17 переездов

[arbeka]

17 переездов
((Похоже, до революции, семьи переезжали чаще. Потому что было - куда?))
.............
"Семья Мандельштама перебралась в Петербург и вначале поселилась в районе Коломны.

Это лишь первый адрес — за ним последует немало других. Семья беспокойно странствует по городу, как будто опасаясь задерживаться на одном месте. Евгений, брат Осипа Мандельштама, вспоминает, что за время его детства и юности семья меняла свой петербургский адрес не менее семнадцати раз!

Переезжать с одной квартиры на другую — прежде всего этого требовала мать."
..................
"Три переезда равны одному пожару." Бенджамин Франклин
Один переезд равен двум пожарам Русская пословица

Пословицы по сути имеют почти одинаковое значение, только в британской версии более "облегченный" вариант так сказать.
При переезде вы выносите свои вещи и складываете их на новом месте, а при пожаре также выносите все, что можно и также по сути складываете в другом месте

Comments

[klausnick.livejournal.com]

Переезды были без перевозки мебели. Снимали меблированные комнаты.

Переезды были без перевозки мебели

[belkafoto.livejournal.com]

Мне припоминается, что не всегда. За годы семейной жизни, "обстановка" могла и накопиться. Но, Вы совершенно правы, переезжать без мебели гораздо-гораздо легче.

[belkafoto.livejournal.com]

Все дело, однако, в том, что эпизод, запечатленный Н. Чуковским, встречается и в других воспоминаниях, в частности, в мемуарах Д. Слепян, которой мы не имеем оснований не доверять: «Вспоминаю, как среди костюмированных появился Осип Мандельштам, одетый „под Пушкина“: в цветном фраке с жабо, в парике с баками и в цилиндре. Он был тогда <…> очень популярен, и в тот вечер в одной из переполненных гостиных я увидела Мандельштама, который, стоя на мраморном подоконнике громадного зеркального окна, выходившего на классическую петербургскую площадь, в белую ночь читал свои стихи. Свет был полупригашен, портьеры раздвинуты, и вся его фигура в этом маскарадном костюме на этом фоне, как на гравюре, осталась незабываемой, вероятно, для всех, кто при этом присутствовал».[31]

Понятно, почему портрет Мандельштама в роли Пушкина не мог радовать Надежду Яковлевну – подобное переодевание было очень к лицу герою мифа о чудаке-поэте.

[belkafoto.livejournal.com]

Сохранилось, впрочем, еще одно описание костюмированного вечера в бывшем Зубовском особняке на Исаакиевской площади, принадлежащее жене известного художника, Людмиле Миклашевской. Вот оно: «Мандельштам спокойно и важно вошел в зал во фраке. Крахмальная манишка подпирала его острый подбородок, черные волосы встрепаны, на щеках бачки. Не знаю, кого он хотел изобразить – Онегина? Но, увы, ничего, кроме слишком широкого для него фрака, он, видимо, раздобыть не мог, на ногах его были защитного цвета обмотки и грубые солдатские башмаки, но гордое и даже надменное выражение лица не покидало его».[32]

[belkafoto.livejournal.com]

Второй пример – может быть, еще более выразительный, хотя столь же спорный. Читатель мемуаров Надежды Яковлевны наверняка помнит мастерскую сценку, изображающую престарелого Валерия Брюсова, который не желает благодарить американскую благотворительную организацию (АРА), в голодные советские годы снабжавшую продуктовыми посылками отечественных ученых и деятелей культуры: «Брюсов счел унижением национального, что ли, или своего брюсовского достоинства поблагодарить Ара за банку бледно-белого жира и мешочек муки. В очереди сдержанно сердились за задержку и повторяли, что Ара вовсе не обязана нас подкармливать и что от благодарности язык не отсохнет. Мандельштаму почему-то понравилось упрямство Брюсова, по-моему, бессмысленное. Он любил строптивых людей и с любопытством следил за спором».[33]

[belkafoto.livejournal.com]

Весь фокус состоит в том, что в книге Михаила Пришвина «Сопка Маира», вышедшей при жизни Мандельштама, «бессмысленный» бунт против АРА приписан… самому Мандельштаму: «…он опять ставит принципиальный вопрос: Америка выдает помощь писателям, но требует подписи: „благодарю“ – не обидно ли так получить помощь русскому поэту? не поднять ли этот вопрос в Союзе писателей?»[34] Кто в данном случае слукавил: Пришвин, сочинивший очередной анекдот о чудаке-Мандельштаме, или вдова поэта, решившая столь хитроумным способом предохранить поэта от пришвинской насмешки? Вопрос остается открытым.

«Однажды в разговоре со мной <Ю. Н.> Тынянов совершенно серьезно советовал такие-то события в жизни Мандельштама „сделать литературными фактами“, а другие игнорировать», – иронизировала в своей «Второй книге» Надежда Яковлевна.[35] Как видим, эта ирония не помешала Мандельштамовской вдове в ряде случаев последовать тыняновскому совету. Что уж тут говорить о других современниках поэта?

