозгу.

Это нищенская жизнь зулусов, папуасов. Как дикие негрские племена тащили белым золото и слоновую кость за побрякушки и водку, так наши обыватели стоят в очереди перед магазинами Торгсина и выменивают свои кресты, кольца, браслеты и всякий золотой лом на советское барахло, бракованное трико (рассказ Ю. Л. Вайсберг) и масло. Я не могу без стыда проходить мимо этих магазинов, где своим гражданам надо покупать на чужую валюту.

[belkafoto.livejournal.com]

Мария Федоровна Андреева живет в клоповнике и обратилась к Горькому с просьбой о квартире. Тот велел Крючкову дать ей ордер на квартиру в Доме Советов. Крючков же дал ордер кому-то другому [своим родным], Горький узнал об этом на другой год. Когда той же М.Ф. понадобилось ехать лечиться на Кавказ, Горький сказал Крючкову: «Дайте ей побольше денег», – Крючков дал М.Ф. 500 рублей, сумма по теперешним временам смехотворная. Крючков, бывший любовник М.Ф., человек, которого она вывела в люди, вывезла за границу. Тогда, когда она стояла во главе Театрального отдела, Крючков заведовал делами отдела, и мне постоянно приходилось с ним сталкиваться по поводу организуемого мной Кукольного театра. Надо было мое упорство, чтобы добиваться от него чего-либо. С Е. А. Янсон же делалась истерика.

В 19-м году, когда я создавала Кукольный театр, по всем делам надо было обращаться к Крючкову. Мне нужен был матерьял для кукольных костюмов. Обратилась к Крючкову: «Зачем вам матерьял, вас пять женщин, режьте свои юбки», – сказал Крючков. Когда мне что-нибудь было от него нужно, я приходила три дня подряд, на третий добивалась своего. Крючков говорил: «Хорошо, хорошо», – и подписывал нужные бумаги. Тогда ему было лет 30 – 28 на вид, свеженький, курчавый, румяный, с жемчужными зубами, он пленил стареющую Марию Федоровну. Так они и уехали за границу, Мария Федоровна с ним, а Горький с баронессой Будберг, рожденной графиней Бенкендорф. Непролетарские вкусы у него по части женщин.

А Мария Федоровна большая умница, и с ней было приятно иметь дело

[belkafoto.livejournal.com]

Жизнь сейчас так ужасна, так тяжела матерьяльно, что хотелось бы хоть крупицу тепла дома, в семье, видеть хоть крошечное участие.

Летом, в июле, я решила сбежать на несколько дней из дому. В заговоре были Аленушка и Лиза. Сказав Юрию и Васе, что я еду в город дня на два, я пошла якобы на вокзал. Затем задними ходами пробралась в комнату Елены Ивановны. Сама она была на юге, в отпуску. Лиза присылала мне с Аленой еду, и я проблаженствовала дня три. Аленушка приходила, мы с ней веселились, побег мой был окружен тайной, она была заговорщицей, что делало игру вдвойне интересной. [Занимались шарадами, на которые она была великий мастер.]

[belkafoto.livejournal.com]

21 февраля. Сейчас новая язва египетская[394] – парилки[395]. Д-р Охотский был ареcтован и просидел 8 дней в парилке [по болтливости своей он рассказывал, что у него есть дареные золотые портсигары и другие ценные вещи. Этого было достаточно, чтобы попасть в парилку. Все у него забрали, а он вернулся с распухшими ногами и лежит]. На него донесли, что у него была своя санатория под Москвой. Следователь страшно грубо с ним обращался. Санатория была у его дальнего родственника. «Это все равно, у вас должно быть золото, у вас большая практика». – «Да, но кто же будет теперь платить мне золотом, когда в торгсине пятирублевый золотой стоит больше ста рублей? Мне не хватает заработка, и я продаю вещи». – «Какие?» – «Шубу жены продал в госторг». – «Почему в госторг?» – «Я старый человек, и мне стыдно идти на рынок продавать шубу». Остальные вопросы были так же нелепы. В комнате в 10 метров было пятьдесят человек, и там же параша, до которой почти невозможно было дойти из-за тесноты. У него за все время не действовал желудок, открылась язва в желудке. Сидели Лапшин, Рожанович, даже Анна Богдановна.

Уж из-за этого одного, из-за этих пыток для вымучивания золота и денег наша власть не имеет никакого будущего.

[belkafoto.livejournal.com]

е забыть бы рассказ о матери Щекатихиной, о том, как «октябрили» сына Сокольникова, женатого на Щекатихиной, сестре Александры Васильевны, октябрил сам Ленин, опуская ножки новорожденного в большую вазу с шампанским[397]. Жили они в Кремле, икру и прочее привозили бочками. Бабушка как-то в кухне и разговорилась: «Награбили, а теперь и обжираются». Слова донесли, и Mr Сокольников попросил старушку Щекатихину выехать от них, обещая помогать ей деньгами. Никогда больше она не получила от него ни гроша. Жила у Александры Васильевны и сама рассказывала этот факт Василию Порфировичу Тимореву.

[belkafoto.livejournal.com]

18 марта. За что мне такое горе, за что, за что, за что; зачем взять у меня мою девочку, мое счастье, все мое счастье, мою радость, мое солнце, – все, все, заменившую мне все счастье, которое бывает у других женщин? Аленушка, моя жизнь, дававшая мне такую любовь, которая награждала меня за весь жизненный обман, чудовищный обман, за всю ту веру, которую я принесла в жизнь. Деточка моя, родная моя, тебя замучили, умучили. Мать, у которой ребенок, должна забыть все остальное, должна анестезировать свое сердце, уйти куда-то от всего, а я, подлая, больше думала о своих страданиях, т. е. не думала, конечно, а просто безумно, до физической боли страдала тогда, в Петрозаводске, когда родилась моя Алена. Poor little Alone[403] – так она себя называла – poor little Alone, деточка моя, деточка моя. Нет моих сил писать, нет моих сил жить без тебя, мой ребенок золотой. «Мусенька, ты лучше всех, всех на свете», – сказала она мне накануне смерти.

[belkafoto.livejournal.com]

3 июля. Вчера получили телеграмму от Любы Насакиной (Назимовой) от 30 июня: «Саша скончался сегодня».

Более вопиющей истории, чем мученичество Александра Васильевича Насакина, возмутившее во мне все, что в человеке есть человеческого, я не знаю. Взяло ГПУ мирного обывателя, кристальной честности и порядочности, ни в чем не замешанного и ни к чему не причастного, и раздавило ногтем. За что? При обыске отобрали несколько номеров журнала «Столица и усадьба»[419] и Крестовского «Панургово стадо»[420] и заставили расписаться, что отобрана монархическая литература.

Когда Насакин запротестовал: эти книги продаются у каждого букиниста, – «Не рассуждайте. Направление монархическое!»

На первом допросе, еще до ареста, Насакину сказали: «У вас говорилось об японской интервенции». Он отрицал это.

Вернувшись домой, он рассказал это Любе, и она вспомнила: был у них однажды Поливанов, бывший судейский и еще кто-то. Говорили о трудностях жизни, о голоде и о том, что так дальше тянуться не может. Замолчали. Поливанов потер себе лоб и с искаженным лицом, как будто ему было трудно выговорить слова, сказал: «Будет японская интервенция». Мужчины промолчали, а Люба начала спорить с ним, что этого быть не может. Люба думает, что он провокатор. Первым был арестован Поливанов, и при допросах А.В. следователь все время ссылался на Поливанова. А когда Люба хлопотала о паспорте, комендант милиции раскричался на нее: «Вы посылаете мужу посылки, вы поддерживаете с ним сношения, вы должны с ним развестись». Люба разрыдалась и ответила, что до самой смерти не покинет мужа.

