От Ромула

[arbeka]

От Ромула до наших дней
.......................
/из Вики/

"Основные принципы пневматики были, первоначально, изложены древнегреческим физиком-изобретателем Ктесибием Александрийским в трактате «О пневматике»[4] и, затем Героном Александрийским. Этот великий инженер в первом столетии в своем трактате «Пневматика»[5] описал принципы и составляющие компоненты, которые до сих пор лежат в основе пневмотранспорта[4].

Пневматическая почта как средство почтовой связи была предложена в 1667 году французским физиком Дени Папеном[6][7].

Первая известная система пневмопочты была запущена в работу в 1792 году в Вене между наблюдательной площадкой на вершине 50-метровой колокольни собора Святого Стефана и комнатой у подножия башни, где дежурили пожарные[8]. В медную капсулу закладывалась записка с адресом, по которому происходил пожар, она разгонялась в трубе кузнечными мехами и, дойдя до комнаты пожарных, ударялась о колокол, который своим звоном сигнализировал о поступлении сообщения. Эта система эксплуатировалась до 1855 года[8].
...............
"Пневматическая почта, пневмопо́чта (от греч. πνευματικός — воздушный)[1], или подземная почта[2], — вид транспорта, система перемещения штучных грузов под действием сжатого или, наоборот, разрежённого воздуха. Закрытые пассивные капсулы (контейнеры) перемещаются по системе трубопроводов, перенося внутри себя нетяжёлые грузы, документы. Является разновидностью пневмотранспорта[3]. В конце 19-го и начале 20-го веков сети пневматической почты получили распространение в офисах, которым необходимо было транспортировать небольшие срочные посылки, такие как почта, другие документы или деньги, на относительно короткие расстояния в пределах здания или, самое большее, в пределах города. Некоторые установки стали довольно сложными и масштабными. Но в основном, они были демонтированы и заменены другими способами доставки грузов. Однако в 21 веке они получили дальнейшее развитие в таких местах, как больницы, для отправки образцов крови и тому подобных проб в клинические лаборатории для анализа.
......................
Пневматическая почта не получила в России широкого распространения. В дореволюционный период, в начале XX века пневмопочта была внедрена на почтамтах Санкт-Петербурга и Москвы, а также в новом здании Центрального телеграфа на Тверской улице. В нём пневмопочтой были связаны этажи с первого по четвёртый и шестой[7].

В советское время пневмопочта была внедрена в Государственной библиотеке имени Ленина. В 1975 году под руководством инженера Самсонова был осуществлён первоначальный монтаж и произведён запуск почтовой системы, общая протяжённость которой составляла два километра. Алюминиевые трубы пневмопочты объединяли несколько корпусов библиотеки: основного хранилища, главного корпуса и Дома Пашкова. По состоянию на 2020 год дом Пашкова отключён от общей сети, а трубопровод демонтирован[7].

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Париж, 19/11 <19>32
Дорогой Шура,
Позорная история:
14-го я уже был в Париже с деньгами en question [1].
Но вечером пошел играть в карты – конечно, с твердым решением
играть только на свои – и втянулся, и проиграл и предназначенные
тебе 200 фр<анков>.
Мне очень тяжело, что я так поступил – да еще по отношению
к тебе!
Потерпи, пожалуйста, надеюсь скоро выслать тебе эти день-
ги – мне обещали службу в декабре [2] .
Прошу никому не рассказывать обо всем этом.
Когда напишешь, сообщи о здоровье всех.
Твой, очень преданный провинившийся
Д<овид>
1. en question – здесь: этими самыми, требуемыми (фр.).
2. Кнут, вероятно, имеет в виду службу в качестве велосипедиста-
рассыльного в депо немецкой фирмы, о чем он сообщал 5 января 1933 г. в
письме к З. Шаховской, см.: Шаховская З.А. В поисках Набокова. Отражения.
М.: Книга, 1991. С. 165.

[belkafoto.livejournal.com]

Детская писательница, историк литературы, мемуарист Наталья
Владимировна Кодрянская (урожд. фон Гернгросс; 1901–1983) являет-
ся заметной фигурой в истории русской эмиграции – и как литератор, и
как меценат («благодетельница»): за счет своего состоятельного мужа,
Исаака Вениаминовича Кодрянского (1894–1980), представителя фир-
мы лампочек «Tungsten», она располагала возможностью помогать
русским писателям, оказавшимся в изгнании: И.А. и В.Н. Буниным1,
А.М. Ремизову и др. Трудно сказать, когда Гингер познакомился с че-
той Кодрянских – знал ли он их еще по довоенному Парижу, откуда в
начале II-й мировой войны они переселились в США, или знакомство
состоялось уже после того, как после войны, в 1950 г., они приезжа-
ли в Париж и подолгу жили там (останавливались по адресу: 39 bis,
Avenue Paul Doumer, Paris, XVI-e, а затем приобрели дом в Эланкуре,
вблизи Парижа) 2
.

[belkafoto.livejournal.com]

См.: РН. 1948, 4 июня. Хотя Ю. Терапиано, Корвин-Пиотровского не любивший,
писал после его смерти В. Маркову (20 апреля 1966 г.), резонируя на некрологи-
ческую статью Г. Струве (Дневник читателя: Памяти В.Л. Корвин-Пиотровского
// РМ. 1966, 11 июня), квалифицируя ее как «очень объективную»:
Там только одна ошибка, – замечал он: – никаким «резистантом» (участником
«Сопротивления») он не был, а просидел несколько дней в тюрьме по черноры-
ночному делу и вскоре был освобожден немцами. К<орвин->П<иотровский> после
ухода немцев всем рассказывал, как он сидел за resistance и чуть не был расстрелян.
Я ему поверил и в статье о его книге стихов написал об этом <Терапиано Ю.
Новые книги // РМ. 1960. № 1525, 14 мая. С. 6–7>. Но председатель «Общества
русских резистантов» сообщил тогда мне, как на самом деле было (Если чудо
вообще возможно за границей: 351)

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо Присмановой [1]
13/8? [2] <1939> [3]
Дорогие друзья, я вас не забыла. На другой же день после приезда
я рыскала по соседним деревням – в поисках соснового леса для вас,
чтоб поселить вас поближе к себе, но, к сожалению, безуспешно!..
Хвойных лесов здесь нет как нет, хотя вам, может быть, понравился
бы чисто деревенский пейзаж на высоком берегу против нас… Не
знаю, нашли ли вы уже что-нибудь в других местах – здесь (кроме
как на самом острове) меблированных помещений уже не осталось,
можно поселиться только в отелях. О ценах на пансион и полупан-
сион напишу карандашом в конце письма. Справлюсь о них сегодня
же, прежде чем опустить письмо у вокзала. Мы ездим туда через
день по очереди за покупками. Устроились в общем лучше, чем я
думала. За 50 франков приобрели маленькую и старенькую, но всё
же плиту. Суем в нее всё, что попало, причем топливо собираем тут
же на острове, в зарослях. Приезжайте к нам, увидите всё на месте.
Я мечтаю о вашем приезде, могла бы устроить вас у себя на два-три
дня, но придется вам привезти с собою два пакета – постельный (две
подушечки, два теплых одеяла и две больших простыни) и съестной
(какую-нибудь крупу, макароны, сахар и немного масла или хотя бы
жировых тикетов [4]
). Всё остальное можно купить здесь, на другом
берегу. К сожалению, погода весьма негостеприимна – дождь и ветер
каждый день! При первых лучах солнца Саша бежит на крышу – для
солнечных ванн – а Сережа на «стад» [5] – для прыжков и бега. Мы с
Васей относимся к погоде равнодушнее – он всё норовит читать, а я
писать… Написала стихотворение в 12 строф, с повествовательным
сюжетом, – о сердце. Начинается так: «Я вырезала сердце из картона
и сей картон повесила на торг. В душе моей имеется два тона, два
жарких тона – жалость и восторг» [6]. Очень хотела бы посоветовать-
ся о некоторых местах с Вами, Володя. Если Вы с семьей никуда не
выбрались из Парижа, навестите нас непременно, и чем скорее, тем

[belkafoto.livejournal.com]