Так что каждый конкретный штрих из воспоминаний о Мандельштаме требует к себе особого отношения. Свою главную задачу мы как раз и видели в том, чтобы по возможности вылущить события биографии поэта из той эмоционально-оценочной или установочной шелухи, в которую их обычно облекали авторы мемуаров.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец Мандельштама Эмиль (Хацкель) Вениаминович родился в 1852 году, если верить аттестату Динабургской ремесленной управы, или в 1856 году, если положиться на память Евгения Мандельштама, в местечке Жагоры Шавельского уезда Ковенской губернии. «Четырнадцатилетний мальчик, которого натаскивали на раввина и запрещали читать светские книги, бежит в Берлин, попадает в высшую талмудическую школу, где собирались такие же упрямые, рассудочные, в глухих местечках метившие в гении юноши: вместо Талмуда читает Шиллера, и, заметьте, читает его как новую книгу» (из автобиографической прозы О. Мандельштама «Шум времени»; 11:362).

Не выдержав полуголодного, почти нищенского существования в Берлине, юноша отказывается от учебы и в поисках заработка возвращается в Прибалтику. В это же время в Ригу перебрались родители Эмиля Вениаминовича. Здесь также жил один из его братьев. Второй обосновался в Варшаве

иногда говорила по-немецки

[belkafoto.livejournal.com]

Надежда Яковлевна Мандельштам полагала, что «родная» и «милая тень» здесь – это мать поэта, Флора Осиповна Вербловская (в честь отца которой Мандельштам, по-видимому, был назван). До замужества она жила в Вильно и получила настолько хорошее музыкальное образование, что даже освоила профессию учительницы музыки (по классу фортепиано). Флора Осиповна была родственницей известного историка литературы Семена Афанасьевича Венгерова. Родным языком матери поэта был русский, хотя с мужем она иногда говорила по-немецки. «Детей воспитывала и вводила в жизнь мать и в какой-то степени бабушка со стороны матери С[офья] Г[ригорьевна] Вербловская, всегда жившая с нами. Матери мы обязаны всем, особенно Осип», – свидетельствовал самый младший брат поэта.[50]

[belkafoto.livejournal.com]

Со второй половины 1900–х годов дела Эмиля Вениаминовича шли все хуже, а к 1917 году он разорился окончательно. Любителю эффектных деталей Корнею Чуковскому запомнились «черные руки» Мандельштамовского отца, «пострадавшие от постоянной работы над кожами. Это были руки чернорабочего».[51]

«Отец в жизни семьи активного участия не принимал, – вспоминал Евгений Мандельштам. – Он часто бывал угрюм, замыкался в себе, почти не занимался детьми».[52]

[belkafoto.livejournal.com]

Это спустя десятилетия, в 1932 году старший сын напишет отцу: «Я все более убеждаюсь, что между нами очень много общего в интеллектуальном отношении, чего я не понимал, когда был мальчишкой» (IV: 148). А отец, узнав об аресте сына, заплачет: «Нежненький мой Ося».[53] Понадобились годы и годы, чтобы взаимоотношения между сыном и отцом приобрели, наконец, ту степень близости, какая в счастливых семьях воспринимается как сама собой разумеющаяся, начиная от рождения ребенка.

когда его секла гувернантка

[belkafoto.livejournal.com]

А одной из позднейших собеседниц поэта (Эмме Герштейн) запомнились Мандельштамовские «откровенные и тяжелые признания с жалобами на тяжелое детство, неумелое воспитание: его слишком долго брали с собой в женскую купальню, и он тревожно волновался, когда его секла гувернантка».[54]

[belkafoto.livejournal.com]

Вдобавок ко всему, мать Мандельштама была одержима почти маниакальной страстью к переездам. «Причины были самые неожиданные, но выяснялись они обычно только к весне, после очередного осеннего переезда. То ее не устраивал этаж, то детям было далеко ездить в школу на Моховую, то мало было солнечных комнат, то неудобной оказывалась кухня и т. п. По моим подсчетам, до Февральской революции мы сменили в Петербурге 17 адресов», – повествовал в своих мемуарах брат поэта, Евгений.[55]

[belkafoto.livejournal.com]

Невзирая на материальные трудности, которые к концу 1890–х годов начали преследовать семью Мандельштамов, в сентябре 1899 года любящая мать определила восьмилетнего Осипа в петербургское коммерческое Тенишевское училище, где плата за обучение была довольно высокой. Увы, училище (первоначально именовавшееся общеобразовательной школой князя Тенишева) никогда не стало в глазах Мандельштама подобием пушкинского Лицея, хотя все основания для этого, казалось бы, имелись. Ведь те педагогические новации, которые осуществлялись в Тенишевском училище, с поправкой на время вполне могут быть соотнесены с прекрасными начинаниями Лицея александровской эпохи. Кстати сказать, такое сопоставление Мандельштаму в голову все же приходило. В «Шуме времени» он, пусть иронически, сравнил Тенишевское училище – «самую тепличную, самую выкипяченную русскую школу» – с «пушкинским Лицеем» (IL375).[57]