Как далеко нашему «рабоче-крестьянскому» до рыцарства Николая I. Маленькую, безродную модисто

безродную модисточку, француженку Полину Gueble, не жену, а любовницу Анненкова, царь запрашивал через московского губернатора, сколько ей нужно денег на дорогу к жениху, декабристу Анненкову, и прислал 3000 рублей.

[belkafoto.livejournal.com]

«Говорят», что пленум ЦК постановил: закончить уничтожение буржуазного класса[421].

За что арестовали Александра Васильевича? Соседу-гэпэушнику нравилась их комната, ему и другим соседям хотелось выслужиться. Донесли, что у них бывают гости. Вызвали его в ГПУ: «Кто у вас собирается?» – «Никого у нас не бывает, разве кто-нибудь придет на мои или женины именины». – «Нам известно, что на именинах вашей жены у вас было семь человек, – кто такие?» Пришлось назвать. Их всех арестовали, допрашивали и выслали на север (всех арестовали по наговору Поливанова, а дальнейшее докончила Баулер Ксения Аркадьевна). Одна из кузин Любы, Ксения Баулер, старая дева 48 лет, полунормальная (их мать просидела 25 лет в сумасшедшем доме) показала на допросе [24 июля], что она монархических убеждений. На вопрос следователя, не агитирует ли она на службе и в очередях?(!): «Конечно, агитирую, только на службе меня не хотят слушать». Она сказала, что Насакин монархист, был следователем (следователь – враг рабочего класса), тогда как А.В. был секретарем и потом членом суда по гражданским делам. На допросе Баулер воскликнула: «Вот никогда бы я не ожидала, что Насакин заговорщик!» – на что следователь расхохотался и сказал: «Какой там заговор…»

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я вспоминаю Любин рассказ о том, что происходило в Тотьме[422], я ощущаю какой-то холод в мозгу, ужаснее я ничего не слыхала, может быть потому, что рассказано это так просто и оттого так страшно.

Люба приехала в Тотьму 27 июня и застала А.В. еще в живых. Худ он был, как скелет, ссыльных почти не кормили, обращались невероятно грубо.

По дороге где-то пригнали в баню, а верхнее платье отправили в дезинфекцию. Они вышли из бани в одном нижнем белье и долго стояли под дождем со снегом, в ожидании одежды. [Был конец апреля. После ареста выслали по этапу в Вологду, оттуда на станцию Харовскую, потом обратно в Вологду, сказав, что погонят пешком за двести верст. Из Вологды баржей повезли в Тотьму и там свалили всех, их было 300 человек, уголовных и политических, в разгромленную церковь, где они спали на голом каменном полу. Заболел сыпным тифом и умер.]

Люба приехала и пришла в больницу, когда у него начинался кризис. Ее не пустили к нему, а сами пропустили кризис, не поддержали сил ночью, и он сразу стал слабеть. Люба оставляла на ночь коньяк, и сиделки сами его выпивали. Направо и налево надо было давать на чай, чтобы как-нибудь за ним ухаживать, и еще больше после его смерти, чтобы тело его не попало в общую свалку. Пробыв в Тотьме до девятого дня, Люба насмотрелась на жизнь выселенцев. Они все босые, в лаптях или драных сапогах на босу ногу. Голодные, бродят около почты и ждут посылок, а посылки приходят редко или совсем у многих не приходят. Пришел к Любе московский профессор Чернышев. Хозяйка ни за что не хотела его пускать – на нем черная рубашка, вся изодранная, так что сквозь лохмотья видно голое тело, такие же брюки. Он с жадностью

смотрел на хлеб и яйцо, которые увидел на столе. Люба покормила его, и он стал просить у нее костюм Александра Васильевича. Ей рассказали, что на другой же день он его продал, чтобы купить хлеба и еды. Он был весь покрыт вшами. Любе рассказали, что он собирает на себе вшей, сыплет на хлеб и ест, говоря, что это устрицы. От голоду он уже помешался. Жена его сошла с ума, а дочь от него отказалась (тоже российское явление), и помощи нет никакой.

Заработка нет никакого. Месяц тому назад было тайное предписание всех снять с работы (вероятно, в связи с заграничными нареканьями о принудительном труде). Один старый счетовод служил где-то пастухом, и его сняли, после чего через несколько дней он умер. На улицах постоянно видишь валяющиеся трупы умерших от голода, кто навзничь, разметавши руки и ноги, кто уткнувшись лицом в землю. Их ночью подбирают, складывают по нескольку в гробы и везут на кладбище. Люба видела, как их хоронят. Привозят целый воз плохо сколоченных гробов и сваливают в яму, трупы вываливаются, торчат руки, ноги, их лопатами уминают, засыпают землей.

[belkafoto.livejournal.com]

Не так давно утром зашел Попов с Валерьяном и, покатываясь от хохота, рассказывал: «Вчера обедал у Толстых, там был Запорожец, начальник ГПУ с четырьмя ромбами[440], с Авербахом, человеком с лицом, похожим на мочевой пузырь.

[belkafoto.livejournal.com]

1934

1 января. Сегодня Новый год. По-латыни есть пословица, Петтинато переводил ее на французский: toutes blessent, la dernière tue[457] – о минутах. Что принесет этот год; насколько в прошлом году все были подавлены и только говорили о голоде, настолько сейчас все стараются надеяться, что будет лучше. Именно стараются. Я говорю не о нашем круге, артистическом и привилегированном, а о среднем, о мещанстве, рабочих. Все в складчину встречают Новый год. Весь наш двор и Лиза тоже сложились и устроили встречу Нового года у Сидоренковых, купили водки. В парикмахерской только и говорили, что о встрече Нового года. Юрий сегодня утром сообщил, что его звали в Ленарк[458], куда едут Толстые и все, желающие веселиться. Это меня возмутило: у человека 18-летний сын и никакого желания быть с ним вместе, что я ему и высказала. Я днем ушла, а Юрий без меня уехал в Ленинград, обещав Васе устроить и его туда же вместе с ним встречать Новый год. Я вернулась в 4 часа, Вася уже ждал телефона. Весь вечер он пронервничал, ожидая звонка; я выстирала и выгладила ему рубашку, папаша наконец позвонил, что места для Васи нет. Вася был ужасно возмущен. И так капля за каплей скопляется у Васи в сердце страшная обида на отца (он еще ничего не знает о новой возлюбленной, о заячьих амурах, все его человеческие проявления, кроме творчества, – тоже заячьи).

6 января. «Mot»[459] Старчакова: 4-го у нас была Юдина, и я созвала наших детскоселов ее послушать. Сегодня Старчаков мне говорит: «Юдина в этот раз мне гораздо больше понравилась, чем в прежние разы, простой, милый человек. А тогда мне показалось, что она немножко салонная сумасшедшая вроде Пастернака». Пастернак – салонный сумасшедший!

Я очень люблю М.В., сердцем люблю. Она очень, очень молода душой, моложе своих 33 лет, она чиста, наивна и неопытна. Сейчас она стала несколько иначе играть, чем прежде. По-моему, за этот год она сделала огромные успехи в технике, и мне кажется, она сейчас увлечена этими своими неограниченными техническими возможностями. Я ее просила сыграть Шуберта, она не захотела, а прежде она больше всего играла романтиков немецких.

Отрусели люди до последней степени. Толстой дал мне слово поговорить с Запорожцем о Нерадовском, который сидит уже с октября (в Русском музее арестовано 24 человека, в Эрмитаже 20).