лучше, в первый же теплый день… Если хотите, известите меня о при-
езде, я могла бы встретить вас на вокзале. Поездов в «Вилен» очень
мало: один утром (в 8 с половиной), другой днем (в 1 с половиной) и
два или 3 вечером, из них первый в без пяти 6. Думаю, что и для вас
и для нас больше всего подходит дневной. От вокзала до переправы
на остров минут 20 или 25 ходьбы. Весь проезд (вместе с метро и
лодкой) около 30 франков на человека – в оба конца. За ребенка про-
езд в лодке бесплатный. На острове сейчас довольно мало народу, но
у мальчиков все-таки есть партнеры для игр и спорта. (Вася тщетно
пытается поймать хоть какую-нибудь рыбешку, но есть приходится
покупную соленую сардинку.) Я здесь почти ни с кем не встречаюсь,
хотя со многими островитянами знакома. Ближайшие наши соседи
русские – молодая наседочка с тремя цыплятами, очаровательными
девчонками, и ее мамаша – портниха. Их домик – деревянная коробоч-
ка, а наш кирпичная, но в каждом два отделения! Надеюсь, вы вполне
уже устроились на новой квартире [7]. Как здоровье Андрюши [8]? Мы
будем, может быть, в конце этой недели в Париже и тогда, конечно,
зайдем к вам. На всякий случай сообщаю вам письменно наш адрес,
он весьма прост: Villennes-s/Seine Île de Médan (Seine et Oise) [9]. От нас
недалеко, на другом берегу, старинный замок, владенье Метерлинка,
а на самом острове был раньше охотничий домик Золя, так что, как
видите, эти места давно уже нравились «литературе».
Передайте от меня привет Ладинскому [10]
. Будьте здоровы. Целую
вас и Андрюшу.
Ваша Аня

[belkafoto.livejournal.com]

1. Отпечатано на машинке. Как уже было сказано во вступительной
статье, на денежную компенсацию, полученную от автобусной компании в
результате произошедшего дорожного происшествия, Гингеры приобрели
домик на острове de Médan, откуда написано это письмо.

[belkafoto.livejournal.com]

В. ПИОТРОВСКОМУ
Четверг, 11-го окт<ября>
Милый Володя, чувствую, что не скоро раскачаюсь на настоя-
щее большое письмо Вам и Нине, но хочу все-таки с оказией подать
Вам признак жизни… Дело в том, что горная улица (всё местечко
состоит, в общем, из одной длинной и узкой улицы) невероятно
шумная, несмотря на абсолютно нежилой вид домов (где все окна
наглухо закрыты ставнями, а в постоянно раскрытой двери висят не-
проницаемые занавески). С утра до глубокой ночи всё лето на этой
дороге галдеж, перекрикиванья, руготня, блеянье коз, кудахтанье и
кваканье, так что сосредоточить мысли и что-либо делать довольно
трудно – ни глубоких дворов, ни садиков и в помине нет, и вообще
зелени кот наплакал в этой деревушке. Но окрестности осенью такие
картинные, что если б я была художником, я увезла бы отсюда кучу
холстов… Впрочем я все это время мало гуляла, а больше сидела за
письменным и кухонным столом и, несмотря на неподходящую об-
становку, занималась приготовлением то пищи духовной (для других,
но является вопрос – для кого?), то материальной – для собственной
персоны! «Результатами» этих разносторонних трудов я в общем до-
вольна и заранее жду с интересом мнения четы Корвин-Пиотровских
(по коей заметно соскучилась). Вопросов никаких не задаю – скоро
рассчитываю быть у вас или видеть вас обоих у себя. Не сердитесь на
меня за долгое молчание, я не писала никому, кроме Саши <Гингера>
и «детей»… До свидания.

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо Присмановой [1]
5-ое ноября <19>39
Милый Владимир Львович,
Вспомните поговорку «лежачего не бьют» и примените ее, пожа-
луйста, ко мне: я как раз в лежачем положении. Пишу Вам хоть и на
машинке, но в постели. У меня уже второй (за короткое время) брон-
хит. Здешние места необычайно приветливы к обитателям и суровы по
климату [2]
. Но самое плохое то, что каждый день другое время года! На
прошлой неделе была зима – еловые леса, деревни и дороги покрыты
были снегом. (Снег здесь не хлопьями, а в виде частых белых брызг.)
Снежный пейзаж меня очаровал – я не видела его 15 лет! Я несколько
часов подряд была «на снеге» и «под снегом» и в результате, конечно,
заболела. Теперь лежу в клетушке, размерами два метра на два, но с
окном, откуда вижу луга и цепь холмов на горизонте.
9-ое ноября, четверг
Пишу через четыре дня, уже за столиком. (Вернее, это не стол,
а крытая клеенкой доска, прибитая к стене.) Мне очень трудно Вам
писать – я чувствую, что между нами нет контакта – Вы, вероятно,
очень дурного мненья обо мне – за то, что я так долго Вам не отвеча-
ла! Но поймите, мне страшно трудно себя заставить сесть за письмо,
и это вовсе не невнимание к корреспонденту, причина этого гораздо
глубже – она уходит в область психопатологии. Мне кажется всегда,
что я пишу не так, и главное, не то, что нужно, и это подсекает все мои
стремленья. Особенно в такое время, как сейчас: ведь я не чувствую
себя на высоте событий, я даже здесь не чувствую самих событий,
и, значит, писать могла бы только о себе, но «я» без поэтического на-
пряженья и без «Любви» холодное пустое место.
13-ое, понедельник
Передо мной через дорогу шагают гуси и коровы (беру их «риф-
мы» на подмогу). Надеюсь, Вы мой друг, здоровы и можете писать
стихи, каких, увы, дела плохи. Иль, может быть, вернее плóхи? На что
найдите рифму сам – внимая «горним» голосам… Я их в горах совсем
180
не слышу. Снег тихо падает на крышу и, кроя дом мой покрывалом,
концы все путает с началом. Я не могу писать стихов в деревне, где
так много снега, что, на полозья встав, телега скользит, как в той рябой
стране, что необъятна по длине, что непонятна по решеньям и прет [3]
к добру – не прегрешеньям…
Пока я Вам пишу, в духовке низенькой железной печки впервые в
жизни у меня готовится «жаркое». На днях я приготовила «песочный
торт». Жалею, что не могу Вас угостить плодами моих теперешних,
столь необычных для меня незнаний! Я нарочно сдвигаю себя с
«рельс поэтических» (имея в виду, конечно, стихи серьезные, а не
такие пустяки, как те, что выше) на разные житейские занятья – для
рук, а не для головы, которая, увы [4] , нуждается в покое. Я именно
для этого осталась в горной деревушке и – для здоровья Васи [5], ко-
торый слишком утомляется в школе и должен, по-моему, всю зиму
отдыхать. Дети, конечно, были в восторге от катанья на салазках. Но,
к сожаленью, снег уже сошел…
Сейчас восьмой час вечера. Сережа [6] учит все уроки вслух (он
ходит в школу, Вася <–> нет) и страшно мне мешает писать письмо.
Вчера они играли в шахматы и вспоминали Вас. Мы все сидим в
большой, но низкой комнате, которая нам служит кухней, детской и
столовой. Моя же комнатка как бы отросток этой – она похожа на каю-
ту. Особенно во время ветра, а ветры здесь как в океане по ночам!
Спасибо за стихи, но я уже их знала, по крайней мере то, где «эхо»:
его я даже знала наизусть [7]. Будьте здоровы. Жду от Вас письма [8]
и отнесусь к нему с большим вниманьем.
Как прежде помнящая Вас
А<нна> П<рисманова>

[belkafoto.livejournal.com]

4. «Le Select» — парижское кафе (99, Boulevard de Montparnasse), одно
из традиционных мест встреч русских эмигрантов.