[belkafoto.livejournal.com]

Сколько можно судить по сохранившимся обрывкам воспоминаний, Осипу Мандельштаму с трудом удавалось найти общий язык со своими сверстниками. Правда, Надежда Яковлевна Мандельштам со слов одного из Мандельштамовских соучеников (В. Жирмунского) писала о том, что «в Тенишевском» «к Мандельштаму сразу отнеслись бережно и внимательно».[63] Однако другой выпускник Тенишевского училища (А. Рубакин) сообщает, что «Осип был весьма трусоват, чем и славился», и приводит ироническое прозвище Мандельштама тенишевских времен – Гордая лама.[64]

[belkafoto.livejournal.com]

пишет биограф Синани-отца А. Б. Дерман. – Он с презрительной усмешкой и резкими эпитетами отзывался о всякой метафизике, мистике, религии, выводя все это либо из низменной трусости, либо даже из болезненного состояния души».[72] «Жил он с сыном и двумя дочерьми, старшей, косоглазой, как японка, Женей, очень миниатюрной и изящной, и маленькой горбуньей Леной» («Шум времени»; 11:378). Женя Синани так же, как ее отец, была связана с активистами партии эсеров.

[belkafoto.livejournal.com]

А Максимилиану Волошину, впервые увидевшему Мандельштама в марте 1907 года, запомнился «мальчик с темными, сдвинутыми на переносицу глазами, с надменно откинутой головой, в черной курточке частной гимназии. <…> Он держал себя очень независимо. В его независимости чувствовалось много застенчивости. „Вот растет будущий Брюсов“, – формулировал я кому-то… свое впечатление. Он читал тогда свои стихи».[82]

[belkafoto.livejournal.com]

«Мужчины были в котелках, женщины в огромных шляпах с перьями. На террасах кафе влюбленные преспокойно целовались; я даже перестал отворачиваться. По бульвару Сен-Мишель шли студенты, шли по мостовой, мешая движению, но никто их не разгонял».[83] Такой изобразил французскую столицу один из создателей богатейшего «парижского текста» русской литературы XX столетия Илья Эренбург. Приблизительно такой же увидел ее молодой Мандельштам.

[belkafoto.livejournal.com]

По-видимому, именно Иванов поспособствовал появлению первой, по-настоящему представительной Мандельштамовской подборки стихов на страницах элитарного петербургского журнала «Аполлон». А еще шесть лет спустя, 3 марта 1916 года, Сергей Городецкий раздраженно упрекал Вячеслава Иванова – своего былого покровителя и наставника: «О любом жиденке ты говоришь с большим пиететом за глаза, чем со мной в лицо». По предположению Р. Д. Тименчика, «жиденок» здесь – это Мандельштам.[91]

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1909 года, живя с родителями на даче в Царском Селе, юный стихотворец наносит визит своего рода антиподу Вячеслава Иванова – замечательному поэту и переводчику Иннокентию Федоровичу Анненскому. «Тот принял его очень дружественно и внимательно и посоветовал заняться переводами, чтобы получить навыки. <…> К Анненскому он прикатил на велосипеде и считал это мальчишеством и хамством».[96]

[belkafoto.livejournal.com]

Сам он впервые посетил редакцию «Аполлона» в конце весны – начале лета 1909 года. В мемуарах Сергея Константиновича Маковского это посещение предстает почти сценой из чеховского водевиля. К склонившемуся «над рукописями и корректурами» редактору заявляются «мамаша и сынок», «невзрачный юноша лет семнадцати». Юноша, «видимо, конфузился и льнул к ней вплотную, как маленький, чуть не держался „за ручку“». Далее «мамаша» разражается таким, идеально выдержанным в водевильной стилистике, монологом: «Мой сын. Из-за него и к вам. Надо же знать, наконец, как быть с ним. У нас торговое дело, кожей торгуем. А он все стихи да стихи! В его лета пора помогать родителям. Вырастили, воспитали, сколько на учение расходу! Ну что ж, если талант – пусть талант. Тогда и университет, и прочее. Но если одни выдумки и глупость – ни я, ни отец не позволим. Работай, как все, не марай зря бумаги… Так вот, господин редактор, – мы люди простые, небогатые, – сделайте одолжение – скажите, скажите прямо: талант или нет! Как скажете, так и будет…» Ударный финал сценки:

[belkafoto.livejournal.com]

«…я готов был отделаться от мамаши и сынка неопределенно-поощрительной формулой редакторской вежливости, когда – взглянув опять на юношу – я прочел в его взоре такую напряженную, упорно-страдальческую мольбу, что сразу как-то сдался и перешел на его сторону: за поэзию, против торговли кожей.

