Хорошо быть Даром

[arbeka]

"Имя Давида Дара также часто всплывает в связи с писательницей Верой Пановой, чьим третьим мужем он был. По свидетельству современников Панова была прекрасно осведомлена об истинные сексуальных интересах супруга, но "демонстративно ревновала его только к кухаркам". В 1970-е о Даре в этой связи ходила такая эпиграмма, автор которой неизвестен:

Хорошо быть Даром,
получая даром
Каждый год по новой
повести Пановой.
................
В 1980 году в Иерусалиме вышла книга воспоминаний Дара "Исповедь безответственного читателя" (несколько раз переизданная в том числе в США), в которой он не стесняется рассказывать и о своей гомосексуальности.
..............
Все мемуаристы тем или иным образом отмечают "близость" Дара к молодым ленинградским поэтам, намекая на его гомосексуальность. Откровенно об этом сказал только один из воспитанников Дара поэт и исследователь поэзии Константин Кузьминский: "… Мой учитель Давид Яковлевич Дар, который был единственным открытым гомосексуалистом в Питере, в 40 лет …понял, что мальчики - это лучшие девочки. И открыто это пропагандировал. Но он любил в мальчиках не заднюю часть, а талант и молодость.
...............
Давид Яковлевич Дар (настоящая фамилия Рывкин; 11 (24) октября 1910, Санкт-Петербург — 16 сентября 1980, Иерусалим)

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Литература (https://www.livejournal.com/category/literatura?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Ты пишешь, что прочитал мои рассказы и они тебе не понравились. Ты спрашиваешь, почему я не пишу правдивых рассказов из своей подлинной жизни, а выдумываю такое, чего в действительной жизни не бывает. С доверчивой тревогой юности, ты опасаешься, что, может быть, чего-то не понял в моей книге и, жалуясь на свою неопытность, признаешься, что и сам пишешь рассказы, и не знаешь хорошие они или плохие, и просишь объяснить тебе почему я пишу так, а не иначе, и что считаю хорошим, а что плохим и как отличить хорошее произведение литературы от посредственного.

Я очень хотел бы объяснить тебе это получше. Но, хотя с четырнадца­ти лет я полюбил литературу и до сих пор люблю ее со всем юношеским безрассудством, с муками ревности и тайными надеждами, с робким отча­янием и неудержимой радостью, я чувствую себя таким же незнающим и неопытным, как и ты, и тоже не могу ничего написать так как хочу, а могу писать только так как могу, и объяснить тебе, чем отличается хорошее произведение от посредственного, я тоже не могу, а могу лишь поделить­ся с тобой некоторыми неточными наблюдениями и сомнительными обобщениями, которые мне самому нисколько не помогают писать.

https://kkk-bluelagoon.ru/5knig/dar/dar_9.htm

[belkafoto.livejournal.com]

"Чем человек меньше думает, тем больше он уверен, что все знает. Так, по крайней мере, было со мной.

В молодости я судил книги четко и жестко. Как критик.

— Это хорошая книга, — говорил я, — она написана без завитушек и украшений, а язык писателя должен быть простым, естественным.

— Это плохая книга, — говорил я, — она многословна и растянута, а краткость есть лучшее украшение ума.

— Это хорошая книга, — говорил я, — она правдива, а искусство не терпит лжи.

Так я судил книги в молодости.

Но, став старше, я с удивлением заметил, что к Лескову и Бабелю меня влекут как раз те затейливые узоры и украшения, которые в прос­той и естественной речи почти не услышишь.

И еще я заметил, что Достоевский и Томас Манн доставляют мне особую радость — один своим торопливым, а другой неторопливым многословием, — и если бы они писали кратко, то их ум потерял бы для меня половину своей красоты.

И еще я заметил, что Андерсена и братьев Гримм я люблю вовсе не за то, что есть в их сочинениях правдивого, а только за их небылицы.

Совершив это весьма наивное открытие, я понял, что одних писате­лей я люблю за те же самые качества, за которые осуждаю других.

[belkafoto.livejournal.com]

Я думаю, что подражательность — это главная опасность, которая подстерегает каждого человека, занимающегося искусством. Но, напи­сав это, я очень опечалился, потому что понял, что и сам я всю жизнь борюсь с желанием подражать любимым писателям. Стоит мне прочи­тать Лоренса Стерна — и хочется писать, как Стерн. Стоит прочитать Томаса Манна — и хочется писать, как Манн. А стоит прочитать Андрея Платонова — и хочется писать, как Платонов.

Не презирай меня за это. Ведь, подражая другим, я научился ходить, говорить, читать. Как же мне не подражать другим, учась писать?

— Разве Лермонтов не подражал Пушкину? — спрашиваю я себя. — Раз­ве Достоевский не учился у Гоголя?