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо Присмановой
Вечер, 7-го сентября <1940> [1]
Дорогие Володя и Нина, поговорим прежде всего о том, что нас
больше всего интересует – о музыке. Первые дни мне очень скучно
было без рояля, но сегодня, совершенно случайно, я набрела на до-
мик, откуда доносились звуки серьезной музыки. Хозяйка сказала мне
(потому что я вошла к ней, не удержавшись от соблазна!), что я могу
приходить хотя бы ежедневно и играть с ней в 4 руки. Я, конечно, вос-
пользуюсь этим приглашением. Надеюсь, что концерты, которые вы
посещаете, вас вполне удовлетворяют. Вчера я была в соседнем городе
Beauvais, это в 15 кил<ометрах> от здешней деревни. Поехала я туда
за чернилами, а заодно осмотреть город. Увидела почти сплошные
развалины – город сильно пострадал в начале этой войны. Почти все
магазины помещаются теперь в бараках, так что центральная площадь
и прилегающие к ней улицы напоминают ярмарку. На днях там была
опять бомбардировка. Здесь вообще почти каждый день «alerte» [2]
, и
однажды даже в сад пансиона упали куски пулеметной ленты с неразо-
рвавшимися снарядами. Это было при мне, но, к счастью, во время
обеда, так что все священнодействовали в столовой… Пожалуйста,
напишите мне как можно скорее и по возможности подробнее о себе.
Мне интересно всё, что вас касается. Надеюсь, всё у вас в порядке.
Письмо это закончу на днях, когда расскажу обо всем.
8-ое сент<ября>, среда
Дорогие друзья, постараюсь дать вам представление о том, где
и как я теперь живу.
Заходящее багровое солнце висело над зелеными болотами, когда
по пыльному шоссе, пересекаемому тощими козами, я шла со стан-
ции в деревню. Чахлые домики в виде бараков тянулись за шеренгой
тучных яблонь. Огромные черные галки гуляли по голым полям. Две
понурых особы встретили меня у высокой ограды запущенного сада
и повели в пансион – долгий и низкий флигель (с часовней в одном
конце и столовой с лепными Мадоннами в другом), весь набитый
особами женского пола всех возрастов. С директрисой – тусклой и
кругленькой, но весьма сухой и острой старой девой – я вошла в за-

[belkafoto.livejournal.com]

росший плющом домик привратника, в белую от известки каморку
под лестницей. Я увидела узкое окошко под самым потолком, пятна
сырости в каменном полу, ряды вешалок вдоль стен и единственное яр-
кое пятно – пунцовое стеганое одеяло на кровати. Эта келья с толстой
трубой в углу потолка (от находящейся наверху уборной) должна была
служить мне комнатой. Всю ночь мне на голову сыпалась штукатурка
с потолка и грохотали в верхнем дортуаре кровати «колониальных»
(т.е. отправленных с заводов и бюро в летнюю колонию), католически
настроенных девиц. На другой же день я ушла из этого монастыря и
поселилась на свой счет – в большой залитой солнцем комнате, перед
которой в зеленом дворе клумба с персиковыми деревьями. Хозяева
очень милые, но хворые люди: она – разбита подагрой, он – скручен
грыжей. По утрам я ем у них свою кашу, а обедать и ужинать хожу
в пансион, т.е. в вышеописанное благочестивое foyer [3]. Вот вам для
примера несколько меню:
в 12 ½ дня
огуречный салат, макароны, сыр и яблоки или (на другой день) – ба-
ранья косточка с фасолью, салат и сладкая молочная мука.
в 7 ½ вечера:
горячая вода от овощей, называемая супом, вареный картофель и
сладкий творог или: кусочек солонины, та же вода из-под овощей, ва-
реный салат с соусом и два персика. Суп подается в мисках, овощи – в
больших блюдах, и каждый берет их сколько хочет, обычно по два раза.
В общем едой я вполне довольна, но я ведь не очень требовательна
в этом смысле. Для меня главное, чтоб всё было приготовлено без
моего в этом участия… Что касается продуктов вообще, то в здешней
деревне абсолютно ничего нельзя достать, кроме, пожалуй, молока,
да и то с трудом. Мне удалось иметь около литра в день, но я всё же
жду, что мне под каким-либо предлогом скоро откажут. Я спросила
в пансионе, сколько надо платить за ребенка – оказывается, столько
же, т.е. 38 fr 50 c в день. Это, собственно говоря,
не пансион, а полублаготворительное и притом ярко католическое
учреждение, где к иностранцам относятся довольно скептически. За
столом, конечно, ни слова о происходящих событиях. Каждый, вернее,
каждая, деловито и быстро вытирает тарелку хлебом (хлеб и сахар
свои) и, попивая воду, изящно отставляет мизинец. За нашим столом
16 человек, но молчание почти могильное, и я, конечно, не решаюсь
его прервать. Не думаю, чтоб такая обстановка вам понравилась, тем

[belkafoto.livejournal.com]

более что местность здесь невероятно сырая – еще из окна поезда я
заметила белые волокна тумана над травою. Оказывается, весь этот
участок департамента болотистый.
11-ое сент<ября>, суббота
Хотела закончить и отправить вам письмо уже третьего дня, но
у меня не нашлось конверта, и нигде его нельзя было достать. При-
шлось в конце концов обратиться за конвертом к музыкальной даме,
которая постоянно пишет своему сыну в Германию. Не думайте, что
я забыла вас и потому до сих пор не писала. Я вспоминаю вас по-
стоянно и хотела бы, чтоб вам было хорошо. Я очень рада, что Вы,
Володя, раскачались купить мне карандаши – я постараюсь когда-
нибудь отплатить Вам таким же вниманием. Будьте здоровы. Целую
вас всех. Пишите.
1. Год определяется по контексту. В начале войны Присманова отправи-
лась из Парижа в городок Berthecourt (департамент Oise, провинция Picardy)
на севере Франции.
2. сигнал тревоги (фр.).
3. пансион, общежитие (фр.).

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо Присмановой [1]
Четверг, 25-го ноября <1948> [2]
Дорогие друзья, хочу поделиться с вами некоторыми «пиреней-
скими» впечатлениями…
Комната у меня большая, в два окна, к сожалению, довольно хо-
лодная. Напротив (через коридор) дортуар, где как раз теперь одна из
обитательниц играет на гармонике. Я люблю этот род музыки – гар-
монику – она «принижает» и утешает! (что весьма не вредно для нас).
Согласны ли Вы со мною, Володя? Я помню наш последний, совсем
не кухонный разговор в кухне… Хотелось бы поговорить с Вами еще
на эту и на другие подобные темы… Здесь, конечно, побеседовать не с
кем. Все проявляют ко мне максимум внимания (может быть, потому,
что я единственная иностранка!), но у меня в ответ самый минимум
интереса. Конечно, я стараюсь скрывать это и даже иногда развлекаю

«больных» разбором характера по фотографиям и почерку. Это умение
всех страшно поражает…
Большинство «клиентов» молодые девицы, живущие здесь по
несколько месяцев – для починки и укрепления легких. Дом и образ
жизни в «доме» вполне для этого приспособлены. Всё чисто и бла-
гоустроено, имеются даже две ванных комнаты… А вместе с тем по
чердакам бегают крысы и грохотом своим будят иногда «больных» по
ночам. И кухня – мрачное помещение с решетками на окнах! Кормят
прилично и сытно, к обеду огромные эскалопы или бифштексы. (Но
за ужином ни мяса, ни рыбы, одни только овощи, суп и сладкое.) Я,
безусловно, от этой еды пополнела бы, если бы не какое-то недомо-
гание – среднее между гриппом и глубоким бронхитом, от которого я
с самого приезда не могу отделаться. По вечерам у меня повышенная
температура, днем я чувствую себя неплохо и даже ежедневно гуляю,
осматриваю окрестности. Здесь какие-то удивительно тонкие и длин-
ные деревья (вероятно, тополи). Ветки их, голые и гибкие, напоминают
собою прутья… А рядом кое-где пальмы и мелкие апельсины (при
ближайшем рассмотрении это оказались какие-то другие плоды!..)
В нашем парке широкие усыпанные листьями лужайки, на них – в
солнечную погоду пестрые шезлонги с «больными». Послеобеденный
отдых обязателен, и до звонка (вернее, до колокола) никто не имеет
права двинуться с места. По вечерам свет надо тушить в 10 ½.
За дисциплиной, и за всем в доме, следит директриса, приземистая
едкая старая дева, и ее племянница, красивая рослая брюнетка. Она
пользуется авторитетом, пожалуй, не меньшим, чем тетка… Она бы
Вам понравилась, Володя!
Саша <Гингер> написал мне, что Ваш доклад о Ходасевиче был
очень содержателен и интересен [3]. Как жаль, что мне не пришлось
быть на этом вечере. Но к Вашему «личному» вечеру, надеюсь, буду
уже в Париже [4] .
Главное наше развлечение здесь – получать утреннюю почту. Я
из-за почтальона бываю на террасе уже в 10 час<ов> утра. Надеюсь,
он доставит мне на будущей неделе письмо от вас обоих, милые мои
друзья! Как здоровье Андрея [5]? Собираетесь ли вы к нему на Рожде-
ство? Что нового у вас?
Нога у меня уже прошла, и я пошла, как прежде… Вчера, гуляя
по дорогам, набрела на маисовое поле, где в хрустящей соломе рабо-
тала черномазая румынская баба. Итак, кроме меня, здесь еще одна

