извините, что в перчатках

[arbeka]

извините, что в перчатках

((Забавно. Оказывается, надо снимать, когда с дамой разговариваешь.

"Конечно, хотела бы сделать жизнь сказкой, но ведь для этого надо много денег."
Странно, похоже, за 100 лет ничего не переменилось. И сейчас, сказки не дешевые.))
...............
4 февраля

Я переходил не помню какую улицу, мимо проезжала пустая карета, я заглянул в
стекло дверцы: обита кожей темная и уютная; извозчик тоже проезжал мимо, он загородил
мне дорогу; пока я стоял ожидая, с портфелем под мышкой, из-за лошади показалась
Лида*.

Я не сразу узнал ее, я смотрел на нее несколько секунд и скорее по движению ее
рта, чем по слуху, услышал, как она сказала: «Коля». Я сейчас же подошел к ней и даже не
снял перчатки, но, конечно, извинился: «Здравствуйте, извините, что в перчатках».- Как
она поживает? Я давно собирался к ним, я очень рад, что встретил ее теперь...
Я очень хорошо поживал, я должен был давным-давно собраться к ним, и мама
просила, если у меня будет время, чтобы поблагодарить сестер Лиды за поздравления на
Рождество, но я никак не мог; вернее, так мало времени и всякой работы страшно много.
Живу-то я в Царском, у папы. Уроков? Нет, уроков нет... не надо. Ну... там все готовое; да,
и стол и комната, а на прочее и не надо. Совсем не бываю в театрах, мало уж больно
времени, правда, все у меня хорошо. Хорошо, что жизнь переполнена... я так изменился, я
так счастлив. Рисую очень мало, совсем почти не рисую - не хочу разделяться...
— Я рада за вас, я ведь тоже изменилась, была за границей, мне делали
операцию, но многое и осталось, вокруг нет интересных людей, все такие маленькие,
8
пошленькие; все-таки не можешь сделать жизнь как хочешь; теперь вот нет денег.
Конечно, хотела бы сделать жизнь сказкой, но ведь для этого надо много денег. Тяжело,
что дома так все, все это как-то убивает меня...— я посмотрел на нее сбоку — те же брови,
те же черты лица; в это время солнце позолотило ее волосы, они были совсем золотистые,
светлые, вьющиеся длинными змейками; шляпа на ней была коричневого плюша и вуаль,
спускавшаяся до кончика подбородка. Лида говорила по-прежнему чистым грудным
голосом, и нотки печали были у нее те же.
— Когда вы кончаете? - спрашивала она. — Что думаете делать? — рассказала
кое-что о своем желании поступить на сцену, о Баумгартене, потом о Жене*. Ей скучно с
ним, она бы ушла от него, только она не может, ей жаль как-то сделать это человеку,
который многим соединен с ней, кроме того, он привязан к ней по-прежнему, даже ни за
кем не ухаживает, хоть бы влюбился один раз, а бильярдом увлекается по-прежнему. По-
том дала свой адрес, очень просила заходить.
— Да, я очень хочу прийти, немножко говорили о жизни, и я ей рассказал о
себе, о Дешевове.
Шли и не замечали пути, из улицы в улицу, через мосты. Лида вынимала
маленький беленький платочек и подносила к губам, мне казалось, что духи у нее те же,
знакомые... Пришли к ее дому, попрощались.
В трамвае мало что понимал из окружающего от счастья, от многих мыслей; думал
о ней... Потом вспомнил удивительную вещь: в прошлом году на Литейной я встретил ее,
и это было 4 февраля, это так странно, с тех пор я не видел ее ровно год.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Ездили с Галей в Павловск. Мою вину перед ней мог бы искупить только любовью,
а любви нет, и ее не сделать. Нельзя сказать, чтобы была только привычка, но любовь —
привязанность, а не любовь; вроде как к веселой и милой сестре. Из всего, что есть, самое
мучительное — ее обманывать, а самое ужасное — ее мучить, делаю и то и другое. Ан.
все это понимает и бережет меня беспримерно; зачем только? что она знает, что
предвидит?
Целый день чувствовал ее со светлой нежностью, в темноте и шуме Павловского
парка темный ее лик. В моей любви — благоговение; больше всего боюсь причинить ей
боль, и все — желание повторять слова о ее внешнем облике: о лице, о волосах, о руках, и
как сидит на полу; она сидит, как девушка с кувшином в Царскосельском парке.