[belkafoto.livejournal.com]

13 марта. Юрий играл нам с Васей новую песнь Рылеева на слова Пушкина, я сидела сзади него, видела его профиль. Как он постарел. Мне мучительно жаль его; когда я слушаю его музыку, я забываю все обиды, я вообще забываю наши взаимоотношения, я, человек, страдаю за него, такого слабого, безвольного, нелепого человека, губящего себя и других и, главное, свое дарование. А годы идут, toutes blessent, мгновения, одно за другим, незримо ранят нас. А Юрий упрямо тонет в своих страстях, капризах, неврастении.

[belkafoto.livejournal.com]

Вчера Люся и Юрий Андреевич рассказывали. Когда беременная Гуля Фрице ходила на консультацию, у нее взяли полный большой шприц крови и так же и у других (одна крайне истощенная беременная умоляла, но тщетно, чтобы ее избавили от этого), не для того, чтобы исследовать именно их кровь, а для нужд больницы. Гулин маленький племянник лежал в больнице, его мать пропустили к нему только под условием, что она даст известное количество крови! И это практикуется сплошь и рядом.

[belkafoto.livejournal.com]

2 мая. Нам надо уехать из Детского Села для Васи, и не только потому, что ему трудно, не по силам часто ездить в город, а также от разлагающего влияния дома Толстых. Безделье, дилетантство, благерство и похабничанье – вот во что вылилась для толстовской молодежи их жизнь. И странно это. Алексея Николаевича я знаю с 1908 года, срок большой. Он прекрасный семьянин и только в семье искал любовь. Разврата, распущенности не было никогда. Первый раз он женился 19 лет! Потом была Соня, они разошлись по ее вине. Затем с 15-го, кажется, года Наталья Васильевна. Весь его интерес в ней, в семье, в доме. Самый добродетельный человек, но язык похабный до последней степени, какой-то словесный блуд, который на детей имел самое отрицательное влияние. Митя, ему 11 лет, говорит des énormités[464], не понимая их смысла, вроде таких перлов: он нам третьего дня рассказывал, что оклеили столовую очень яркими оранжевыми обоями – «совсем публичный дом получился». Марианне: «Ты просто б…» (только первую букву, т. к. самого слова, по-видимому, не знает, но что-то слышал). Павел внес еще больше пошлости, Никита говорит только двусмысленности и перед Васей и Алешей изображает благированного старого Дон Жуана (ему 17 лет).

Никакой дисциплины в работе и никакой работоспособности, несмотря на пример Алексея Николаевича, который работает много, систематически, всю жизнь работал.

Богатство развращает детей, а Васе подает плохой пример, развивает его требовательность, потому что он невольно хочет равняться по Никите. Не нравится мне все это. Бедный Фефа уже сильно обжегся о совершенно беспутную девчонку, а Марианна вчера мне изложила [уже раньше я была в курсе] свою professiоn de foi[465], свои взгляды, слишком для меня недоступные, новые, может быть, а может быть, просто дело темперамента. Зимой она была в Узком, в санатории[466]. В нее влюбился видный военный 43 лет. Флирт. Она уезжает и ждет развязки. Ее нет. Она едет в Москву, но он испуган. Связываться, по-видимому, не хочет. Она раздражена и жаждет развязки, причем говорит, что особого увлечения нет. Едет опять в Москву и, кажется, прямо к нему, одним словом, добивается своего.

«Я чудно провела эти две недели с Женей, у меня впечатление, что я уже десять лет замужем. Так[467]… помешает жить вместе, а сейчас нет необходимости и потребности. Я нисколько по нем не скучаю. И для такого чувства ломать мне линию моей научной работы не стоит». Мне в такой постановке вопроса непонятно следующее: зачем же сходиться, если нет большого чувства?

Но в Марьянином случае есть объяснение: ее неудачное увлечение Фединым, первая любовь, не встретившая ответа. И вокруг этих драм толстовский цинизм[468].

[belkafoto.livejournal.com]

6 мая. 24 <апреля> к нам приезжали Морозовы. После обеда Юрий играл отрывки из «Ярмарки», а затем сцену заговора. Николай Александрович сидел с горящими глазами, и по щекам текли слезы.

«Мне, пережившему то же, что и декабристы, особенно понятно, когда искусство передает настоящее или когда чувствуется фальшь. Вас я поздравляю, это верно, это подлинно настоящее понимание декабристов. Каховского я совершенно так и понимал, о Рылееве и говорить не приходится». Стихи Рылеева Н.А. знал на память. «Известно мне, погибель ждет…»[469].

Бодрость его удивительна. Ему 80 лет. Они проехали в Павловск, были в Обсерватории[470] и еще у знакомых, приехали в Детское, пришли к нам пешком, обратно опять пешком; выехав из дому в половине двенадцатого, они вернулись в первом часу ночи. И никакой усталости.

Он мне рассказывал 3-го о заседании Академии наук, когда им огласили постановление правительства о переезде Академии в Москву[471]. Н.А. пришел, по своему обыкновению, очень рано, любя потолкаться, поговорить до начала заседания. Переулочек, через который входят академики[472], был почему-то заполнен танками в полном вооружении, так что трудно было пройти[473]. Н.А. недоумевал – для чего были они тут, неужели для устрашения академиков?

В кулуарах не было сказано ни полслова о постановлении, и прочтение постановления было встречено гробовым молчанием. Предложение высказаться не встретило отклика.

Ведь все были оскорблены этим приказом; восторженная резолюция, посланная в Москву и напечатанная в газетах, даже не была оглашена академикам, была послана без их ведома.

И на такой лжи основано в СССР все: вся пресса, все администрирование.

[belkafoto.livejournal.com]

Толстой рассказывал, что за ним усиленно ухаживала Бандровская на обеде у польского консула. Евгения Павловна на это сказала, что ухаживать за иностранками опасно. «Ну, мне ничего не опасно, чуть сомнительный вопрос, я сейчас же еду на Литейную» (т. е. в ГПУ). У них [Толстых] живет Павел Толстой, служит в ГПУ; постоянно бывает Липатов – служит в ГПУ, на днях это же предложили делать Льву; почему-то под сомнением Н. Радлов – чудная картина. Совсем как у Честертона: «Человек, который был Четвергом»[474].

В романе Г.К. Честертона (1908) шесть членов Центрального Совета анархистов были замаскированными полицейскими.

[belkafoto.livejournal.com]

22 июня. Я шла на вокзал. Передо мной шли две девочки лет по 11. Одна с светло-русыми, как у Алены, волосами, коротко подстриженными, ручки за спиной, одна рука держит другую выше кисти, так любила ходить Алена. Я вдруг так ясно ощутила тепло ее шейки: вот встанет Алена, и я ее обниму, прильну к ней, к ней, к этой шейке. Я шла за девочкой и плакала, плакала. Никого не было, я шла по Госпитальной. Что-то сорвалось внутри, так больно, так больно. Я не могла – и перегнала девочек, не смотря на них, слишком реально стояла передо мной Алена, деточка родная, осталась я одна, одна [от Васи утешения мне не будет, это копия отца, полное бессердечье, отсутствие каких бы то ни было привязанностей, и никакой любви ко мне, никакой ласки. Он никого не любит, так же как и Юрий]. Боже мой, за что, почему надо было ей умереть, почему мне не суждено иметь хоть долю земного счастья?