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо Присмановой [1]
Воскресенье
5 Juillet 1953
Дорогие друзья, не ругайте меня: я всё это время чувствовала
такую усталость, именно не слабость, а усталость, что целый месяц
мне пришлось провести в почти полной физической и психической
бездеятельности! Правда, за это время я нагуляла – вернее, належала
2 кило, но на мне это еще не видно. Володя перед моим отъездом
просил меня (дал мне строгий наказ) пополнеть, «чтоб было за что по-
держаться», как он выразился… Думаю, что будет! Во всяком случае,
начало положено. (К сожалению, пока – только сзади!)
Но довольно дурачиться, перехожу к серьезному – к экзаменам
Андрея. Ну что, «как он, как они»? Надеюсь, всё в этой области про-
текает (или, может быть, уже протекло) блестяще?! Известите меня,
пожалуйста, сразу обо всем! Мой адрес на весь июль:
Mme Ginger, chez Mr Boutique (Gustave)
Rue du Port
Laruns (B.P.)
Странно, почему в горной деревне rue du Port, однако это так. На

[belkafoto.livejournal.com]

Странно, почему в горной деревне rue du Port, однако это так. На
этой улице несколько человек с фамилией «Boutique», поэтому лучше
писать prénom [2] – Gustave.
Жена этого, уже пожилого Gustave, очаровательная испанка с
поэтическим именем «Illuminata». Она такая симпатичная и так ко
мне относится, что я в нее влюбилась.
191
Бедняжка! принимает меня за коренную парижанку и говорит, что
теперь она «видит» (вернее, «слышит»), что парижане гораздо лучше,
красивее и изящнее говорят по-французски, чем обитатели Низких
Пиренеев. Это – на основании моего произношения. Поистине – on
aura tout vu [3]! Эта испанка, кстати, первоклассная портниха (родом
из Сарагосы), готовит мне молочную «кашку» по утрам и вечерам,
а днем я хожу обедать в ресторан: одну неделю в коммерческий (на
допотопных листках которого вам пишу), а другую – в эльзасский.
Опять странность: эльзасский ресторан у подножия Пиренеев!
Сейчас сижу за железным столиком перед мраморным тротуаром.
На короткий миг выглянуло солнце, и баск с пунцовой розой в зубах,
проходя, сказал мне в виде любезности что-то по поводу того, кому я
пишу. Кстати, знаете ли вы, как женский род слова «баск»? Я не знаю.
Хотела бы знать также, уезжаете ли вы оба куда-нибудь на vacances [4]
и, если да, то когда. Благодарю вас за хлебосольство по отношению

[belkafoto.livejournal.com]

Население говорит по-эльзасски, т.е. в некотором роде по-
немецки, что довольно приятно для разнообразия. Я написала здесь
несколько немецких стихотворений. Но они настолько примитивны
(во всех отношениях), что я едва ли решусь вам их прочесть.
Из всего Эльзаса (посколько удалось его видеть) мне больше
всего понравился город Кольмар. Настолько, что я даже охотно посе-
лилась бы в нем надолго, – если б только в нем была хоть маленькая
русская колония и главное – несколько милых мне русских семейств!
Этот город напоминает мне отчасти город Ригу, который дорог мне
по воспоминаниям детства [8]… Кстати, если прочесть слово «город»
наоборот, то получится именно «дорог».
На этом кончаю письмо: я должна успеть еще написать Саше – ско-
ро придет почтальон забрать всю отельную почту. Обо всем остальном
расскажу при личном свидании – вероятно, после 20 сентября.
Целую вас нежно.
Искренне ваша Аня

[belkafoto.livejournal.com]

Начав подписываться после войны «своей полной», как он говорил, «фа-
милией Корвин-Пиотровский» и надев на руку гербовый перстень, он всюду и
всем с гордостью рассказывал историю своего рода, ведущего начало от римского
полководца, а затем от венгерских королей, и писал о себе:
…Потомок славы европейской
Венгерских и иных корон…
хотя «слава» и «корона» потомства иметь не могут.
Когда С.Ю. Прегель перевела из Нью-Йорка в Париж свой журнал «Ново-
селье», на банкете, устроенном в честь «Новоселья», я оказался за столом рядом
с Корвин-Пиотровским, которого знал мало. В течение всего обеда Пиотровский
услаждал меня разговорами о своем происхождении и заставлял несколько раз
разглядывать его «римский герб», пока, чтобы осадить его, я не сказал, что у
римлян гербов вообще не было.
В этом стремлении поэта – в наше время, после всех потрясений и кру-
шения всего – утешать себя аристократическим происхождением было что-то
детское и даже жалкое (Терапиано Юрий. Литературная жизнь русского Парижа
за полвека (1924–1974): Эссе, воспоминания, статьи. Париж; Нью-Йорк: Аль-
батрос – Третья волна, 1987. С. 239)

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо Присмановой
Beaufort sur Doron
Среда, 23-го июля <1958> [1]
Дорогие друзья, не сердитесь за долгое молчание! Оно отчасти
объясняется плохим самочувствием, отчасти невозможностью скон-
центрировать мысли… Всю первую неделю я страдала расстрой-
ством кишечника, и это меня, конечно, сильно ослабило, поистине
меня слабило и ослабило! Теперь эта напасть как будто прошла. Зато
наступили холода и дожди, так что почти нельзя выходить. Я сижу
сейчас с двумя белыми кофтами (вязаными) и с двумя синими руками
(из собственной кожи). Саша, в ожидании звонка к ужину, лежит на
кровати, укрытый одеялом и пледом. Только что, несмотря на мои
протесты, купил в сувенирной лавке трубку, хотя в Париже у него
их минимум 4. Перед нашим окном, которое и днем и ночью откры-
то, – огород, окруженный бурьяном, полуразбитый сарай и зеленый
горный склон с еловым лесом. Налево заколоченный розовый дом
какого-то парижского доктора, направо, в отдалении, плоское клад-
бище, одной из стен которого служит кинематограф!!
Хозяйка < – > очаровательная старушка: личико ее – печеное ко-
ричневое яблоко с вонзенными в него белыми искусственными зубами.
Она в высшей степени внимательна ко мне и готовит для меня почти
всё отдельно [2]
. Возможно, что я даже немного прибавила в весе, может
быть, 1 фунт, точно не знаю, так как не помню, как была одета, когда
взвешивалась в первый раз. Саша просит передать всем вам привет,
я целую всех мысленно и благодарю Нину за то, что она аккуратно
сдержала обещание и быстро написала! Давать наш здешний адрес
теперь уже не стоит: мы через 4 дня уезжаем и проведем конец меся-
ца в Париже, до переезда на остров [3]. Ниночка, буду с нетерпением
ждать ответного письма на Thureau-Dangin, 4 [4]
. Мы уедем оттуда,
вероятно, 31 июля. Меня очень интересует знать подробно всё, что
касается вашей деревенской жизни, вашего здоровья и настроения!
Вася <Гингер> проведет, вероятно, свои каникулы (август) в Италии.
На случай, если Вы не успеете ответить в Париж, даю наш адр<ес>
на острове: Ginger, «Île Platais». Villennes-sur-Seine (S. et O.) [5]

[belkafoto.livejournal.com]

О художнике Б. Котляре (1909 – после 1997), авторе публикуемых
ниже писем, сохранилась крайне скудная информация. Известно, что
он издавна входил в дружеский круг Гингера и Присмановой (см. в пу-
бликуемом ниже его письме Гингеру № 2: «У меня впечатление – как
будто мы вернулись <на> тридцать лет назад – к молодости нашей
дружбы…»), всецело разделял гингеровскую страсть к покеру и был
неизменным участником карточных баталий «за столом бессонным»1,
которые после II-й мировой войны нередко проходили в доме матери
А. Бахраха Раисы Григорьевны Дижур (Dijour), см. принадлежащую
ему карикатуру на с. 203 данного тома2.
Из письма уехавшей в Советский Союз Н. Столяровой к И. Кар-
ской в Париж (от 6 августа 1935 г.) мы узнаем о том, что у Котляра
в середине 30-х гг., по всей видимости, появилось намеренение по-
кинуть Францию и вернуться на родину. «Как Котляр, – спрашивала
Столярова подругу, – не собрался еще?»3 В конце концов Котляр от
этого решения удержался и остался в эмиграции.

