![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaсвязи подростка с
((По тексту, "подростку" 19. Что для рабоче-крестьянской семьи как бы не мальчег.
А по аналогии, припомнилось вот что.
В году так 1971, жил я некоторое время в рабочей общаге недалеко от Медвежьегорска.
Соседями были два мужика из-под Москвы (?), приехавшие на сезонную работу.
Один из них рассказывал о первых послевоенных годах (возможно, слегка сочинял).
"Мужиков тогда не было вообще, на танцы приходишь - а там одни девки.
Горячие... оголодавшие.
Мне было лет 15, так она меня зажимала и вырваться не мог.
Жили тогда в казармах. В 11 (?) раздавался чей-то голос: "Туши свет, поехали!"
И все кровати начинали трещать и раскачиваться. Жуткое зрелище."
....................
2010-11-17 00:21:00
По поводу связи рабочих с деревней – не удержусь, чтобы не поделиться.
Некий человек (не автор мемуаров – сосед и сослуживец) даже белье в Москве не стирал. Он шел на вокзал – и с оказией (земляками) переправлял белье домой – а потом обратно. (Делал он это наверняка не часто, и дом у него был в Московской губернии – но те мне менее, железная дорога, вокзал, земляки… И доверял землякам, значит.) Раньше у меня были только «постилки» - это когда собирают на фабрике лоскут, отправляют в деревню, там раздергивают на узкие полоски и на ткацком станке ткут простыню – потом отправляют обратно (на Трехгорку, где производят ткани). Отправлять стирать белье домой – круче.
И какие дивные условия на вольной квартире – металлисты, крупный завод – в комнате 8 человек, нары вдоль обеих стен, на нарах лежат парами – голова к голове, двое ногами к окну, двое – к двери, одежда весит по стенам, в проходе – стол и два стула. Из этих восьми двое – муж с женой (эти жили так минимум десять лет – детей не было, жена богомольная – а куда деваться-то тогда, как не молиться?). Проход узкий, потому, если кто-то приходит пьяный или к кому-то приезжает жена, «напарник» как правило спит под нарами – в проходе все по тебе ходить будут, а на кухне слишком много крыс, клопов и тараканов (тут они тоже наверняка есть, но меньше). Жены приезжают с детьми, так что люльку вешают сверху (это обычная практика, всюду). Если фабрика расположена в деревне и живут по избам – про такое я знаю. Не то чтобы я в принципе удивляюсь - я всё знаю. Но что в городе Москве казармы действительно порой лучше вольных квартир… Чуть не в первый раз шкурой поняла, что действительно – лучше.
Начиталась.
(Если два часа читать с этого аппарата – лампочка в глаза – глаза начинают отваливаться, это тебе не монитор.)
Дивный текст попался сегодня – начинается как марксистский учебник, с цифрами и цитатами, продолжается как проповедь молодому поколению, переходит в редкостные по полноценности мемуары, а заканчивается как настоящий графоманский роман. Тут вот всё может быть и выдумано – но тем не менее, внушает. История сексуальной связи подростка с взрослой женщиной (той самой, восьмой, чужой женой). Не часто такое встретишь.
Страниц сорок человек написал. В тридцать третьем году.
Ему было уже 55 лет, когда он писал, писал длинно и подробно, на машинке – и вот в этом вот, финальном месте, когда всё уже было понятно и интересно только – скажет или не скажет, он вписывает от руки – «смотри на обороте». Оборота нет, есть отдельный лист, вложенный. От руки написана вставка: «Трудно было уйти и я не пытался уйти. Чудный весенний день и мои 19 лет были ее союзниками. Она победила». Потом он рассказывает, как пришел муж, обрадовался товарищу – они все уже разъехались с той, прежней, квартиры, не виделись несколько лет – велел сходить в лавочку, принести выпивку и закуску – и как она, собирая на стол, на глазах мужа преобразилась – сняла черный платок, причесалась и проч., расцвела – и муж всё понял. Потом рассказывает историю краткосрочного возвышения и окончательного падения этой семьи – смерть мужа, и ее смерть, уже после революции, в деревне, где ее приняли из милости родственники (откуда он всё это знает? всё выдумывает, от начала до конца – или правда знает?). Умерла она на Пасху. Он заливает все страницы, ей посвященные (их много), стандартными облечениями в адрес церковников – и пишет потом огромный абзац, как на Пасху, один раз в год, открываются врата, и один раз в год бог принимает к себе всех – рабочих и капиталистов, коммунистов и верующих.
Говорили мне вчера, что если что пишется в советское время – правда только проговорками. Я «душечка» – я всему верю, и повторяю – за всеми. Тонны мусора там, миллион умолчаний, пласты вранья – но это всё видно, как правило. 80% текста отбросить – остаются голые факты. Подробности, которые не приходит в голову выдумывать. Тут и начинаешь вопить и кататься по полу – действительность настолько страшна, что вранье не имеет значения. Люди же, живые. Были.