[belkafoto.livejournal.com]

5 июля. Как-то на днях вечером сидели у Старчаковых. У них был Жак Израилевич. За чаем он стал рассказывать о разных очень ценных вещах, которые прошли через его руки, пошли за гроши: подлинный Claude Lorrain, голландцы, мебель. От таких рассказов я положительно физически страдаю. Я спросила, где Елена Фурман? Жак: «На это я не могу вам ответить. Мы даем обещание, почти присягу, ничего не рассказывать ни о том, что продано, ни куда и кому. Была в кладовых вторая Елена Фурман, поясной портрет, не хуже большого, тоже продан. За продажу Ван Эйка на 100 тысяч дороже, чем предполагалось, я был премирован старинным китайским гобеленом. Вообще вся эта идея – продажи Эрмитажа – моя. Как-то, когда правительству очень были нужны деньги, я сказал [фамилии я не запомнила, какому-то видному лицу]: “Когда будет мировая революция, все будет общее, а если не будет мировой революции, вам терять нечего”. Лицо страшно обрадовалось, побежало по всем наркоматам, и продажа картин была утверждена. Теперь, конечно, я понимаю, что эта жертва была напрасной. Эти деньги для государства – капля в море, а Эрмитаж из первостепенного музея превращен в третьеклассную галерею» (??)[475].

Нерадовский осенью, до ареста, говорил про Израилевича: «Он наш главный враг, он разбазаривает все музеи».

Меня очень интриговал вопрос, почему «Антиквариат»[476] при посредстве Жака продает дивные вещи за гроши. Жак объяснил это тем, что эти вещи были не музейные, а купленные «Антиквариатом» за свои деньги. За границу продать их не удалось, и они решили распродавать их по своей цене, почему и продавали писателям, людям известным.

Такое объяснение малоубедительно.

[belkafoto.livejournal.com]

8 июля. Я чувствую, что терпение мое дошло до грани и что такую жизнь я просто не в силах больше переносить. Я дошла до того знакомого мне ощущения, что я уйду, что надо уйти. Все мои упованья на устройство кукольного театра. Толстой с апреля меня водит за нос, обещая протекцию у Позерна; теперь я сижу у моря и жду погоды, т. е. его возвращения из Москвы. Исторический кукольный театр – былины, сказки – это может выйти очень интересное дело, если дадут возможность широко его поставить. Я внутренно подстегиваю себя и делаю все от себя зависящее, а по-настоящему, как я устала, как хочется покоя и отдыха. Но я хочу встать опять на ноги, на свои собственные, и тогда мы с Васей уедем. Заберу свой скарб, а он пусть поживет на вольной волюшке. Вася станет лучше. В деревне он был неузнаваем. На него страшно сильно действуют влияния, пример, он безвольный, мне кажется. [Я бы продолжала терпеть все, если бы Юрий работал. Он очень мало делает. Я веду статистику его работы: он три дня дома, три дня в городе у любовницы. Да и те дни, что дома, половину времени он лежит и читает. По договору, последнему, заключенному в апреле, он должен был сдать весь 1-й акт к 1 июня, к 1 июля 2-й акт. Сегодня 8 июля – он все еще работает над 1-й картиной 1-го акта, он как бы нарочно ищет себе препоны, недоволен текстом. Толстой переделывает, плохо; пишу я, идет к Старчакову – пóшло; идет к Наталье Васильевне. А чего проще: написать арию, а та же Наталья Васильевна потом напишет слова. Сегодня лежал, не работал, мерял температуру (норма). Пришел Лепорелло – Богданов-Березовский, который был очень удивлен, что я еще не уехала, очевидно был прислан с поручением, и после обеда наш больной умчался и вернулся в час ночи. Меня тошнит от всей этой грязи. Я готова, как Рылеев, говорить его стихами: «Мне тошно здесь, как на чужбине»[478], и я презираю глубоко себя, что я это терплю, этого терпеть нельзя.]

Денежные наши дела отчаянны. Получает Юрий от Большого театра и от Союза композиторов 1500 р. Покупательная стоимость этих денег дореволюционных – 1500: 45 (официальная казенная котировка торгсинного рубля) = 33 р. 33 коп. Бюджет наш сократить невозможно. Ни Юрий, ни Вася не могут жить без яиц, молока, зелени, я этими благами почти не пользуюсь. Мы задолжали за квартиру, Лизе и т. д. Скучно до последней степени. Вася худеет, у него скверный вид. Мы все раздеты. Я хожу в буквальном смысле босиком, т. к. в сапогах нет подошвы, и я чувствую, что будет еще хуже.

[belkafoto.livejournal.com]

В прошлом году я писала портрет председателя нашего колхоза, талантливейшего резчика В.А. Морозова. Подружилась и с ним, и со всей деревней и знаю все их беды. Цифры говорят сами за себя. В прошлом году они купили по казенной цене поросят – по 4 р. 50 коп. за кг живого веса. Откормили их, затратив на них 90 трудодней, не считая корма, сдали тому же государству, у которого купили, по 1 р. 75 коп. за кг живого веса.

За 1 тонну отборной картошки они получают 30 рублей, по 50 коп. за пуд, т. е. по 3½ коп. за килограмм. Мы же платим сейчас в кооперативах по 30 коп. за кг. При нас была сдача мясозаготовок. Наша хозяйка сдала овцу в 26 кг живого веса – получила 7 р. за живую овцу. Я вчера купила в казенном ларьке баранину по 14 р. кг. При сдаче баран должен быть нестриженый и хорошей упитанности. Овчина идет в те же 7 рублей.

[belkafoto.livejournal.com]

10 октября. Была у меня сегодня Леночка Борисова-Мусатова, с которой мы так славно жили когда-то, в 1908 году, в Palus[504]. Ее жизнь сейчас, вернее быт ее жизни, – яркая иллюстрация советского трагического гротеска. На первый взгляд, не то Гоголь, не то Зощенко, а на самом деле драма. Она замужем, т. е. попросту живет с милым и очень хорошим К.И., живет уже давно. Огласить свои отношения они не могут, т. к. тогда один из них потеряет комнату, их уплотнят в одной. Не будучи научными работниками, они не имеют права на лишнюю площадь. С К.И. жил двоюродный брат, юноша. Юноша вырос, женился, обзавелся ребенком, но выезжать из комнаты брата не желает, некуда. Дальше еще хуже. К.И. техник и чертежник, служит и получает работу на дом. Срочно ему было заказано начертить карту СССР в большом виде, а затем сделать тот же чертеж для брошюры. Работал он несколько ночей подряд. Работу принял корректор, сдал в печать. Брошюра напечатана. По ней делает доклад профессор. И вдруг через месяц из какого-то глухого угла запрос в Наркомсвязь: что вы печатаете? Явная контрреволюция! К.И. в ГПУ. На карте – в словах Сталинград и Ленинград – пропущены буквы р – получается пасквиль и почти ниспровержение государственных основ. Корректор арестован, К.И. тягают в ГПУ, обвинение во вредительстве через печать и угроза высылки[505]. Он лишен отпуска, т. к. взята подписка о невыезде. В это время им предлагают переменить их комнаты на комнаты в Ленинграде, на Литейной, о чем они оба очень мечтали. Пришлось отказаться. Жизнь обоих совсем испорчена. Причем они подозревают, что этот пропуск буквы «р» сделан в типографии умышленно, т. к. после буквы «г» пустое пространство.

Документальное подтверждение распространенности подобных анекдотических опечаток находим в письме Главлита в ЦК ВКП(б) «О контрреволюционных опечатках в газетах» от 21 июня 1943 г.: в газете «Коммунист» Краснозаводского обкома и горкома ВКП(б) от 2 марта 1943 г. в слове «Сталинград» пропущена буква «р»; в той газете от 14 мая в слове «главнокомандующий» пропущена буква «л» (История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М., 1997. С. 510). Среди других комических опечаток, расцененных как вредительство, отмечена, например, в журнале «Молодой колхозник» (1947. № 1): «В 1920 г. В.И. Ленин окотился в Брянских лесах» – вместо «охотился» (Там же. С. 511).