[belkafoto.livejournal.com]

<Письмо котляра к раевскому >
Малоуважаемый Раевский,
Я не хотел устраивать скандал у Mme Dijour – но хочу тем не менее
сказать вам, что я о вас думаю. Я самый честный человек, который
когда-либо оказывал вам честь садиться с вами за один стол. Я смутно
подозревал, что вы грязная личность. Я знал, что вы бездарный поэт.
Я знал, что вы дурак (но это все знают!), но я не подозревал, что вы
способный на гнусную клевету. Теперь я знаю, что вы на всё спо-
собны… Бог, который правду видит – накажет вас за вашу подлость.
Ваша гнусная ложь не принесет вам счастья. Нет большей мерзости,
нет большего греха, чем оклеветать глубоко честного человека. Вы
самый грязный отец семейства, которого я знаю. Посылаю вам мое
глубокое презрение.

[belkafoto.livejournal.com]

С.К. Маковский
ПереПиска с Г инГером
Поэт, литературный и художественный критик, издатель, ис-
кусствовед, мемуарист, создатель и редактор знаменитого журнала
«Аполлон», Сергей Константинович Маковский (1877–1962) попал в
эмиграцию, имея за спиной богатое прошлое одного из известнейших
деятелей культуры Серебряного века. Подводя своеобразный итог
деятельности Маковского в парижском изгнании и связывая его имя
с организацией издательства «Рифма», А. Бахрах писал, вспоминая
«отца “Аполлона”»:
...в тяжелых условиях эмиграции Маковскому удалось нечто едва ли
мыслимое. Он нашел меценатку, влюбленную в молодую поэзию, и с ее
помощью основал небольшое издательство, выпустившее в послевоен-
ные годы – шутка сказать! – несколько десятков сборничков зарубежных
поэтов. Конечно, их удельный вес был не всегда однозначащ, но не
будь энергии Маковского, вероятно, большинство стихов целого ряда
талантливых поэтов до скончания века пролежало бы в их письменных
столах, если таковые у них только были1.

[belkafoto.livejournal.com]

Под «меценаткой, влюбленной в молодую поэзию», имелась в
виду жившая в США Р.С. Чеквер, сама поэтесса, на деньги которой
(точнее, на деньги ее мужа, предпринимателя и общественного дея-
теля Льва Иосифовича Чеквера) в Париже было создано издатель-
ство «Рифма» 2. Главным редактором стал С.К. Маковский, секрета-
рем – А.М. Элькан3.
1 Бахрах Александр. Отец «Аполлона» // РМ. 1979. № 3243, 15 февр. С. 11.
2 В своих воспоминаниях К. Померанцев пишет:
Один из моих знакомых Л.И. Чеквер и его жена поэтесса Ирина Яссен пред-
ложили мне издавать сборники русских поэтов-эмигрантов. У Чеквера была в
Нью-Йорке какая-то бухгалтерская контора, дававшая ему довольно приличный
заработок, и жена уговорила его пожертвовать необходимую сумму долларов на
издание поэтических сборников. Л<ев> И<осифович> с радостью согласился, и
издание было поручено мне.
Но я быстро сообразил, что было бы смешно, чтобы сборники издавал я, когда
в Париже находится Маковский, больше чем профессионал такого дела.
Так родилась «Рифма» <…> (Померанцев: 77).
3 См. о ней прим. 2 к письму Гингера Андреевым

[belkafoto.livejournal.com]

Публикуемые ниже письма Гингера С.К. Маковскому представля-
ют интерес прежде всего с точки зрения возникшего в их отношениях
инцидента, связанного с включением в книгу стихов В, готовившуюся
к выходу в издательстве «Рифма», сонета «Лоно». Этот эпизод, по-
мимо сугубо исторической фактурности, служит самой, как кажется,
известной и красочной иллюстрацией к упрямому неповиновению и
несговорчивости Гингера и как человека, и как поэта. Вспыхнувший
между ним и редактором «Рифмы» С.К. Маковским конфликт заклю-
чался в следующем.
Cонет «Лоно» («Просительной не простираю длани…») поначалу
увидел свет в первом сборнике Гингера СВ и был хорошо известен,
по крайней мере в окружении автора, в первые эмигрантские годы
(см. приводившийся во вступительной статье рассказ Г. Издебской
о выступлениях Гингера с этими стихами в «Гатарапаке»)1. Спустя
более тридцати лет поэт пожелал включить его в В. Редактируя этот
сборник, Маковский в категорической форме потребовал снять ре-
жущее слух слово «мечт» в заключительном трехстишии, изменить
последнюю строку предпоследнего трехстишия «Трепещет сердце,
предвкушеньем радо», доказывая автору, что нельзя радоваться чем-
то, а можно лишь чему-то, т.е. вместо использованного Гингером
творительного падежа необходим в данном случае дательный. Но
главное раздражение Маковского вызвал архаизм «матерное лоно»
в значении «материнское». Из-за всего этого между ним и Гингером

разгорелся спор.
Современник рассказывает об этих событиях следующим обра-
зом, хотя и ошибается, приписывая истории счастливый для Гингера
финал:
В рукописи сборника стихов, который должен был выйти в из-
дательстве «Рифма», руководимом бывшим редактором знаменитого
«Аполлона» С.К. Маковским, находилось одно стихотворение, «Лоно»,
с такой строкой: «вернулся скуден к матерному лону». Маковский счел
слово «матерному» недопустимым для стихотворения. Гингер, ссыла-
ясь на «Даля» и на «Грота», настаивал и не сдавался. Тогда С<ергей>
К<онстантинович> отправил ряду литераторов (Зайцеву, Ремизову,
Адамовичу, Георгию Иванову, Смоленскому и кому-то еще) циркулярное
письмо (не называя, конечно, автора) с просьбой высказаться о тяжбе.
Определенно положительно высказался только Ремизов, Адамович
1 Автограф сонета см.: т. 1, с. 225 настоящего издания.

[belkafoto.livejournal.com]

Письма Адамовича: 266–267.
3 22 октября 1954 г. Адамович писал Ю. Иваску:
О Гингере хочу Вам сказать следующее. Он хотел, чтобы его сборник был
издан «Рифмой», Маковский взял, повертел, понюхал – и решил, что стихи мало-
грамотные. Между тем, в одной строчке Гингера больше умения, своеобразия и
ума, чем во всем, что сам Маковский когда-либо сочинил! Это произвело в Париже
некоторый шум, отчасти даже возмущение (не везде) (Сто писем Георгия Адамо-
вича к Юрию Иваску (1935–1961) / Предисл., публ. и коммент. Н.А. Богомолова
// Диаспора: Новые материалы <Вып.> V. Париж; СПб.: Athenaeum–Феникс, 2003.
С. 429).
Впоследствии Ю. Иваск перенесет похвалу Адамовича Гингеру в свою «По-
хвалу российской поэзии»:
Русский Монпарнас в Париже относился к Александру Гингеру и Анне
Присмановой благодушно, но всё же их не принимал всерьез. Но в их патетике,
смешанной с комизмом, во всех их нелепицах куда больше поэзии, чем во мно-
гих очень «средних», дюжинных стихах поэтов, писавших неплохо, но очень уж
аккуратно-меланхолично, как того требовала Парижская нота (НЖ. 1986. № 162.
С. 116)

[belkafoto.livejournal.com]

Интересно, что ни в начале инцидента, ни потом, в его продол-
жении, Гингер никак не проявил вполне, казалось бы, объяснимых в
данной ситуации негативных чувств к Маковскому, сохранил с ним
ровные отношения и, более того, писал тому в почтовой открытке,
датированной 8 июня 1953 г.:
Сонет нас вовсе не разделяет: я никогда не считал, что то, что я
пишу, безупречно и должно нравиться и что меня обязаны печатать.
Кроме того, я нахожу себя очень интересным в роли непризнанного
гения.
И даже на советы привлеченных Маковским для разрешения спора
«арбитров», типа «продолжать учиться», которые могли бы другого
вывести из себя, Гингер ответствует вполне невозмутимо: «За совет
продолжать учиться – спасибо, так и делаю…»
Если вдуматься в суть этого инцидента, за гингеровским поведе-
нием откроется не только неумолимое упрямство, но и, по существу,
глубокая философская уравновешенность, нежелание добиваться
своих интересов штурмом, а на этом фоне – глубокая верность соб-
ственным принципам, о чем, очерчивая его нравственный облик, писал
в своих воспоминаниях А. Бахрах:

[belkafoto.livejournal.com]

В.А. Мамченко
Письма Г инГеру
Биография эмигрантского поэта, писавшего удивлявшие совре-
менников «странные» стихи, автора семи стихотворных сборников
(все изданы в Париже): «Тяжелые птицы» (1936), «Звезды в аду»
(1946), «В потоке света» (1949), «Земля и лира» (1951), «Певчий
час» (1957), «Воспитание сердца» (1964), «Сон в холодном доме»
(1975), – Виктора Андреевича Мамченко (1901–1982) не только не
написана, но представляет собой, исключая отдельные, сравнительно
небольшие фрагменты-«пятна», едва ли не полностью terra incognita1.
Между тем без участия этого, по словам В.С. Яновского, «хорошень-
кого мальчика, с казацкой хитрецой»2 трудно представить себе полно-
ценную историю русской эмигрантской литературы или, по крайней
мере, как выразился Г. Адамович, «парижского отрезка» таковой3, как
ущербной оказалась бы картина развития русской поэтической мысли
ХХ в., ее поисков и обретений, отсутствуй в ней имя В. Мамченко 4
.

[belkafoto.livejournal.com]

Никита Сергеевич Муравьев (1904–1965) принадлежал к ста-
ринному дворянскому роду, из которого вышли несколько известных
декабристов1. Он родился в Москве в семье Сергея Владимировича
Муравьева (1873–1914). Образование получил домашнее.

теряв родителей – сначала отца, а затем, летом 1917 г., мать1, Никита
Муравьев вместе со старшим братом, Владимиром (1902–1952), эва-
куировался в 1920 г. с белой армией в Константинополь. Обучение,
начатое на родине (Ялтинское коммерческое училище, Екатиринодар-
ское реальное училище, школа сигнальщиков Черноморского флота),
пришлось продолжать за границей – в русской константинопольской
гимназии, вместе с ней некоторое время спустя он перебрался в Бол-
гарию, в город Шумен. На стипендию, полученную от приезжавшего
в Болгарию Т. Уиттмора, профессора-византолога и председателя
созданного в США комитета помощи русским студентам, Муравьев
отправился во Францию, где поступил в Институт химии и про-
мышленной технологии Клермон-Ферранского университета. Затем
учился на химическом факультете Тулузского университета, окончив
который в 1929 г., он в течение почти 30 лет проработал в качестве
инженера на заводе анилиновых красителей в Сен-Дени. Был членом
масонской ложи 2

[belkafoto.livejournal.com]

В 1954 г. Муравьев подал в советское посольство прошение о ре-
патриации (советское гражданство было принято им раньше, в 1946 г.,
но болезнь затормозила процесс возвращения на родину), и в марте
1958 г. ему и его семье – жене Марии Михайловне (урожд. Родзянко;
1909–1982), внучке известного российского политического деятеля,
и трем дочерям – было разрешено вернуться в СССР (сын Сергей
вернулся годом раньше). Семье пришлось поселиться в г. Рубежном
Луганской (в то время – Ворошиловградской) области, где Никита
Сергеевич и умер1.

[belkafoto.livejournal.com]

Дорогой Александр Самсонович,
Во исполнение обещанного, а также для Вашего личного и семей-
ного развлеченья посылаю Вам переписанными мои стихи [1].
Расставьте в них, пожалуйста, знаки препинания по общепри-
нятым, но для меня недоступным правилам русского синтаксиса.
Было бы также хорошо поправить «вкравшиеся» орфографические
ошибки.
И я и жена были рады Вашему вчерашнему посещению, и мы
надеемся, что, вопреки традиции, Вы придете к нам в следующий раз
не через год и не в единственном числе.
Жму Вашу руку.
Н. Муравьев

[belkafoto.livejournal.com]

27 (кажется) июля 1948 г.
Soisy s/s Montmorency
20 av Lamartine [1]
Дорогой Александр Самсонович,
Спасибо Вам за письмо и предложение о встрече.
Ввиду того, что я обременен семейством [2]
, я предпочел бы видеть
Вас у себя. Эту неделю и следующую я не работаю и сижу дома.
Приезжайте с женой и детьми (которые, кажется, перестали быть
таковыми) [3] к завтраку или после завтрака, или к чаю, или к обеду,
или как хотите. Хоть в принципе мы никогда не выходим, тем не менее
мне может случиться уехать в Париж, поэтому лучше предупредите
письмом, и мы вас будем ждать. (Поезд с Gare de Nord – перерыв от
2-х до 5-ти; автобус 154 с Porte de Clignancourt.)
Ехать надо до Enghien, вылезти и спросить дорогу (если вам пред-
ложат пересесть на другой поезд, чтобы ехать в Soisy – поблагодарить
и не послушаться).

[belkafoto.livejournal.com]

Поэтому, если у Вас есть такая возможность, я Вас очень попрошу
заехать к нам в Суази с Критикой и критикой.
В принципе мы всегда дома, но по воскресеньям к нам заезжают
гости, иногда отнюдь не склонные к литературным разговорам. В чет-
верг дома дети, а иногда нет моей жены. Все остальные дни хороши.
Можно к нам приехать к завтраку, к чаю, к обеду или к ужину. Можно
не предупреждать, но с риском остаться голодными. Не поленитесь и
приезжайте. Погода будет хорошая.
Не могу воздержаться от того, чтобы не сказать несколько слов о
Вашей критике «Прохожего». Ваше «основное возражение» – такие
вещи не доходят до читателя. Видите ли, я не могу отказаться от того
мнения, что поэзия и есть «мысли о жизни». Теперь, именно для того,
чтобы эти мысли дошли до читателя, я употребил все мои старания
и пошел на все уступки. Именно для него «j’ai mis de l’eau dans mon
vin» [2] – упростил и разжижил стихи, стремясь изгнать из них всякую
сложность и «изысканность». Ради него не избегал и даже прибегал
к общим местам.
Именно для того, чтобы читатель не прекратил бы чтения на пер-
вой странице, я прибег к архаической форме с действием, фабулой,
монологами и диалогами. С той же целью трагическое смешано с
шутливым – кто сейчас способен прочесть 70 страниц трагедии?

[belkafoto.livejournal.com]

1. Гингер в это время зарабатывал на пропитание тем, что мастерил
галстуки, см. об этом во вступительной статье.
2. Букв.: «я разбавил вино водой» (фр.)., т.е. пошел на уступку.
3. Шариковая ручка (фр.)

[belkafoto.livejournal.com]

Стихи и прозаические опыты князя Николая Николаевича Обо-
ленского (1905–1993) относятся к числу малозаметных явлений эми-
грантской литературы, но, как и многие другие персонажи, входившие
в «гингеровский круг», без него трудно представить полноценную
историю «русского Парижа», в особенности в послевоенное время.
Родившийся в семье князей Н.Л. и Н.С. Оболенских1, Н.Н. Оболен-
ский свои детские годы провел в российской столице. После разра-
зившейся в стране гражданской распри Оболенские – через Констан-
тинополь – эмигрировали во Францию. В Ницце Николай Николаевич
окончил лицей, а затем элитную военную школу (École spéciale militaire
de Saint-Cyr), готовящую кадры для французской армии и жандармерии,
получив в 1925 г. чин подпоручика Иностранного легиона. Однако
военная карьера оказалась ему не по душе, и в 1927 г. Оболенский
окончил парижскую École libre des sciences politiques (Школу поли-
тический наук, предназначенную для обучения будущих дипломатов,
государственных, политических и финансовых деятелей), после кото-
рой устроился на службу в страховую компанию. В годы II-й мировой
войны вступил добровольцем в 21-й маршевый полк Иностранного
легиона, был ранен и 8 месяцев провел в плену. После окончания
войны за личное мужество был награжден Военным Крестом, позже, в
1965 г. – орденом Почетного легиона. Как поэт дебютировал в «Сбор-
нике стихов поэтов “Объединения молодых деятелей русского искус-
ства и науки”» (Париж, 1947. С. 37–40), несколько его стихотворений
были включены в антологию Эстафета: 82–84 и напечатаны в журна-
лах: Нов. 1950. № 42/43. С. 74–752
, Воз-1. 1962. № 126; 1965. № 1583.
1 Николай Леонидович Оболенский (1878–1960) после окончания юридического
факультета Московского университета в 1901 г. служил в министерстве внутренних
дел, был помощником Статс-секретаря Государственного совета; в годы I-й миро-
вой войны возглавлял гражданскую канцелярию при штабе Верховного главноко-
мандующего вел. кн. Николая Николаевича; являлся членом Совета министерства
внутренних дел; впоследствии губернатор ряда российских губерний – Курской,
Харьковской, Ярославской. Наталья Степановна Оболенская (урожд. Соллогуб;
1881–1963).
2 Там же появилось стихотворение Гингера «Зрение».
3 Утвеждение, будто бы Оболенский издал отдельные сборники своих стихов (см.:
Российское зарубежье во Франции. 1919–2000: Биографический словарь <В 3-

