![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaсвязи подростка с
((По тексту, "подростку" 19. Что для рабоче-крестьянской семьи как бы не мальчег.
А по аналогии, припомнилось вот что.
В году так 1971, жил я некоторое время в рабочей общаге недалеко от Медвежьегорска.
Соседями были два мужика из-под Москвы (?), приехавшие на сезонную работу.
Один из них рассказывал о первых послевоенных годах (возможно, слегка сочинял).
"Мужиков тогда не было вообще, на танцы приходишь - а там одни девки.
Горячие... оголодавшие.
Мне было лет 15, так она меня зажимала и вырваться не мог.
Жили тогда в казармах. В 11 (?) раздавался чей-то голос: "Туши свет, поехали!"
И все кровати начинали трещать и раскачиваться. Жуткое зрелище."
....................
2010-11-17 00:21:00
По поводу связи рабочих с деревней – не удержусь, чтобы не поделиться.
Некий человек (не автор мемуаров – сосед и сослуживец) даже белье в Москве не стирал. Он шел на вокзал – и с оказией (земляками) переправлял белье домой – а потом обратно. (Делал он это наверняка не часто, и дом у него был в Московской губернии – но те мне менее, железная дорога, вокзал, земляки… И доверял землякам, значит.) Раньше у меня были только «постилки» - это когда собирают на фабрике лоскут, отправляют в деревню, там раздергивают на узкие полоски и на ткацком станке ткут простыню – потом отправляют обратно (на Трехгорку, где производят ткани). Отправлять стирать белье домой – круче.
И какие дивные условия на вольной квартире – металлисты, крупный завод – в комнате 8 человек, нары вдоль обеих стен, на нарах лежат парами – голова к голове, двое ногами к окну, двое – к двери, одежда весит по стенам, в проходе – стол и два стула. Из этих восьми двое – муж с женой (эти жили так минимум десять лет – детей не было, жена богомольная – а куда деваться-то тогда, как не молиться?). Проход узкий, потому, если кто-то приходит пьяный или к кому-то приезжает жена, «напарник» как правило спит под нарами – в проходе все по тебе ходить будут, а на кухне слишком много крыс, клопов и тараканов (тут они тоже наверняка есть, но меньше). Жены приезжают с детьми, так что люльку вешают сверху (это обычная практика, всюду). Если фабрика расположена в деревне и живут по избам – про такое я знаю. Не то чтобы я в принципе удивляюсь - я всё знаю. Но что в городе Москве казармы действительно порой лучше вольных квартир… Чуть не в первый раз шкурой поняла, что действительно – лучше.
Начиталась.
(Если два часа читать с этого аппарата – лампочка в глаза – глаза начинают отваливаться, это тебе не монитор.)
Дивный текст попался сегодня – начинается как марксистский учебник, с цифрами и цитатами, продолжается как проповедь молодому поколению, переходит в редкостные по полноценности мемуары, а заканчивается как настоящий графоманский роман. Тут вот всё может быть и выдумано – но тем не менее, внушает. История сексуальной связи подростка с взрослой женщиной (той самой, восьмой, чужой женой). Не часто такое встретишь.
Страниц сорок человек написал. В тридцать третьем году.
Ему было уже 55 лет, когда он писал, писал длинно и подробно, на машинке – и вот в этом вот, финальном месте, когда всё уже было понятно и интересно только – скажет или не скажет, он вписывает от руки – «смотри на обороте». Оборота нет, есть отдельный лист, вложенный. От руки написана вставка: «Трудно было уйти и я не пытался уйти. Чудный весенний день и мои 19 лет были ее союзниками. Она победила». Потом он рассказывает, как пришел муж, обрадовался товарищу – они все уже разъехались с той, прежней, квартиры, не виделись несколько лет – велел сходить в лавочку, принести выпивку и закуску – и как она, собирая на стол, на глазах мужа преобразилась – сняла черный платок, причесалась и проч., расцвела – и муж всё понял. Потом рассказывает историю краткосрочного возвышения и окончательного падения этой семьи – смерть мужа, и ее смерть, уже после революции, в деревне, где ее приняли из милости родственники (откуда он всё это знает? всё выдумывает, от начала до конца – или правда знает?). Умерла она на Пасху. Он заливает все страницы, ей посвященные (их много), стандартными облечениями в адрес церковников – и пишет потом огромный абзац, как на Пасху, один раз в год, открываются врата, и один раз в год бог принимает к себе всех – рабочих и капиталистов, коммунистов и верующих.