[belkafoto.livejournal.com]

Еще в одном я убедилась, чему научила меня жизнь: для успеха в жизни, матерьяльного и морального, надо всю жизнь идти к одной цели и надо обладать крепкими нервами: истерике нет места в жизни. Слабость моих нервов меня погубила.

Стряслась революция, мы все, как первозданный Адам, оказались за вратами рая и смогли убедиться, что у нас есть только руки, ноги и голова, больше ничего. Я выдумала кукольный театр. Дело пошло хорошо. Первое время я зарабатывала больше Юрия, театр кукол очень любила. И надо было, не считаясь с выходками Юрия, с интригами Брянцева, продолжать это дело, а не бежать в отчаянии в Париж. Надо было tenir tête[516], чего я не смогла. Попав в Париж, надо было там и оставаться, добиться своего, а у меня опять, опять не хватило нервов. Обрушились детские болезни, одна страшней другой, я не выдержала и сдалась, вернулась. Юрий высылал мне 100 рублей – 1200 фр., это было разрешено. Но теперь новое постановление запрещало всякую пересылку денег. Вернувшись, надо было оставаться в Петербурге, не бежать опрометью от дикой ненависти Юрия в Детское. Надо было оставаться с детьми в чудной солнечной квартире, осмотреться и добиваться кукольного театра. Но я не воительница, увы.

Сколько раз сейчас я повторила: надо было. А вот теперь что мне делать? Опять с нового листа начинать жизнь? Положение таково: около 10 октября Юрий уехал на Канонерскую, привел свою комнату в порядок и, по слухам, собирается там и оставаться. Там он чудачит, танцует перед Кочуровыми, Араповым, Бертой и всей коммунальной квартирой фокстрот, рассказывает анекдоты, веселится и в полном спокойствии не работает. Предлогом к отъезду послужил такой случай: Вася обнаружил, что из комода исчезли два рулона заграничной нотной бумаги. Юрий дома поднял шум, стал возмущаться, что Кочуров берет его вещи. Я нашла, что возмущаться нечего, и комната и письменный стол открыты, прежде и ключа не было.

[С лета 32-го года начался его роман с Заевой, и он почти перестал работать. Кое-как очень медленно закончил симфонию, благодаря подстегиванию Коутса. Принялся за оперу. После смерти Алены написал сцену заговора, только арии. Сейчас он должен по продленному договору сдать клавир всей оперы, а к февралю и партитуру. Ничего не сделано. Очевидно, кто-то виноват в этом; виноват Толстой.

Юрий знает, что я этому не верю.

[belkafoto.livejournal.com]

Видела Нину Барышникову. Случай с Андрюшей – это то самое страшное, что создали условия советской жизни. Из-за электрических реклам Невского проспекта, из-за жизнерадостных фокстротов и цыганщины, которыми оглушают толпу из всех громкоговорителей, из-за победных газетных од выползает чудовищный быт, созданный «раскрепощением женщины», свободной школой, свободным браком. Андрюше 9 лет. В 29-м году летом он прожил у нас месяц. Милый, ласковый, воспитанный мальчик. Этим летом Нина приезжала с ним и со своей сестрой Катей. Катя была сослана в Сибирь, прошла через все муки, болела сыпняком, но выкрутилась, перебралась в город, поступила преподавательницей в техникум; в виде премии получила бесплатный билет до Ленинграда и решила забрать Андрюшу от матери, устроить там в школу. Больше я ничего о нем не знала. Увезла его Катя, а через два месяца, украв у нее 800 рублей сбережений, Андрюша бежал в Ленинград. В начале прошлого учебного года он попал в 20-й школе в банду грабителей из старших классов. Раскрылось это позже. Уследить, ходит ли он в школу или нет, было невозможно. Нина пыталась просить учителей контролировать Андрюшу, давала им самодельные тетради-дневники для записывания присутствия его на уроках – учителя отказались: мы не можем контролировать учеников, их слишком много. Андрюша стал обкрадывать мать и соседей, Нину хотели выселить из комнаты. Когда он был в Иркутске, бандиты приехали туда на гастроли. Днем они прятались и давали Андрюше деньги для закупки провизии, давали не считая, пачками, т. к. денег у них было в огромном количестве. Андрюша, вернувшись, рассказал, что они поехали дальше, до Владивостока, но, по наведенным Катей справкам в угрозыске, он вернулся с бандитами. Добиться от Андрюши точных сведений невозможно, только изредка он проговаривается и очень боится. Когда Нина уговаривала его рассказать, он отказался, говоря, что его непременно убьют. По его словам, они подписывают договор, и таких сыщиков, как у них, нет ни у кого. Его найдут и в санатории, если придется – зарежут няню, но его найдут и тоже зарежут. У них в Ленинграде квартира, чердак, который они сами электрифицировали, там они живут, и каждый платит дворнику по три рубля, платят милиции, оттого-то изловить их невозможно. Андрюша остался без пальто, все продал. На днях Нина вышла из комнаты, шла в кухню стряпать, слышит, хлопнула ее дверь, наружная, и когда она бросилась за Андреем, то его и след простыл.

В комнате был полнейший ералаш, – подушки без наволочек, все перерыто. Нина бросилась вдогонку; во дворе мальчик сообщил ей, что Андрей пошел в баню на Кузнечном переулке. Она вспомнила, что Андрей рассказывал о каком-то человеке на деревянной ноге на Кузнечном рынке[528]. После некоторых поисков Нина нашла его, он стоял и продавал Андрюшины ботики, она их узнала.

[belkafoto.livejournal.com]

Реакцией на распространение гомосексуализма и педофилии в начале 1930-х («…в Питере даже расстреляли некоторых, как говорят, за совращение матросов и комсомольцев» (Шитц И.И. Дневник великого перелома. Paris, 1991. С. 290); в августе – октябре 1933 г. в Ленинграде осуждены более 400 человек (Иванов В.А. Миссия Ордена: Механизм массовых репрессий в Советской России в конце 20-х – 40-х гг.: (На материалах Северо-Запада РСФСР). СПб., 1997. С. 57 – 62)) стало принятие в это время дополнительных законодательных актов: уголовную ответственность по статье 58 (контрреволюционная деятельность) 17 декабря 1933 г. Президиум ЦИК СССР распространил на случаи «добровольных сношений» и установил срок лишения свободы до 5 лет; с насилием или за плату срок назначен в 8 лет (постановлением от 7 марта 1934 г. сроки установлены соответственно: от 3 до 5 и от 5 до 8 лет); 1 апреля 1934 г. в Уголовный кодекс введена отдельная статья за мужеложество. Детальный анализ формирования законодательства по этому виду преступлений см.: Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России: Регулирование сексуально-гендерного диссидентства. М., 2008. С. 223 – 229.

[belkafoto.livejournal.com]

1 декабря. Как можно жить, потеряв ребенка, такого ребенка, как Алену? И живешь, потому что жизнь – это зубчатое колесо. Но минутами как будто кожа срывается с затягивающейся раны, и больно нестерпимо. Сейчас прибежал Волчок. У старика уже глаза потускнели. Так же прибежал он к ее кровати в последний день ее жизни, вилял хвостом, служил, Алена радовалась, смеялась. Волчок, Волчок, счастливый непонимающий зверь. Так больно, больно, больно. На днях я услыхала страшный детский плач на улице. Я подбежала к окну. Вера Наумова тащила буханку хлеба домой, ей захотелось по маленьким делам, вероятно, она долго удерживалась и все-таки не смогла удержаться. Ей лет 7 – 8, она отчаянно плакала, как будто случилось что-то непоправимое, ужасное, ее плач был чем-то похож на плач Алены. Я кинулась на кровать с таким же плачем, в доме никого не было.