[belkafoto.livejournal.com]

Я сказал с убеждением, даже несколько торжественно:

– Да, сударыня, ваш сын – талант».[97]

Рассказ Маковского «о „случае“ в „Аполлоне“, – вспоминала Надежда Яковлевна, – дошел до нас при жизни Мандельштама и глубоко его возмутил».[98] Что должно было вызвать негодование поэта в первую очередь? Прямая речь, вложенная Маковским в уста его матери, и сам портрет «немолодой, довольно полной дамы» с «бледным взволнованным лицом», в котором почти невозможно распознать реальные черты Флоры Осиповны Вербловской (зато – с легкостью – типичную для русской литературы карикатуру на чадолюбивую еврейскую мамашу). Не следует также забывать о том, что ко времени первого появления в редакции «Аполлона» Мандельштам уже был обласкан на «башне» у Вячеслава Иванова, а потому совершенно неоправданными выглядят запоздалые притязания Маковского выставить Мандельштама пришедшим, что называется, «с улицы», а себя – проницательным открывателем юных талантов.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

[belkafoto.livejournal.com]

Однако чаще всего объектом насмешки служил именно Мандельштам, как, например, в пародии Арго и Николая Адуева 1922 года:



Я родился на ионийском бреге,
И эолийским шорохам внимал,
Я упражнялся в Марафонском беге
И под истмийской кровлей отдыхал.
Еще в дорийской я мечтал отчизне
Сразить лабиринтийского быка.
Чтоб на заре какой-то новой жизни
Академийского вкусить пайка[2].

[belkafoto.livejournal.com]

Осип Мандельштам глазами современников: попытка обобщения

https://magazines.gorky.media/znamia/2021/9/osip-mandelshtam-glazami-sovremennikov-popytka-obobshheniya.html

[belkafoto.livejournal.com]

Пока человечество не изобретет машину времени, у нас не будет возможности самим, без текстов-посредников, составить представление о личности человека, который умер задолго до нашего рождения.

Эти тексты-посредники можно разбить на четыре группы. В первую входят источники, непосредственно с человеком, который нас интересует, не связанные, однако позволяющие воссоздать широкий контекст эпохи. Вторую группу составляют дневники, письма, воспоминания и другие свидетельства современников, в которых прямо говорится об этом человеке. Третья группа включает «объективные» документы, фиксирующие этапы его жизненного пути: в хорошо сохранившемся архиве — от свидетельства о рождении до свидетельства о смерти. Четвертую группу образуют источники, исходящие от самог интересующего нас человека: автобиографии, дневники, письма… В том случае, когда речь идет о личности писателя, к этим четырем группам источников добавляется пятая: художественные произведения интересующего нас поэта и/или прозаика, которые исследователь, всегда помня о неполном равенстве «я» текста и «я» его автора, тем не менее использует в работе. В ряде случаев мы имеем возможность говорить еще о шестой, факультативной группе, в которую входят художественные произведения современников, изображающие интересующего нас человека.

В этой статье речь пойдет об источниках из второй выделенной мною группы. В совокупности эти источники реконструируют мандельштамовский образ и облик, каким его видели те, кто письменно или в устном изложении зафиксировал свои впечатления от встреч с поэтом. В этом коллективными усилиями созданном образе правомерно будет увидеть посредника (но, увы, и одно из неизбежных препятствий) на пути между подлинной, «настоящей» личностью Мандельштама и его читателями из ХХI века.

[belkafoto.livejournal.com]

Начну с смого очевидного препятствия и с простейшего примера. В рассказ одного современника о встрече с другим часто закрадываются фактиче­ские ошибки, обусловленные неидеальной работой человеческой памяти. Так, в журнальном варианте мемуаров Ирины Одоевцевой о Мандельштаме рассказывается, как поэт при первой встрече взглянул на будущую мемуаристку «голубыми, сияющими “ангельскими” глазами»3 . Этот портрет спровоцировал ироническую реплику мандельштамовской вдовы, конечно же, помнившей, что глаза Мандельштама были карими. На одной из страниц «Второй книги» Надежды Яковлевны мелькает «Ирина Одоевцева, черт знает что выдумавшая про Гумилева и подарившая Мандельштаму голубые глаза и безмерную глупость»4 . Наверное, нелишним будет в скобках сформулировать очевидное правило: свидетельство современника, хорошо знавшего интересующего нас человека, за редкими исключениями весит гораздо больше, чем свидетельство современника, который знал его хуже. Исключения бывают связаны, в частности, со временем фиксации свидетельства: свежая дневниковая запись, сделанная малознакомым современником, может вызывать большее доверие, чем мемуары близкого друга и даже жены или мужа.