Говорили мне вчера, что если что пишется в советское время – правда только проговорками. Я «душечка» – я всему верю, и повторяю – за всеми. Тонны мусора там, миллион умолчаний, пласты вранья – но это всё видно, как правило. 80% текста отбросить – остаются голые факты. Подробности, которые не приходит в голову выдумывать. Тут и начинаешь вопить и кататься по полу – действительность настолько страшна, что вранье не имеет значения. Люди же, живые. Были.
((По тексту, "подростку" 19. Что для рабоче-крестьянской семьи как бы не мальчег.
А по аналогии, припомнилось вот что.
В году так 1971, жил я некоторое время в рабочей общаге недалеко от Медвежьегорска.
Соседями были два мужика из-под Москвы (?), приехавшие на сезонную работу.
Один из них рассказывал о первых послевоенных годах (возможно, слегка сочинял).
"Мужиков тогда не было вообще, на танцы приходишь - а там одни девки.
Горячие... оголодавшие.
Мне было лет 15, так она меня зажимала и вырваться не мог.
Жили тогда в казармах. В 11 (?) раздавался чей-то голос: "Туши свет, поехали!"
И все кровати начинали трещать и раскачиваться. Жуткое зрелище."
....................
2010-11-17 00:21:00
По поводу связи рабочих с деревней – не удержусь, чтобы не поделиться.
Некий человек (не автор мемуаров – сосед и сослуживец) даже белье в Москве не стирал. Он шел на вокзал – и с оказией (земляками) переправлял белье домой – а потом обратно. (Делал он это наверняка не часто, и дом у него был в Московской губернии – но те мне менее, железная дорога, вокзал, земляки… И доверял землякам, значит.) Раньше у меня были только «постилки» - это когда собирают на фабрике лоскут, отправляют в деревню, там раздергивают на узкие полоски и на ткацком станке ткут простыню – потом отправляют обратно (на Трехгорку, где производят ткани). Отправлять стирать белье домой – круче.
И какие дивные условия на вольной квартире – металлисты, крупный завод – в комнате 8 человек, нары вдоль обеих стен, на нарах лежат парами – голова к голове, двое ногами к окну, двое – к двери, одежда весит по стенам, в проходе – стол и два стула. Из этих восьми двое – муж с женой (эти жили так минимум десять лет – детей не было, жена богомольная – а куда деваться-то тогда, как не молиться?). Проход узкий, потому, если кто-то приходит пьяный или к кому-то приезжает жена, «напарник» как правило спит под нарами – в проходе все по тебе ходить будут, а на кухне слишком много крыс, клопов и тараканов (тут они тоже наверняка есть, но меньше). Жены приезжают с детьми, так что люльку вешают сверху (это обычная практика, всюду). Если фабрика расположена в деревне и живут по избам – про такое я знаю. Не то чтобы я в принципе удивляюсь - я всё знаю. Но что в городе Москве казармы действительно порой лучше вольных квартир… Чуть не в первый раз шкурой поняла, что действительно – лучше.
Начиталась.
(Если два часа читать с этого аппарата – лампочка в глаза – глаза начинают отваливаться, это тебе не монитор.)
Дивный текст попался сегодня – начинается как марксистский учебник, с цифрами и цитатами, продолжается как проповедь молодому поколению, переходит в редкостные по полноценности мемуары, а заканчивается как настоящий графоманский роман. Тут вот всё может быть и выдумано – но тем не менее, внушает. История сексуальной связи подростка с взрослой женщиной (той самой, восьмой, чужой женой). Не часто такое встретишь.
Страниц сорок человек написал. В тридцать третьем году.