Полоснуть бы бритвой себе вены – и дело с концом. Как жить без Алены? Почему я живу? Из одного ли страха смерти? Мне кажется, я смерти нисколько не боюсь, это так просто и так нестрашно. Как бы мою смерть перенес Вася? Мое самоубийство произвело бы слишком тяжелое впечатление на его нервную систему. Я не думаю, чтобы он страдал сердцем, если бы я умерла. [Он в отца, и привязанностей у него нет.] Он был бы потрясен. И как его сейчас оставить и на кого?

[belkafoto.livejournal.com]

В ноябре 1931 года пришла на имя Юрия повестка из ГПУ с просьбой явиться в иностранный отдел[548]. (Жил же он тогда в Детском.) Мы никак не могли догадаться – зачем? В назначенный день Юрий попросил меня поехать с ним на Гороховую и подождать в сквере, «а вдруг меня арестуют?». Через минут пятнадцать он уже вернулся сияющий: «Это, собственно, не меня касается, а тебя – тебя просят прийти тогда-то». Его спросили о моих братьях, о том, с кем он встречался в Париже, куда приезжал в 26-м году на три недели. Юрий на это ответил: «Знаете ли, был я там всего три недели – ничего не помню. Вы расспросите мою жену, она там четыре года жила». Перед ним усиленно извинялись за беспокойство: мол, знаем, как вы заняты и т. д. Совершенно ясно, что хотели пощупать почву, как отнесется Шапорин к вызову в ГПУ жены. Возмутится ли он, не запротестует ли. А он своими руками выдал. Но когда я пошла на Гороховую, он меня в сквере не ждал. Меня допрашивали пять с половиной часов, и знавшая об этом и ждавшая моего звонка М. Юдина примчалась в Детское, т. к. была уверена, что меня уже арестовали и надо везти передачу.

[belkafoto.livejournal.com]

28 августа. Вчера пошли с Еленой Ивановной к Петрову-Водкину. Давно их не видала, а тут, первый раз за лето, три дня дома. Объясняю. Они обижены, что не прислала билетов на кукольный спектакль в Павловске, Паллада похвасталась, что я ей дала билеты. Тоже объясняю, что спектакли продаются организациям, а что Палладе я просто дала пятерку. К.С. желчен. Я радуюсь за них, что переезжают в город, рассказываю, что из моих хлопот ничего не выходит. Кузьма Сергеевич говорит: «С какой же стати они [Рабис] вам дадут квартиру, Шапорин вас бросил, приедет сюда с молодой женой, тогда ему и дадут квартиру. Мне там что-то по этому поводу говорили». Какая бессердечная бестактность, чтобы не сказать больше. Крупный человек, а острит, как пожарный. Видимо, ему казалось, что такой выпад очень остроумен. Я не сморгнула, никак не реагировала, не ушла. Но больше моей ноги у них не будет.

Он нас пошел провожать, был всячески любезен. Тошно. Если эти слухи правда, это будет страшный удар для Васи

[belkafoto.livejournal.com]

Алена моя родная.

Я как-то стала думать, почему я нигде почти не бываю, к себе не зову, почему я живу как-то вроде как на поезде. И вдруг я поняла очень ясно, что с момента смерти Алены у меня пропал всякий вкус к жизни. Я не живу, а только доживаю. И люди меня стали мало интересовать. Только когда они в несчастье, хочется помочь, они становятся ближе. С Аленой ушло самое главное в жизни, радостная связь с жизнью порвалась навсегда. Может быть, если бы Вася был добрый, ласковый, если бы я чувствовала его любовь к себе, было бы иначе. Но он такой холодный.

[belkafoto.livejournal.com]

16 октября. В поездку наш театр выехал 2 июня. Пианист наш Виктор Литвинов не мог выехать из-за зачетов; выехал только 22 июня. В 7 часов вечера он зашел ко мне за билетом и очень радостный ушел. 2 или 3 июля мне звонит Гусев-Оренбургский (спец. часть Госэстрады), спрашивает о Литвинове и просит приехать. Целый час допрашивал он меня о нем. Давно ли работает, кем рекомендован, как себя ведет, пьет ли, курит, кто к нему ходит, что читает, рисует ли, есть ли у него фотоаппарат, хороший ли пианист. Я очень подробно описала Литвинова, его страшную рассеянность, чудаковатость, добросовестность в работе, скромную жизнь. Рассказала некоторые случаи: ему было назначено мной прийти в Госэстраду на Чайковского для репетиции с Бочаровым, а он, вспомнив, что год тому назад он играл в просмотровом зале в Комитете, пошел туда. Мы ждали его внизу, а он ждал нас в течение двух часов наверху. Когда дело дошло до: рисует ли и имеет ли фото – он и не рисовал и аппарата не имел, – я поняла, что тут уж пахнет обвинением в шпионаже. Когда все вопросы были исчерпаны, Гусев сказал: «А теперь помните: я вас ни о чем не спрашивал и вы мне ничего не говорили. Так вы говорите: он очень хороший пианист?» Я ушла и поняла, что не надо было хвалить бедного Виктора. 5 июля пришло письмо от <1 нрзб.>, что Литвинов до сих пор не приехал. Человек бесследно исчез.

Когда я вернулась, я обратилась опять к Гусеву с вопросом, не арестован ли Литвинов? «Не спрашивайте и не ищите, все равно концов не найдете».

Юноша перешел на 5-й курс у Миклашевской, теперь вся жизнь разбита. Я предполагаю, что он в Москве или в Новороссийске забрел куда-нибудь в запретную зону по близорукости и рассеянности. Его сцапали – нужен был пианист. Человека загубили. Mittelalter[669]. Я больна. И по собственной глупости. Помню, в нашей ларинской тройке левой пристяжной был Васька. Он тянул так, что из сил выбивался, а постромки у его партнера справа, – постромки висели совершенно свободно. Я вот, как Васька, тяну даже и тогда, когда совершенно не нужно. Зачем, например, я просидела здесь весь июнь, хлопоча о помещении и книге? Когда я вернулась, на всех местах сидели новые люди, а старые за полтора месяца забыли обещания. В наши дни можно хлопотать только с сегодня на завтра, да и то… Ни у кого нет ни слова, ни честности, ни заботы о настоящем.

о возвращении Виктора Литвинова

[belkafoto.livejournal.com]

20 марта. Я забыла в январе написать о возвращении Виктора Литвинова. Оказывается, он благополучно доехал до Москвы, погулял по городу и пошел на главный телеграф посылать телеграмму в Новороссийск, в театр. Шел по какой-то улице, переходил ее, мимо него проехала какая-то машина, он остановился. Его арестовали. Машина была правительственная, и улица, трасса, как теперь выражаются, была тоже правительственная. Его продержали в тюрьме в Москве и в Ленинграде семь месяцев. Он ничего не делал, но много читал беллетристики. Первый раз прочел «Анну Каренину»[688], пополнел, имеет цветущий вид.

За это время его вещи, находившиеся на Московском вокзале, пропали, его известили, что их продали, там было его летнее пальто. В общежитии расхитили, а частью сожгли его книги. Его выпустили вчистую, приняли обратно в консерваторию, в общежитие, вернули стипендию. Неужели для проверки понадобилось семь месяцев? Человек – это звучит не гордо[689], это quantité négligeable[690].

[belkafoto.livejournal.com]

9 апреля. Светлое Христово Воскресенье.