Но, задавая себе эти вопросы, я уже нащупываю и ответ: я чувствую, что люблю Лермонтова не за то, что есть у него общего с Пушкиным, а именно за то, чего у Пушкина нет. И Толстого, и Достоевского я люблю не за то, что у них есть общего, а за то, что их отличает друг от друга.


Так я догадываюсь, что самое ценное в художнике — это его отличие от всех других художников, и если бы ты обратился ко мне за советом, то, мучительно преодолевая в себе властное влечение ко всякой подра­жательности, я рискнул бы дать тебе такой совет: цени в себе не то, что есть у тебя общего с самыми лучшими писателями, а только то, что тебя от них отличает.

[belkafoto.livejournal.com]

11 апреля 1978 г.

Иерусалим

Уважаемая Ася Львовна!

Получил Ваше письмо от 27 марта. Каждое Ваше письмо напоминает мне о моей бесконечной вине перед Вами. Хотя эта вина не активная, а пассивная. Заключается она в том, что я не могу, по причине своего крайнего эгоизма и полной неспособности к какому-либо притворству (если даже это притворство и нужно для блага моего или других), скрывать СВОЕЙ НЕЛЮБВИ К ЖЕНЩИНАМ. Я не люблю женщин физиологически, я не люблю склад женского характера, особенности женского ума, проявления женского характера. Я понимаю, что моя нелюбовь к женщинам нелепа, несправедлива, безнравственна. Но любовь и нелюбовь даны нам свыше, какой-то силой, не поддающейся контролю разума. Я не знаю, когда эта моя нелюбовь возникла. Но она сильнее меня. Я виноват перед Вами в том, что не могу преодолеть этой нелюбви. Но преодолеть ее я, действительно, не могу. Я бегу от женщин. Прячусь от них. Боюсь их.

Это единственная причина моего хамского, несправедливого, оскорбительного отношения к Вам. Я полагал, что обо всем этом Вы догадаетесь сами по моим отношениям к Леше, к Васе. Удивлен, что Вы не догадались. Мужчина, особенно молодой, особенно пишущий, талантливый и умный (с моей точки зрения) мне почти всегда интересен. Самая талантливая, самая умная, самая нравственная женщина или девушка не вызывает никакого моего интереса. Дело, конечно, в сексе. Но Вы читали то, что я пишу. Только об этом я и пишу, что для меня весь мир окрашен сексуально. По всей вероятности, это ограниченность, недостаток ума, а может быть, старческая эротомания. Так или иначе, я такой и, к сожалению, не могу быть иным. Эта моя особенность много лет причиняла боль моей талантливой, умной и очень любившей меня жене. Мне было жаль ее, я страдал вместе с нею, но ничего не мог с собой поделать.

[belkafoto.livejournal.com]

/из расшифровки магнитофонной записи ККК/:

... Вот таким юродством спасался Давид Яковлевич Дар, писатель с лицом японской маски. Примерно 10-го года рождения. (Настоящая фамилия Ривкин: ДАР-ДЯР сложилось из инициалов). Печататься начал в 30-е. В автопробеге объездил всю Россию. Познакомился с Верой Федоровной Пановой. Девушка почему-то считала себя писательницей. Как бы то ни было, именно широкая спина Пановой позволила Дару безобразничать. В 40 лет он, например, обнаружил, что самые лучшие девочки — это мальчики. И стал практически открытым гомосексуалистом. Но за счет того, что был мужем Пановой, его особо не дёргали.

В Союзе писателей держали за белую ворону. Должен же быть в Союзе хотя бы один юродивый. Была одна королева — Ахматова (Ахматова всю жизнь играла королеву в обществе поголовных блядей, как писал уже я). И один шут — Дар. Впрочем, этот "шут" дружил с Пастернаком и вообще был на короткой ноге со всеми интереснейшими людьми того времени.

Однажды (шли 70-е) к Вере Пановой и Дару пожаловал с визитом

дружбы престарелый супер-лауреат Роберт Фрост. Дар звонит Геночке Трифонову, секретарствовавшему у Ольги Бергольц: "Гена, приготовьте, пожалуйста, Ольгу Фёдоровну!" — "Как я её должен "приготовить"? Как селёдку под шубой?..." Привозит среднепьяную Ольгу на Марсово, в квартиру сталинской лауреатки. Ольга входит. "Где тут поэт ХВОСТ?" ей показывают на старичка-боровичка, восседающего за столом. Ольга набулькивает, стоя, стакан водки: "Выпьем за КАПИЗДЯЛИСТИЧЕСКОЕ ИСХУЙСТВО!" и (Геночке): "А теперь пошли отсюда — на х..!" Визит дружбы закончен. Возможно, за столом присутствовал и тогдашний лит.секретарь Пановой, Довлатов...

[belkafoto.livejournal.com]

Это было 3-го января 1976-го года. Я пришла без предварительного телефонного звонка. Позвонила в дверь. И вот я стою.