[belkafoto.livejournal.com]

Б.Г. Пантелеймонов
Письма Г инГеру
Имя Бориса Григорьевича Пантелеймонова (1888–1950) вспыхну-
ло на небосклоне эмигрантской словесности в послевоенный период,
когда немолодому уже писателю-дебютанту, ученому-химику по
основной профессии, оставалось жить совсем не долго. Поддержан-
ный И. Буниным, А. Ремизовым, Тэффи, Г. Адамовичем, разглядевши-
ми в нем крупный и своеобразный талант, Пантелеймонов во второй
половине 40-х гг. издает книгу за книгой своих рассказов: «Зеленый
шум» (1947), «Приключения дяди Володи» (1947), «Звериный знак»
(1948), «Золотое число» (1949) – все изданы в Париже; «Последняя
книга» вышла посмертно, в 1952 г., в нью-йорском издательстве им.
Чехова.

[belkafoto.livejournal.com]

21 апреля <1>948 [1]
Дорогой поэт Гингер, Александр Самсонович.
К нашему вчерашнему разговору по телефону:
1) 2000 фр<анков>, которые Вы мне должны, прошу вручить,
когда они у Вас будут, Вашей супруге, поэтессе Присмановой. Сейчас
же скажите ей, что Вы продали в долг одному капиталисту билет за
2000 франков, и деньги обещаны тогда-то. Не говорите обо мне, т<ак>
к<ак> она может обидеться, что ее коллега покупает билет на ее же
вечер [2]
. Таким образом крайне неприятные денежные счеты с Вами
я считаю закрытыми.
2) По поводу статьи Тэффи [3]. «Mне Ваша искренность мила» [4] –
право, отрадно, что Вы не таите, как другие, а прямо высказываете,
как неприятно читать неумеренные похвалы. Всё это вполне есте-
ственно, и иначе быть не может. Но позвольте всё же заметить, раз
Вы коснулись этого, следующее.
Когда Вы обвиняете в несправедливости кого-либо (за упомина-
ние в статье Сартра), то нужно быть и самому справедливым. Пере-
чтите и убедитесь, что никакого сравнения с Сартром там нет [5]. Есть
противопоставление не талантов, а характера писания. Далее – за
автора несет ответственность и редакция. Она, следовательно, соли-
дарна в оценке, если печатает статью. «Вина» Тэффи уменьшается еще
тем, что ряд других лиц смели напечатать нечто подобное (прилагаю
вкладыш в мою новую книгу – «Звериный знак») [6].
Вопрос о том, первый ли я «Талант» в 14 аррондисмане, конечно,
чрезвычайно жгучий. По-моему, это так оставить нельзя. Необходимо
объединиться и протестовать. Лучше всего не нападать прямо, а благо-
родно вступиться за честь других. Например, за Сартра (некоторых
только это и задело) или, как сделали некоторые, расшифровать, по-
чему и с какой целью Тэффи упомянула про гомосексуалистов [7]. Так
можно борьбу облагородить и приобрести сотрудников.

[belkafoto.livejournal.com]

5. То место в статье Тэффи, о котором говорит Пантелеймонов, выглядит
следующим образом:
Закрываешь книгу – точно дохнул с зеленой горы вольного, душистого
лесного воздуха, и небо над тобой благостное, и даль ясна. И забываешь про
гниющую болотную трясину, где модно квакают «страшно талантливые Сартры»
и «ужасно умные» порнографы Миллеры (С. 142).
6. В стандартных изданиях книги рассказов Пантелеймонова «Звериный
знак» (Париж: Подорожник, 1948) такой вкладыш (вероятно, с похвальными
отзывами) отсутствует.
7. В рецензии, отмечая богатство языка Пантелеймонова, Тэффи пи-
сала:
Такой язык хорошо сочетается именно с «Зеленым шумом», с тайгой, с мед-
ведем, с дикообразным охотником, с ясными молодыми глазами. Какие-нибудь
переживания старого гомосексуалиста таким языком не расскажешь (С. 141).

[belkafoto.livejournal.com]

С.Ю. Прегель
ПереПиска c Г инГером
Ко многим другим заслугам поэтессы, прозаика, редактора, из-
дателя, мемуариста, общественного деятеля Софии Юльевны Прегель
(1897–1972), «директрисы эмигрантской литературы», по неувя-
даемому определению Г. Адамовича, нужно прибавить еще одно: ей
принадлежит заслуга сохранения архива Гингера и Присмановой, на-
ходящегося в настоящее время в Иллинойском университете, – именно
из этого архива приводится основной массив писем, публикуемых в
настоящем издании.
С. Прегель была настоящим «добрым ангелом» этой семьи – и
при жизни обоих супругов, и когда одного из них, Присмановой, не
стало. Так, именно она занималась устроительством вечера памяти
поэтессы, состоявшегося 16 декабря 1961 г. в РМОЗ (Русском музы-
кальном обществе за границей)1. Сообщая о нем в письме к И. Чин-
нову, Гингер писал:
16 декабря в субботу в Р.М.О.З. вечер памяти Ани. Вход свободный
и бесплатный. Я не пойду, потому что будет магнитофон с ее голосом.
Впрочем, это была моя собственная идея, я думал, что это будет ин-
тересно для присутствующих, и сам это предложил. Но для меня это
слишком огорчительно. Устройством вечера занимается С.Ю. Прегель

[belkafoto.livejournal.com]

Переписка между Прегель и Гингером относится к тому времени
в жизни последнего, когда ему оставалось жить считанные месяцы,

и сосредоточена вокруг подготовки и издания итоговой поэтической
книги С, в чем Прегель принимала самое живое и непосредственное
участие, оказывая активную и бескорыстную помощь. Весной 1965 г.
Гингер находился в больнице Saint-Joseph, из которой написаны
многие его письма к Прегель. Необычные для него, человека в целом
равнодушного к литературной славе, усилия увидеть книгу стихов
напечатанной и тем самым, как сам он замечал, подвести итог своей
47-летней литературной деятельности совпали с кульминационным
периодом его болезни, и эти два процесса – физического кризиса
(почти несбиваемой высокой температуры, сердечной аритмии и
пр.) и непреклонной творческой воли – создают тот неизмышленный
и неразрубаемый узел жизненного драматизма, который оказался
одновременно и реальным фоном, и неким символическим финалом
гингеровского земного существования и как человека, и как поэта.

[belkafoto.livejournal.com]

Значит, теперь у меня имеется 195 подписок, т.е. 97500 ф<ранков>
(увы, старых!). Впрочем, денежный вопрос уже не представляет
никаких трудностей. Теперь интересуюсь (конечно, только через
Вас) долларами. Вы говорите: чем больше подписчиков, тем больше
читателей. Но ведь если говорить действительно правду (как сказано
в не вошедшем в эту книгу стихотворении про Гинемера «одинокая
смелость моя» [6]), то надо сознаться, что во всем мире эта книга ин-
тересует человек… 5! А то и меньше… Если бы Вас не было, никто
не оказал бы мне такое содействие. Спасибо.
Г<ингер>.