[belkafoto.livejournal.com]

Приведенный пример из воспоминаний Одоевцевой позволяет указать на еще одно часто встречающееся препятствие между интересующим позднейшего читателя человеком и этим читателем, воздвигаемое в воспоминаниях современников. Важно не только то, что забывается, но и то, чем забытое заменяется. В частности, Одоевцева не просто забыла, какого цвета у Мандельштама были глаза, но и наделила его новым цветом глаз. Как правило, такие замены делаются неслучайно, хотя не всегда намеренно. Вольно или невольно подмена помогает мемуаристу сформировать тот образ вспоминаемого им человека, который он хочет вложить в сознание читателя. В задачу Одоевцевой входило изобразить Мандельштама оторванным ото всего земного, парящим в поэтических небесах существом. Поэтому голубой цвет органично встал в ряд с двумя другими эпитетами, которые мемуаристка использовала для описания мандельштамовских глаз: «сияющие» и «ангельские». В еще одном журнальном фрагменте своей книги Одоевцева вновь упомянула о голубых глазах Мандельштама, на этот раз прямо уподобив их небу: «Он вытер слезы, катившиеся из его голубых, как весеннее небо, глаз…»5 . Интересно, что сходную ошибку сделал в своей книге воспоминаний «Страницы жизни» Всеволод Рождественский, причем и его подмена служила определенной цели. Мемуаристу нужно было усилить контраст между учеными речами Мандельштама и подкупающей детскостью его внешнего облика: «…большие синие глаза с длинными, редко расставленными ресницами взглядывали порой с почти ребячьей наивностью и обезоруживающим добродушием»6 .

[belkafoto.livejournal.com]

Самым неприятным препятствием на пути современного читателя к личности интересующего его и давно умершего человека, безусловно, следует признать сознательную ложь мемуариста. Если Одоевцева и Рождественский просто ошиблись, когда писали о Мандельштаме, советский поэт и преподаватель литературного института Александр Коваленков намеренно подтасовал прошлое, когда сообщил читателю, что ему в первой половине 1930-х годов «запомнились» «желчные вздохи» Мандельштама «о невозможности реставрировать на буржуазный лад принципы античного искусства»7 . С противоположными и «благородными» целями (представить Мандельштама не «буржуазным», а сочувствующим революции поэтом) к явной лжи прибегнул в своих «оттепельных» мемуарах Михаил Слонимский, так «вспомнивший» о мандельштамовской реакции на кронштадтский мятеж 1921 года: «Он любил матросов Балтфлота, и матросы Балтфлота любили его. В дни кронштадтского мятежа он, встретившись со мной, схватил меня за локоть:

— Они не придут? Они не могут, не должны придти! Они не придут!

Он весь дрожал от возбуждения. Он горел, заклинал, верил, этот поэт, впоследствии оклеветанный и погибший.

“Они”, белогвардейцы, не пришли. Конечно не пришли. Балфлотцы сказали им свое весьма увесистое и грохочущее слово»8 .

[belkafoto.livejournal.com]

Еще одним препятствием между подлинной личностью давно умершего человека и современным читателем часто становится умолчание мемуариста о тех или иных обстоятельствах, обнародовать которые он по разным причинам не хочет. Подобные умолчания почти всегда приводят к искажениям. Так, например, в мемуарах Ольги Ваксель, в которую Мандельштам был коротко и бурно влюблен, сообщается целый ряд нетривиальных подробностей о взаимоотношениях между Ваксель, поэтом и его женой: «Иногда я оставалась у них ночевать, причем Осипа отправляли спать в гостиную, а я укладывалась спать с Надюшей в одной постели под пестрым гарусным одеялом. Она оказалась немножко лесбиянкой и пыталась меня совратить на этот путь. Но я еще была одинаково холодна как к мужским, так и к женским ласкам. Все было бы очень мило, если бы между супругами не появилось тени. Он, еще больше, чем она, начал увлекаться мною. Она ревновала попеременно то меня к нему, то его ко мне. Я, конечно, была всецело на ее стороне, муж ее мне не был нужен ни в какой степени»9 .

[belkafoto.livejournal.com]

В итоге воспоминания Ольги Ваксель удалось «нейтрализовать» (то есть не пустить в широкий оборот) на несколько десятилетий, а Надежда Мандель­штам в своей «Второй книге» публично нанесла Ваксель упреждающий удар большой силы. Она умолчала о том, что сама была увлечена Ольгой, и это умолчание привело к очень сильному и сознательному искажению взаимоотношений в любовном треугольнике, сложившемся зимой 1925 года: «Ольга стала ежедневно приходить к нам, <…> отчаянно целовала меня — институтские замашки, думала я, — и из-под моего носа уводила Мандельштама»11 и т.д.