— Почитайте.

— Сейчас читать?

— Сейчас.

На кухне Алеша Любегин стучал на машинке.

Я стала бывать в этом доме часто. Я хочу сказать, что стала бывать у него часто, очень часто. Нельзя сказать, чтобы тот, к кому я ездила, был со мной особенно любезен. Крутые повороты его настроения хлестали меня, но я терпеливо сносила их. Все прощая. Сознательно все прощая. Заранее все прощая. Сегодня, завтра и всегда, до конца наших совмест­ных дней. Пока я еще смогу ходить или ездить. И буду сидеть у старого письменного стола в кресле. И впивать, втягивать в себя то, что сидело у письменного стола передо мной. Его.

Удивительные между нами сложились отношения. Свой единственный свободный день — пятницу и все, все пятницы — я была у него. Я забро­сила все свои хобби. Они перестали меня интересовать. Он не отпускал меня, когда я вставала, чтобы уйти, когда мне казалось, что пора уже уйти. Но потом внезапно (в какой-то момент наступало для него пресыщение), он, на полуфразе обрывая, говорил: «Наше свидание с Вами закончено». И я уходила. Чтобы прийти снова и снова выслушать то же.

Он не замечал этих слов обидности. Он был мэтр. И ведь тогда, в пер­вый раз, я пришла к нему — к мэтру. Так наступило возмездие. Верно сказал Акутагава: «О греки, поставившие над Юпитером Бога мести: вы знали все и вся».

Он поражался моему невежеству. Как можно преподавать литературу в школе, не читая Библии, не слыша никогда о существовании «Моби Дика» Мелвилла.

— Вы читали?

— Нет.

Он остро смотрел на меня. Улыбался. Пораженно молчал.

[belkafoto.livejournal.com]

Чрезмерность? Крутой нрав? Вспыльчивость?

Вчера уже на пороге (еще на пороге?) — не успела я перейти порог, как он мне сказал, что у него нет времени для меня: сейчас 45 минут тре­тьего, мы договорились с Вами о встрече в два часа, в три ко мне придет человек, который приехал из Москвы.

Это было так неожиданно для меня, потому что никогда он не встречал меня зло (для этого надо было ранее или в эти 45 минут пересмотреть наши отношения и решить, что они не нужны, ничего не дают, только утомляют, отнимают время), — что у меня внутренне закружилась голова.

Даже не предложить посидеть 5 минут.

После часа езды, автобуса, метро и трамвая.

И все же мы проговорили 40 минут. Вероятно, он не посмел (воздер­жался, постеснялся, прошел взрыв) меня попросту выгнать.

Он сказал, что у меня неправильное представление о его времени, я его представляю свободным человеком, у которого много времени, а у него каждый час на учете. Здесь он прошел в комнату и показал мне в папках работы, которые его ждут: редакция повести Халифа, редакция сборника «Евреи в СССР», надо написать статью в ответ на выступление Маркова на 6-м съезде писателей — это его гражданский долг.

Я присела на кресло прямо в плаще, в косынке, это дало мне возмож­ность передохнуть, успокоить сердце и голову.

Он стал мне говорить, что мы совершенно с ним разные люди, раз­ное отношение к вещам, он не религиозный и не социальный. Дневник мой, если его нельзя читать другим, — дарить ему не надо: он не держит книг. Повесть мою, если это не литература, — оставлять у него не надо. Для удовольствия он почитает Платона.

Он знает, что он черствый, мерзкий старик. Может быть, это стар­ческое. Вероятно, я никогда не имела дела с людьми такого возраста. Ему осталось мало жить. К нему приходят по делу.

Я думала, что его интересуют люди, а если по делу (это сказано было не без едкости), то, может случиться, что приеду еще через 8 лет, и уп­рекнула его тем, что отдавала ему все свои свободные дни. И сказала, что я дорожу его обществом, и у меня характера и терпения хватит.

А ведь он мне говорил, что если к нему приходят не вовремя, он пря­мо от порога отсылает. Но я себя чувствовала рядом с ним женщиной и думала, что мне можно быть неаккуратной.

[belkafoto.livejournal.com]

..Кого он только не знал! Ахматова, Зощенко, академик Иоффе, се­мейство Чуковских. дружил с Пастернаком, заступался за Бродского, посещали его Роберт Фрост, Эрскин Колдуэлл, Натали Саррот, Карл Проффер. Не перечислишь. В письме С. Довлатову Дар писал, что отлично знал также и «всех подонков советской литературы» (см. рас­сказ Довлатова «Последний чудак»). А уж работы бы задал историкам и филологам!.. Например, он рассказывал мне, что во время войны поз­накомился с одним военнопленным немецким (австрийским?) поэтом; (тот назвал свою фамилию, но Дар не запомнил) поэт показал ему фото, на котором он был запечатлен вместе с Валери, Рильке и Элиотом.