[belkafoto.livejournal.com]

Э.М. Райс
Письмо Г инГеру
«Страстный, неутомимый человек, задорный спорщик, талант-
ливый и парадоксальный литератор»1, Эммануил Матусович Райс
(1909–1981) относился, как писал о нем близко знавший его И. Чиннов,
к числу чудаков, «мало кем признанных, но достойных внимания».
Выходец откуда-то из Буковины 2 , – продолжает И. Чиннов, – он
знал пятнадцать языков и был необыкновенно начитан. В молодости
случилось ему записаться во французскую компартию, а в мое время
ударился он в ультраортодоксальный иудаизм. Помню, как в столовке
накрывал он плечи талесом, надевал ермолку и, раскачиваясь, бормотал
что-то. Неожиданно стал он членом НТС. И странно было видеть его
большой семитский нос среди русейших физиономий энтеэсовцев3.
Подчеркивая и написанную на лице Райса тысячелетнюю ветхо-
заветность («семитский нос»), и носимую в душе метафизику иуда-
изма, Ю. Иваск таким рисовал его портрет в своей поэме «Играющий
человек», к которой, кстати, Райс написал краткую вступительную
заметку:

[belkafoto.livejournal.com]

Белла Абрамовна Рейн (в браке Божерянова; 1897–1983), актриса,
режиссер, театральный педагог, исполнительница старинных роман-
сов. Эмигрировала из России в начале 20-х гг. В годы II-й мировой
войны жила в США, после ее окончания вернулась в Париж, где
руководила Театром жеста1.
В публикуемом письме Рейн благодарит Гингера за присланную
книгу стихов С.

[belkafoto.livejournal.com]

Иcторик литературы и литературный критик, поэт и журналист,
редактор и переводчик, Глеб Петрович Струве (1898–1985), сын
известного русского философа, историка, экономиста, публициста,
политического и общественного деятеля П.Б. Струве (1870–1940),
представлял в эмиграции, как и Гингер, поколение «детей», чье ин-
теллектуальное возмужание совпало с кризисными годами революции
и Гражданской войны и последовавшим за ними бегством из России.
Окончив в 1921 г. Оксфордский университет, Г. Струве в течение
десяти лет, живя в Праге, Берлине, а затем в Париже, трудился на
литературной ниве как поэт, журналист и литературный критик. С
1932 г. он преподавал в School of Slavonic and East European Studies
Лондонского университета, а с 1946 г., переехав в США, занял долж-
ность профессора русской литературы в университете Berkeley, читал
лекции в других американских университетах.

[belkafoto.livejournal.com]

При желании можно, пожалуй, найти отголоски Хлебникова. Гингер
не предается, впрочем, словотворчеству, но он любит словесные вы-
верты, некоторое насилие над языком, не только затрудненность его,
но и нарочитую (как будто) безграмотность. Есть в его стихах что-то
вымученное. <…> У Гингера едва ли найдется хоть одно цельное, чем-
нибудь не испорченное стихотворение. Одно из лучших – «Факел», не
вошедшее ни в одну из книг, но напечатанное в антологиях «Эстафета»
и «На Западе».
Это писалось еще до того, как гингеровская В увидела свет. По-
лучив ее от Гингера, Струве и адресует ему благодарственное письмо,
приводимое ниже.

[belkafoto.livejournal.com]

Поэт, переводчик, мемуарист Марк Владимирович Талов (после
принятия католичества: Марк-Мария-Людовик; 1892–1969) принад-
лежал к числу эмигрантов, которых принято называть «парижскими
старожилами» (этот термин уже звучал во вступительной статье):
будучи в 1913 г. призван на военную службу и не стерпев оскорбле-
ния унтер-офицера, он перешел границу и в конце года, без денег и
документов, оказался в Париже.

[belkafoto.livejournal.com]

Ей вторит А. Седых: в «Хамелеоне» выступал
...странный человек с чувственным ртом и безумными глазами, назы-
вавший себя Марк Мария Людовик Талов, – к своему имени он скромно
прибавлял эпитет: «трубадур России»3.
Ср. также в мемуарах А. Бахраха, вспоминающего о
странноватом небольшом человечке с бегающими глазами, с необыкно-
венно длинной по тем временам гривой волос, пробивающихся из-под

широкополой шляпы, казавшейся каким-то подобием сомбреро. Я за-
помнил этот головной убор, потому что носил его Талов неспроста. В
какой-то мере это было подчеркиванием своей необычной индивидуаль-
ности, а в то же время напоминанием об «испанизме», которым он всегда
любил щегольнуть. Должен сознаться, что в те дни это, действительно,
ошарашивало и притягивало к нему1.
Несмотря на то, что имя Талова было известно французской чита-
ющей публике (он печатался в «Le Monde Nouveau» и «Montparnasse»),
что его окружали выдающиеся деятели французской культуры и
искусства (среди них Рене Гиль и Поль Фор, Жак Маритен и Макс
Жакоб), и сам он был окружен их вниманием, несмотря на близость ко
многим деятелям мирового художественного авангарда (его трижды
писал «Моди» – Амедео Модильяни 2
, Феликс Лебон давал деньги на
издание книги его стихов, а обитатели знаменитого La Ruche – «ко-
лонии художников» – воспринимали его как «своего»), отношение
к «менестрелю России» в эмигрантской среде и, возможно, даже
внутри «своры» было неоднозначное.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1969 г. Талова не стало3.
Воспользовавшись в первой половине 60-х гг. «оттепельной» по-
литической погодой, Талов первым обратился с письмом к Гингеру,
получил ответ, и между ними завязалась переписка, представляющая
известный интерес как своего рода постфактум к истории ранней
русской поэзии в изгнании.
За интересом Талова, прошедшего эмиграцию, а затем про-
жившего в Советском Союзе практически в полном отрыве от того,
что делалось в русской литературе «за бугром», стояла любопытная

проблема. Гораздо более привычной является «обратная» ситуация,
когда эмигрант, покинувший родину, горит нетерпением узнать, что
и как происходило там в его отсутствие. Талов являл собой иной,
противоположный, тип – он был снедаем любопытством знать, как
развивалась судьба литературы и ее творцов после его отъезда: то, что
было привычным и азбучным для «в рассеянии сущих», составляло
для него совершенно неведомый и незнакомый опыт. Более того,
складывалась парадоксальная ситуация, когда, полагавший, что отъ-
езд в родную страну плодотворно скажется на творческой карьере,
он как оригинальный поэт, по существу, промолчал всю жизнь, а те,
оставшиеся в изгнании, в разной мере, конечно, но почти все без ис-
ключения, реализовали свой художественный потенциал. В этом было
какое-то странное нарушение внешней, видимой логики.
Приходится только выразить сожаление, что ответные письма
Гингера Талову пропали из семейного архива еще в то время, когда
была жива вдова последнего – Мери Александровна (урожд. Блю-
менталь; 1912–2008),1 – наверняка они поведали бы немало важного
и интересного о последних годах гингеровской жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Помимо прочего, в ней
говорилось о Талове, фамилия которого была сокращена до буквы Т., хотя
его католическое имя Марк-Мария-Людовиг приводилось полностью, что
делало совершенно прозрачной фигуру героя кнутовских воспоминаний.
Одной из наиболее колоритных фигур тогдашнего русского Монпарна-
са, – повествовал Кнут, – был поэт Марк-Мария-Людовиг Т<алов>.
Это был глубоко-безнадежно провинциального вида человек, помесь эта-
кого провинциального «собственного корреспондента» или актера-любителя
296
из Царевококшайска с театрально-аристократическим мэтром, каждый жест
которого должен был свидетельствовать о неутраченном прирожденном благо-
родстве – принц, который и в лохмотьях остается принцем!
Роста он был среднего , лицо у него было несколько скуластое, длинное,
русые волосы спадали на засаленный, покрытый перхотью, воротник.
В правом глазу этого очень худо одетого человека строго поблескивал
золотой монокль.
Держался он с большим апломбом и торжественностью, говорил и чи-
тал стихи напыщенным жирным и густым актерским голосом – à la Comédie
Française – делал широкие плавные жесты, закидывал голову, наступая и от-
ступая, выставляя попеременно вперед то одну, то другую ногу.
Жил он впроголодь, в нужде невообразимой (порою нуждаясь в спичке!),
занимаясь, как и подобает поэту, только стихами и любовными делами.

. Наталья Ивановна Столярова (1912–1984), переводчица; дочь из-
вестной революционерки-террористки, члена партии эсеров-максималистов
Н.С. Климовой и И.В. Столярова. Жила в Париже, где окончила Сорбонну.
Входила в гингеровский круг, была невестой Б. Поплавского, адресатом
его поэтических посвящений и прототипом главной героини романа «До-
мой с небес». В 1934 г. вернулась в СССР, в 1937 г. репрессирована. После
освобождения и реабилитации (1956) являлась литературным секретарем
И. Эренбурга.