Ему было уже 55 лет, когда он писал, писал длинно и подробно, на машинке – и вот в этом вот, финальном месте, когда всё уже было понятно и интересно только – скажет или не скажет, он вписывает от руки – «смотри на обороте». Оборота нет, есть отдельный лист, вложенный. От руки написана вставка: «Трудно было уйти и я не пытался уйти. Чудный весенний день и мои 19 лет были ее союзниками. Она победила». Потом он рассказывает, как пришел муж, обрадовался товарищу – они все уже разъехались с той, прежней, квартиры, не виделись несколько лет – велел сходить в лавочку, принести выпивку и закуску – и как она, собирая на стол, на глазах мужа преобразилась – сняла черный платок, причесалась и проч., расцвела – и муж всё понял. Потом рассказывает историю краткосрочного возвышения и окончательного падения этой семьи – смерть мужа, и ее смерть, уже после революции, в деревне, где ее приняли из милости родственники (откуда он всё это знает? всё выдумывает, от начала до конца – или правда знает?). Умерла она на Пасху. Он заливает все страницы, ей посвященные (их много), стандартными облечениями в адрес церковников – и пишет потом огромный абзац, как на Пасху, один раз в год, открываются врата, и один раз в год бог принимает к себе всех – рабочих и капиталистов, коммунистов и верующих.
Говорили мне вчера, что если что пишется в советское время – правда только проговорками. Я «душечка» – я всему верю, и повторяю – за всеми. Тонны мусора там, миллион умолчаний, пласты вранья – но это всё видно, как правило. 80% текста отбросить – остаются голые факты. Подробности, которые не приходит в голову выдумывать. Тут и начинаешь вопить и кататься по полу – действительность настолько страшна, что вранье не имеет значения. Люди же, живые. Были.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-08-12 06:10 am (UTC)А стоила ли овчинка выделки?
Не делайте из меня зюгановца, но мне действительно непонятно.
Вот жил да был такой нехороший совок с социализмом позднебрежневской формации.
Он был всё иное чем идеальным, он был изолгавшимся до ручки, из каждого утюга лился совершенно невыносимый пропагандонский пафос, Родина, партия, народ, коммунизм.
Но всё более или менее работало и все работали и получали зарплаты, разбогатеть на них было невозможно, но и умереть с голода тоже невозможно, квартиры выдавались (хоть и плохо), но их не надо было покупать и за них почти не надо было платить.
Царила полубедность, но у всех была крыша над головой, транспорт за 5 копеек, вода за 1 и 3 копейки и хлеб и мороженое за 15 копеек.
Да и полубедность эта была бедностью только по сравнению с Америкой и Европой, но сравнивать с ними мало кто мог, т.к. туда очень мало кто ездил (мои родители съездили в 1978 году и сравнили, и это их "погубило"). По сравнению с 50-ми, 30-ми или временем войны, а также царизмом это были годы невероятного богатства и сытости, что моя бабушка, прошедшая голодомор, всегда с радостью подчёркивала.
А бедность и богатство всегда относительны, если в прошлом было хуже, значит, по ощущениям всё хорошо.
Гигантским плюсом этой всеобщей полубедности и равности в бедности был то, что люди были почти освобождены от необходимости бороться за место под солнцем, против голодной смерти, да и вообще конкуренция была невероятно ограничена, и это-то и освобождало мозги и души для прекрасного, для разумного и для других видов деятельности (хотя не основной и подспудной).
Рабочие и колхозники могли свободно бухать, сколько захотят, на водку и портвейн всем хватало, интеллигенция сидела в своих НИИ и КБ, делая вид, что работает (хотя кое-что всё-таки делала, ЯО, ядерные подводные лодки и авианосцы создавали именно в те годы, как и, например, великолепнейшую Каховскую дамбу с системой мелиорации, в результате которой в вечно голодной Херсонской области можно было выращивать продукты, это только маленький пример, каких тысячи), а после работы отдыхала в своих нишах, одни бухали, другие читали, третьи слушали музыку, четвертые смотрели кино, пятые занимались половой жизнью и т.д.