[belkafoto.livejournal.com]

Перечисленные препятствия (фактические ошибки, невольные подмены, сознательные подтасовки, умолчания) — надындивидуальные. Их можно выявить в корпусе прижизненных свидетельств и мемуаров о любом человеке. Однако очень заметная тенденция, которую, наверное, будет уместно назвать окарикатуриванием облика, связана с особенностями взгляда некоторых современников именно на Мандельштама.

«Неврастенический жиденок» (Зинаида Гиппиус)12 ; «вихрастый поэт Мандельштам с ритмичным воем бронзовых стихов» (Андрей Левинсон)13 ; «Мы прозвали его M-elle Зизи, и он Христом богом просит не называть его так, боясь, что кличка пристанет к нему, как лист мушиной смерти» (Елена Волошина)14 ; «Осточертел. Пыжится. Выкурил все мои папиросы. Ущемлен и уязвлен. Посмешище всекоктебельское» (Владислав Ходасевич)15 ; «Третьего дня в Доме Искусств обнаружилась кража: кто-то поднял чехлы у диванов и срезал ножом дорогую обивку — теперь это сотни тысяч: прислуга Дома Искусств и все обитатели разделились по этому поводу на две партии. Одни утверждают, что обивку похитил поэт Мандельштам, а другие, что это дело рук поэта Рюрика Ивнева, которому мы дали приют на неделю. Хороши же у поэтов репутации!» (Корней Чуков­ский)16 ; «Мандельштам, сверкающий чернью и золотом во рту, с острыми невидящими глазами, вдохновенный, сумасшедший и невообразимо забавный» (Ада Оношкович-Яцына)17 . Эту галерею шаржей легко пополнить примерами.

[belkafoto.livejournal.com]

И — почти мелочь, но мелочь существенная: две словесные карикатуры на поэта из шести здесь помещенных имеют коктебельское происхождение. Именно среди людей искусства, в разное время гостивших в Коктебеле, устойчивым было представление о Мандельштаме как о комической и нелепой фигуре, как о «посмешище всекоктебельском». Апофеозом стала сочиненная в Крыму летом 1917 года Константином Мочульским, Виктором Жирмунским и Сергеем Радловым (при участии самог Мандельштама) шуточная пьеса в стихах «Кофейня разбитых сердец», в которой поэт был выведен под именем дона Хозе делла Тиж Д’Аманда (перевод на французский немецкого Mandelstamm — «ствол миндаля»).

[belkafoto.livejournal.com]

В больших компаниях с текучим составом подобное иногда случается: какого-нибудь человека превращают в мишень для постоянных насмешек («мы прозвали его M-elle Зизи»), и потом ему уже очень редко удается сменить навязанное амплуа.

Как бы то ни было, образ ни одного большого русского поэта первой половины ХХ столетия не подвергался такому сильному и массированному окарикатуриванию, как образ Мандельштама. Многие даже самые доброжелательные современники не удержались от шаржирования, иногда соседствующего с вполне искренней апологией. «“Знаете, какие польются рассказы: “хохолок… маленького роста… суетливый… скандалист…”», — еще в 1956 году прозорливо делилась опасениями с Эммой Герштейн Анна Ахматова20 . «Она имела в виду издавна бытующие в литературной среде анекдоты о Мандельштаме», — поясняет эту реплику Герштейн21 .

Но почему в литературной среде активно процветали анекдоты именно о Мандельштаме? Чт провоцировало их возникновение и распространение?

[belkafoto.livejournal.com]

Одной из причин, безусловно, был антисемитизм, которым, к сожалению, оказались заражены многие даже самые лучшие люди эпохи. Можно вспомнить о десятилетиями стыдливо сокращаемой в публикациях характеристике Мандельштама из дневника Блока: «“жидочек” прячется, виден артист»22 ; или о мандельштамовском прозвище в кругу Михаила Кузмина — «Зинаидин жидок» (это прозвище указывало на осторожную протекцию, которую оказывала юному поэту З. Гиппиус)23 ; или, наконец, о простодушной записи из дневника молодой слушательницы семинара Михаила Лозинского Марии Рыжкиной: «Во вторник на переводе был Мандельштам. Он очень интересен по внутреннему содержанию, и лицо в свою очередь у него недюжинное, но к несчастью он едва ли не жид»24 . Однако эта причина не была главной. Не только потому, что многие мемуаристы, шаржированно изображавшие Мандельштама, не были антисемитами, но и потому, что, например, на еврея Бориса Пастернака современники и, особенно, современницы, как правило, смотрели совсем иначе, чем на Мандельштама.