Кажется, первый раз в жизни я не пошла к заутрене. Некуда идти. В городе осталось 3 церкви, все переполнены людом[698]. Крестного хода нет, с улицы даже «Христос Воскресе» не услышишь. И кроме того, я замучилась. Два с половиной месяца я была без прислуги, а детям надо и завтрак, и обед, и вытопить, и керосин принести, и с 11 – <до> 6 быть в театре, и дома работать над постановкой. Я взяла детей сгоряча и ни минуты не каюсь в этом, но я не рассчитала ни своих сил, ни своих средств. А ни того, ни другого не хватает.

[belkafoto.livejournal.com]

28 апреля. Мне представляется тело России покрытым гнойными нарывами, везде бестолочь, бесхозяйственность, вредительство, склоки, доносы, все заняты мелкими и крупными пакостями, которые надо сделать своим соседям, из-за этих дров и щепок не видно ничего светлого, святого, не видно России. Смотрю на лица людей, стоящих в верстовых очередях: тупые, обозленные, без всякой мысли, испитые. Они, эти люди, могут стоять в очереди часы, дни, сутки. Терпению их нет границ. Это не терпение, а тупость и маниакальная мысль: дают селедки. Неужели ты не обойдешься без селедки? Нет. Это самовнушение, убившее все остальное.

Донести, сделать гадость, погубить соседа, выслужиться на этом – тоже маниакальная мысль. Ведь никаких же интересов нет. Слушала вчера «Дон Жуана»[703] – какая музыка, какой финал! Как отдыхаешь! И какими далекими и маленькими, маленькими кажутся все эти людишки из Госэстрады, старающиеся мне вредить. Как с Эйфелевой башни смотришь на землю.

Был сейчас Свиридов, играл свою музыку к «Руслану»[704]. Разговорились. Талантливый и славный юноша, и не как все, говорит нештампованными фразами.

Рассказал, что зашел вчера в церковь: 5 лет, как не бывал, и осталось от этого посещения радостное чувство, хотя человек и неверующий. Свечи, запах ладана, лики образов, тишина, воспоминания детства.

Очень талантливый, пока еще под сильным влиянием Шостаковича.

[belkafoto.livejournal.com]

29 апреля. Иду по Фурштатской к Литейной, встречаю гражданку с тазиком, наполненным кислой капустой. Как теперь все делают, бросаюсь к ней: «Гражданка, где вы брали капусту?» А капусты эту зиму нет нигде, на рынке она стоит 7 рублей кило (ананас – 20 рублей кг), и за ней огромнейшие очереди.

«Где нам дали, вам не дадут», – был гордый ответ. Я засмеялась. Все понятно. Рядом находится распределитель НКВД. Наши хозяева – стрептококковая инфекция, разъедающая организм страны. За их заслуги можно и капусты дать.

[belkafoto.livejournal.com]

Что с ним будет при его нервозности, его, как мне кажется, отсутствии мужественности? А НКВД способно на все… Гипси довел меня до дома. Поднимаюсь, вхожу – меня встречает Елена Ивановна Плен. На ней лица нет. Утром ее вызвали в милицию: высылка в 24 часа. Куда, каким образом, когда поезда не ходят? – «3-го вас погрузят на баржу и довезут до Шлиссельбурга[764], а там вы свободны, поезжайте куда хотите, живите где хотите, только не в Ленинградской области; можете взять с собой что хотите». Когда в назначенный час Вася поехал вместо Lily, чтобы сообщить о ее болезни, он там нашел человек сто высылаемых, главным образом женщин. Старушки в старомодных капорах, в потертых бархатных пальто. Вот с этими врагами наше правительство умеет бороться. И только, как оказалось, с этими. Немцы у ворот, расколошматили часть Ижорского завода, вот-вот войдут в город, а мы старух и одиноких беззащитных и безвредных людей высылаем и арестовываем.

Интересно, что эти «свободные» старухи будут делать, когда их высадят в Шлиссельбурге? В сентябре? Петр Великий не додумался до этого.

7 сентября, утро. 5-го выяснилось, что высылают и нашего хирурга В.Ф. Ионова, который работает в Мариинской больнице[765] и у нас, работает с утра до поздней ночи. Вечером позвонила Шостаковичу: высылается Оссовский с женой в 48 часов. Он будет хлопотать в НКВД за Оссовского и Елену Ивановну. Вчера у меня была С. Муромцева, чудесно рассказала свой визит к Мичуриной, изобразила в лицах.

Пришла Наташа Данько. Они 5-го сидели вечером в большой своей комнате на проспекте С. Смоленского[766]. Громкий разрыв орудия, занавеска против Наташиного окна разорвалась звездой, посыпались осколки стекла.

Они все выбежали в темную переднюю, потом нашли в комнате осколок. Забрали кое-что и уехали в город.

Сегодня я очень плохо спала. Если сегодняшний день обойдется благополучно для тех тысяч народа, которых посылают в честь МЮДа[767] рыть окопы под немецким обстрелом, будет чудо. J’ai la mort dans l’âme[768].

[belkafoto.livejournal.com]

Раненая Кабанова, Красовский.

Кабанова – миловидная бабенка из колхоза верст двадцать за Петергофом. В их деревне стояли военные. Жили в их избе, напились; пьяный красноармеец уронил гранату. Многих ранило, ей пришлось вынуть глаз, раненый Волков тоже был ранен гранатой красноармейца, Лужин.

У нас в госпитале девочка, поступила 14-го. Дети играли утром в бомбоубежище. Вошел военный, бросил гранату. До 20 человек раненых и убитых. Сиделка рассказывает со слов родных: женщина с окопов привезла себе хахаля, муж на фронте. У хахаля всего имущества было шесть гранат. Три из них успел бросить в разные бомбоубежища.

Вова Красовский 12 лет, сын доктора, играл на улице Ракова с мальчишками, пьяный красноармеец стал им читать лекцию о гранатах. Проходили два милиционера, он им предложил: «Хотите, покажу пушку?» Те ушли. Он тряхнул гранату, взрыв, все дети ранены, у солдата покалечена рука. Теперь в бомбоубежища пускают только по пропускам. Что это такое?

[belkafoto.livejournal.com]

Вчера Алеша рассказал Васе, что перед выступлением Сталина с 5½ утра по радио предупреждали, что будет чрезвычайное сообщение. Затем, после объявления диктора, что будет говорить Председатель и т. д. и т. д., раздался дрожащий голос: «Братья и сестры», затем бульканье наливаемой воды в стакан и лязг зубов о стекло. «Друзья мои» – и опять стук зубов о стекло[783].

[belkafoto.livejournal.com]

Я пошла к Михеичу, который сказал, что этого он никогда не допустит.

Ожидая его в конторе, услыхала чудовищную историю. В квартире 98 нашего дома жила некая Карамышева с дочкой Валей 12 лет и сыном-подростком ремесленником. Соседка рассказывает: «Я лежала больная, сестра была выходная, и я уговорила ее со мной побыть. Вдруг слышу, у Карамышевых страшный крик. Ну, говорю, Вальку стегают. Нет, кричат: спасите, спасите. Сестра бросилась к двери Карамышевых, стучит, ей не отворяют, а крик “спасите” всё пуще. Тут и другие соседи выбежали, все стучат в дверь, требуют открыть. Дверь отворилась, из нее выбежала девочка вся в крови, за ней Карамышева, руки тоже в крови, а Валька на гитаре играет и поет во все горло. Говорит: топор с печки на девочку упал». Управхоз рассказал сведения, выяснившиеся при допросе. Карамышева встретила у церкви девочку, которая просила милостыню. Она ее пригласила к себе, обещала покормить и дать десятку. Дома они распределили роли. Валя пела, чтобы заглушить крики, сын зажимал девочке рот. Сначала Карамышева думала оглушить девочку поленом, затем ударила по голове топором. Но девочку спасла плотная пуховая шапочка. Хотели зарезать и съесть. Карамышеву и сына расстреляли. Дочку поместили в спецшколу. От нее узнали все подробности, рассказ управдома Ивана Михеевича.