((По тексту, "подростку" 19. Что для рабоче-крестьянской семьи как бы не мальчег.
А по аналогии, припомнилось вот что.
В году так 1971, жил я некоторое время в рабочей общаге недалеко от Медвежьегорска.
Соседями были два мужика из-под Москвы (?), приехавшие на сезонную работу.
Один из них рассказывал о первых послевоенных годах (возможно, слегка сочинял).
"Мужиков тогда не было вообще, на танцы приходишь - а там одни девки.
Горячие... оголодавшие.
Мне было лет 15, так она меня зажимала и вырваться не мог.
Жили тогда в казармах. В 11 (?) раздавался чей-то голос: "Туши свет, поехали!"
И все кровати начинали трещать и раскачиваться. Жуткое зрелище."
....................
2010-11-17 00:21:00
По поводу связи рабочих с деревней – не удержусь, чтобы не поделиться.
Некий человек (не автор мемуаров – сосед и сослуживец) даже белье в Москве не стирал. Он шел на вокзал – и с оказией (земляками) переправлял белье домой – а потом обратно. (Делал он это наверняка не часто, и дом у него был в Московской губернии – но те мне менее, железная дорога, вокзал, земляки… И доверял землякам, значит.) Раньше у меня были только «постилки» - это когда собирают на фабрике лоскут, отправляют в деревню, там раздергивают на узкие полоски и на ткацком станке ткут простыню – потом отправляют обратно (на Трехгорку, где производят ткани). Отправлять стирать белье домой – круче.
И какие дивные условия на вольной квартире – металлисты, крупный завод – в комнате 8 человек, нары вдоль обеих стен, на нарах лежат парами – голова к голове, двое ногами к окну, двое – к двери, одежда весит по стенам, в проходе – стол и два стула. Из этих восьми двое – муж с женой (эти жили так минимум десять лет – детей не было, жена богомольная – а куда деваться-то тогда, как не молиться?). Проход узкий, потому, если кто-то приходит пьяный или к кому-то приезжает жена, «напарник» как правило спит под нарами – в проходе все по тебе ходить будут, а на кухне слишком много крыс, клопов и тараканов (тут они тоже наверняка есть, но меньше). Жены приезжают с детьми, так что люльку вешают сверху (это обычная практика, всюду). Если фабрика расположена в деревне и живут по избам – про такое я знаю. Не то чтобы я в принципе удивляюсь - я всё знаю. Но что в городе Москве казармы действительно порой лучше вольных квартир… Чуть не в первый раз шкурой поняла, что действительно – лучше.
Начиталась.
(Если два часа читать с этого аппарата – лампочка в глаза – глаза начинают отваливаться, это тебе не монитор.)
Дивный текст попался сегодня – начинается как марксистский учебник, с цифрами и цитатами, продолжается как проповедь молодому поколению, переходит в редкостные по полноценности мемуары, а заканчивается как настоящий графоманский роман. Тут вот всё может быть и выдумано – но тем не менее, внушает. История сексуальной связи подростка с взрослой женщиной (той самой, восьмой, чужой женой). Не часто такое встретишь.
Страниц сорок человек написал. В тридцать третьем году.
Ему было уже 55 лет, когда он писал, писал длинно и подробно, на машинке – и вот в этом вот, финальном месте, когда всё уже было понятно и интересно только – скажет или не скажет, он вписывает от руки – «смотри на обороте». Оборота нет, есть отдельный лист, вложенный. От руки написана вставка: «Трудно было уйти и я не пытался уйти. Чудный весенний день и мои 19 лет были ее союзниками. Она победила». Потом он рассказывает, как пришел муж, обрадовался товарищу – они все уже разъехались с той, прежней, квартиры, не виделись несколько лет – велел сходить в лавочку, принести выпивку и закуску – и как она, собирая на стол, на глазах мужа преобразилась – сняла черный платок, причесалась и проч., расцвела – и муж всё понял. Потом рассказывает историю краткосрочного возвышения и окончательного падения этой семьи – смерть мужа, и ее смерть, уже после революции, в деревне, где ее приняли из милости родственники (откуда он всё это знает? всё выдумывает, от начала до конца – или правда знает?). Умерла она на Пасху. Он заливает все страницы, ей посвященные (их много), стандартными облечениями в адрес церковников – и пишет потом огромный абзац, как на Пасху, один раз в год, открываются врата, и один раз в год бог принимает к себе всех – рабочих и капиталистов, коммунистов и верующих.
Говорили мне вчера, что если что пишется в советское время – правда только проговорками. Я «душечка» – я всему верю, и повторяю – за всеми. Тонны мусора там, миллион умолчаний, пласты вранья – но это всё видно, как правило. 80% текста отбросить – остаются голые факты. Подробности, которые не приходит в голову выдумывать. Тут и начинаешь вопить и кататься по полу – действительность настолько страшна, что вранье не имеет значения. Люди же, живые. Были.