[belkafoto.livejournal.com]

Некоторым современницам и современникам казалась смешной и нелепой внешность поэта («невообразимо забавный») — еще один очевидный повод для карикатуры. Но, во-первых, некоторые свидетели изображали его внешний облик как вполне заурядный («С первого взгляда лицо Мандельштама не поражало» — Надежда Павлович)25 , а некоторые писали даже о его изяществе и элегантности («Прекрасно посаженная голова Мандельштама, его величественная и медленная повадка. Он — в черном костюме и ослепительной рубашке, респектабельный и важный» — Мария Гонта)26 . А, во-вторых, уж на что невыигрышной предстает почти во всех описаниях внешность, например, Николая Гумилева («…я в испуге увидела совершенно дикое выражение восхищения на очень некрасивом лице. Восхищение казалось диким, скорее глупым, и взгляд почти зверским» — Ольга Гильдебрандт-Арбенина)27 , однако число карикатурных словесных изображений автора «Заблудившегося трамвая» не сравнить с количеством уважительных, а то и восторженных характеристик, которых он удостоился в дневниках, письмах и воспоминаниях.

Его импульсивность

[belkafoto.livejournal.com]

Едва ли не основная, на наш взгляд, причина окарикатуривания облика и образа Осипа Мандельштама многими современниками была точно сформулирована в мемуарах о поэте, написанных Эммой Герштейн: «Его импульсивность не всегда раскрывала лучшие черты его духовного облика, а нередко и худшие (даже не личные, а какие-то родовые). При впечатлительности и повышенной возбудимости Мандельштама это проявлялось очень ярко и часто вызывало ложное представление о нем как о вульгарной личности. Такое отношение допускало известную фамильярность в обращении. Но он же знал, что его единственный в своем роде интеллект и поэтический гений заслуживали почтительного преклонения… Эта дисгармония была источником постоянных страданий Осипа Эмильевича»28 .

[belkafoto.livejournal.com]

В пандан к этой характеристике приведем здесь и проницательное наблюдение из записной книжки Лидии Гинзбург 1933 года: «Мандельштам слывет сумасшедшим и действительно кажется сумасшедшим среди людей, привыкших скрывать или подтасовывать свои импульсы. Для него, вероятно, не существует расстояния между импульсом и поступком, — расстояния, которое составляет сущность европейского уклада»29 .

[belkafoto.livejournal.com]

Панда́н (фр. pendant «висячий») — предмет, парный другому;

[belkafoto.livejournal.com]

Вот отрывок из мемуаров Михаила Карповича, изображающий Мандель­штама весной 1908 года: «…в Париже умер Гершуни, и эсерами было устроено собрание, посвященное его памяти. Мандельштам выразил живейшее желание со мной туда пойти, но думаю, что политика была здесь ни при чем: привлекали его, конечно, личность и судьба Гершуни. Главным оратором на собрании был Б.В. Савинков. Как только он начал говорить, Мандельштам весь встрепенулся, поднялся со своего места и всю речь прослушал, стоя в проходе. Слушал он ее в каком-то трансе, с полуоткрытым ртом и полузакрытыми глазами, откинувшись всем телом назад, так что я даже боялся, как бы он не упал. Должен признаться, что вид у него был довольно комический. Помню, как сидевшие с другой стороны прохода А.О. Фондаминская и Л.С. Гавронская, несмотря на всю серьезность момента, не могли удержаться от смеха, глядя на Мандельштама»30 .

[belkafoto.livejournal.com]

А вот описание Семеном Липкиным одного из эпизодов на вечере Мандельштама весной 1934 года: «…был устроен в Политехническом музее вечер Мандельштама. <…> Вступительное слово произнес Борис Эйхенбаум. <…> Признаюсь со стыдом, я плохо слушал маститого докладчика, <…> как вдруг откуда-то сбоку выбежал на подмостки Мандельштам, худой, невысокий (на самом деле он был хорошего среднего роста, но на подмостках показался невысоким), крикнул в зал: «Маяковский — точильный камень русской поэзии!» — и нервно, неровно побежал вспять, за кулисы. Потом выяснилось, что ему показалось, будто Эйхенбаум недостаточно почтительно отозвался о Маяковском (этого не было, Мандельштам ослышался). Не все в зале поняли, что на подмостки выбежал герой вечера»31 .

[belkafoto.livejournal.com]

Позволю себе осторожно предложить здесь объяснение того странного на первый взгляд обстоятельства, что на впечатления большинства современников от Мандельштама не оказывал решительного воздействия его «поэтиче­ский гений», его стихи. Это обстоятельство изумляло, в частности, Ахматову: «Почему мемуаристы известного склада (Шацкий, Страховский, Миндлин, С. Маковский, Г. Иванов, Бен. Лившиц) так бережно и любовно собирают и хранят любые сплетни, вздор, главным образом обывательскую точку зрения на поэта, а не склоняют голову перед таким огромным и ни с чем не сравнимым событием, как явление поэта, первые же стихи которого поражают совершенством и ниоткуда не идут?»32

[belkafoto.livejournal.com]

В одной из бесед с Соломоном Волковым Иосиф Бродский полушутливо соотнес творчество каждого из четырех самых известных русских поэтов постсимволистов с определенным типом темперамента: «Цветаева — безусловно холерический автор. Пастернак — сангвиник. Осип Эмильевич — меланхолик. Ахматова — флегматична»33 . Так вот, возможно, слишком большой зазор между холерическим темпераментом Мандельштама-человека и поэзией Мандельштама-меланхолика провоцировал современников или вовсе игнорировать мандельштамовские стихи, рассуждая о его личности, или прибегать к примитивному противопоставлению — смешной человек vs. боговдохновенный поэт. По второму пути одним из первых пошел в воспоминаниях о Мандельштаме Георгий Иванов («…характерное еврейское лицо — и удивительные глаза. Закроет глаза — аптекарский ученик. Откроет — ангел»34 ), а вслед за ним и параллельно с ним — многие другие мемуаристы.