[belkafoto.livejournal.com]

19 апреля. Лежу в глазной лечебнице и испытываю наслаждение, что могу лежать, не бегать по чужим делам, лежу, и даже мыслей никаких нет в голове. Начала читать воспоминания Кузминской[963], но не читается. Надо отдохнуть. Für eine 60-jährige Dame[964] я слишком замоталась. То были хождения к прокурору по делу Елены Ивановны, затем в милицию из-за украденного паспорта и, наконец, хлопоты о бабушке. Бедная Мария Евгеньевна в безвыходном положении, и я вместе с ней – в чужом пиру похмелье. Вера хочет уходить и устраиваться на работу, чтобы получать карточку 1-й категории и быть избавленной от трудповинности. Это вполне резонно. Я умолила ее остаться до 1-го, отдала ей свой паек за декаду и шерстяное платье Марочкино, уговорила. Хлопочу о помещении бабушки в дом инвалидов. 17-го пешком отмахала туда за Смольный, устала до потери сознания, а предстояла бессонная ночь в больнице.

С 15 апреля ходят трамваи и производят впечатление восставших после продолжительной и тяжкой болезни. Ходят медленно, скрипят, ежеминутно портятся. Рвутся провода, ломаются дуги. Лечь сюда я должна была 18-го. Решила после ночного дежурства сходить в баню, первый раз за всю зиму. Бани только что начали функционировать.

Около 2 часов пришлось прождать в очереди, но какое блаженство вымыться. Тепло, обилие воды, чисто, какое наслаждение бедному усохшему и засохшему за эту зиму телу.

Странное впечатление производит это обилие голых, сухих, поджарых тел в банном тумане. Зрелище более приятное, чем прежние отвислые жирные животы, зады и груди. Дожидаясь своей очереди у крана, я стояла за пожилой женщиной. По ней можно было изучить анатомию, все мышцы, их прикрепление, все так же ясно, как на известной гипсовой фигуре Ecorché[965]. Ягодиц нет, есть только тазобедренные кости. Мяса нет. Животы сморщены, но кожа не висит. Мы не похудели за осаду, мы высохли, оттого и умираем. Несколько молодых тел, свежих, неусохших. У одной девушки фигура греческой статуи, какой-нибудь Аталанты, Дианы в молодости. Высокая, с длинными ногами, чудесной линией бедер, небольшой крепкой грудью.

Я не удержалась и высказала ей свое восхищение, она пожаловалась на слабость и боль в ногах.

[belkafoto.livejournal.com]

26 мая. Шла утром в 8 часов завтракать. На Кирочной, около Дома Красной армии, меня перегнала женщина, которая везла покойника в детской плетеной коляске на рессорах. Мертвец, зашитый в простыню, был посажен в колясочку, голова перевешивалась и качалась из стороны в сторону, т. к. коляска сильно пружинила, ноги почти упирались в грудь женщины. На ней был темный костюм и какая-то шляпчонка; поверх чулок серые голубоватые носки, спускавшиеся на туфли. Мертвец прыгал, почти танцевал в колясочке. Мы ко всему привыкли, но это зрелище было необычно и отвратительно, и страшно в своем гротеске. Две бабы везли воду; они остановились и разразились бранью. «Ну можно ли так надругаться над покойником?» Мертвец меня перегнал и повернул по Пантелеймоновской [Пестеля].

[belkafoto.livejournal.com]

4 июня. 11 вечера. Белая ночь, «пишу, читаю без лампады»[984], сижу в перевязочной, из сада свежий чудесный воздух, весенний. Встает Ларино перед глазами: 21 мая ландыши, дубки. И рядом весь беспросветный ужас нашей мышеловки. По-видимому, нам все-таки суждено здесь погибнуть. Дела на фронте плохи, об освобождении Ленинграда никаких разговоров.

А у меня катастрофа. Утром я обнаружила, что у меня пропала столовая карточка на эту декаду, т. е. это значит семь дней полного голода, без хлеба, без еды. Вчера за ужином моя соседка по столу, по акценту татарка, все волновалась и всех спрашивала, кто забыл на столе у кассирши свою карточку. Мне в голову не пришло, что этой растяпой была я. Какая-то гражданка быстро подошла к кассирше и взяла карточку, а кассирша не потрудилась спросить ее фамилии (карточки надписаны). Я снесла серебро Животовым, поехала к Коноваловой: не купит ли ее булочница мой шелковый платок; нашла ее в ЛОСХе в очереди за помидорным пюре. Там же стояла и Щекатихина. Клавдия Павловна пришла в панику и отдала мне свой кусочек хлеба, граммов 50, я его взяла! И с жадностью съела. Это было все, что я съела за день, и, как это ни странно, я весь день не ощущала голода. Очевидно, все условно и относительно, но все же меня, вероятно, ожидает участь цыганской лошади: совсем было отвыкла от еды, но сдохла.

Вот что значит чересчур «перемещать внимание»; я думаю о другом и теряю карточки. И нигде ничего не найти, голодная смерть. Pas un seul petit morceau de mouche ou de vermisseau[985]. Увы, это вовсе не смешно. Не пережив этого, не поймешь. Если мне Загурский не устроит бесталонных обедов, хотя бы на эту декаду, я не выдержу и свалюсь.

[belkafoto.livejournal.com]

Хлеб наш насущный даждь нам днесь[986].

Сама перед собой я вчера опозорилась. Еленин день. Я пошла в церковь, подала за упокой. Шла служба, обедня. Причащались. Дьякон объявил, что будет сначала общий молебен, потом панихида. Значит, ждать еще минут 40, час. У меня кружилась голова; торопясь в церковь, я поела очень мало хлеба. У меня еще был хлеб тогда. Слабость такая, что я побрела домой, не дождавшись панихиды. Какое физиологическое малодушие! И как я себя презираю.

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас пришла ко мне санитарка Дуся Васильева поболтать, чтобы разогнать сон. Живет она на Таврической, недалеко от водокачки, дом наполовину разбомблен. Рассказала следующее: зимой они как-то переносили вещи, ходили вниз и вверх по лестнице. Женщина попросила их помочь ей подняться по лестнице – самой ей это было не под силу. Довели они ее до третьего этажа, где сами жили, им было некогда с ней дальше возиться, она побрела одна в четвертый. Не достучалась ли она, но только наутро они нашли ее замерзшей у своей двери. И весь божий день она лежала на площадке, и все через нее шагали. Дуся сжалилась, и они с племянницей отнесли ее в нижний этаж в пустую квартиру. Заявили в конторе дома. Через несколько дней, идя мимо, Дуся решила посмотреть, убрали ли женщину. Она лежала на прежнем месте, раздетая, с отрубленными по торс ногами.

Съели, может быть сварили студень.

Дусина племянница ездит проводником с эвакуационным поездом с Финского вокзала[987]. По ее словам, сейчас не удается наладить широкой «акуации», т. к. немцы стали сильно бомбить поезда и баржи. По той же причине, по-видимому, не везут нам и продовольствия. В городе чувствуется отсутствие продуктов.

По небу пошли розовые тучки, солнце встает, птицы чирикают.

Чувствуется какое-то затишье перед грозой.