[belkafoto.livejournal.com]

Зачем понадобилось Эренбургу, чтобы О.М. был хилый и малого роста? И рост выше среднего (я чуть выше плеча, но не до уха), и плечи широкие. А надо для эффекта, вроде “мал золотник, да дорог”… Хилый, а голос могуч… Красив или некрасив О.М.? Все педерасты36 сообщили, что О.М. некрасив…

[belkafoto.livejournal.com]

Мандельштам тоже, вступая в контакты с современниками, иногда мучительно пытался преодолеть свою неловкость, а порою — сознательно утрировал ее. Процитируем для примера выразительный фрагмент из воронежских воспоминаний Якова Рогинского: «Держался он иногда странно. Однажды я, Надя и он пошли на концерт. Все уже расселись, когда вдруг Мандельштам встал и начал аплодировать, широко отводя негнущиеся руки и также сводя их обратно на манер Буратино. Покосясь и увидев мое удивленное лицо, он объяснил:

— Знаете, почти в каждом городе есть концертный сумасшедший. Здесь в Воронеже — это я»43 .

[belkafoto.livejournal.com]

И Мандельштам с переменным успехом вел борьбу с окружающим миром за социальное достоинство поэта. И его, наделенного холерическим темпераментом, постоянно бросало в жар и в холод: от припадков самомнения до сознания своего абсолютного ничтожества.

Следы этой борьбы с легкостью отыскиваются, например, в письмах Мандельштама разных лет. Процитирую здесь лишь два таких документа, выбранных почти наугад.

Вот отрывок из письма восемнадцатилетнего Мандельштама Волошину, отправленного в сентябре 1909 года из Гейдельберга (и, что характерно, оставленного адресатом без ответа): «Оторванный от стихии русского языка — более, чем когда-либо, я вынужден составить сам о себе ясное суждение. Те, кто отказывают мне во внимании, только помогают мне в этом. Так помог мне Мережковский, который на этих днях, проездом в Гейдельберг, не пожелал выслушать ни строчки моих стихов…» (III, 363).

[belkafoto.livejournal.com]

А второе письмо, пожалуй, приведу целиком. Оно датировано 9 июля 1924 года (Мандельштаму 33 года) и адресовано писательнице Софье Федорченко, которая в волошинской компании наслушалась разговоров о Мандельштаме — «всекоктебельском посмешище»: «Уважаемая Софья Захаровна! Вчера Вы были так добры, что в первое же мое посещенье занялись моей характеристикой и в кратком очерке прибегли к выраженью: “ничего, что он, т.е. я, — немного жулик…”. Очевидно, говоря это, Вы полагали, что сообщаете мне нечто естественное, к чему я привык как к общественному положенью и своего рода “званию”. Иначе я не могу объяснить той легкости, с которой чудовищный эпитет сорвался у Вас с языка… Вы очень ошиблись: я не привык к подобным характеристикам, даже шутливым и дружелюбным. Вчера я не хотел углублять этой “темы” ради моей жены, — теперь же настойчиво прошу Вас указать мне источник гнусных сплетен, которым Вы, очевидно, поверили и чего не скрыли от меня (считая, что это не повредит нашей приязни). Жена моя и я просим Вас, если Вы дорожите нашим уважением, — определенно и точно сообщить, кто и что говорил Вам обо мне предосудительного. В случае же, если Ваши слова имеют своим источником Ваше личное от меня впечатление, — положение совершенно непоправимо» (III, 390).

и ни разу не был пойман

[belkafoto.livejournal.com]

Если в «Египетской марке» Мандельштам отрекается от Парнока в себе, в «Четвертой прозе», созданной в 1930 году, он намеренно отказывается от третьего лица, встает в позу человека, «почему-то неугодного толпе», и растравляет свой конфликт с современниками (в первую очередь с писателями). Здесь вновь возникает болезненная для Мандельштама тема трудных взаимоотношений с обслуживающим персоналом («Меня ненавидела прислуга в Цекубу за мои соломенные корзины и за то, что я не профессор» (II, 349)) и вороватости, только на этот раз поэт сам вызывающе признается: «Я брал на профессорских полочках чужое мыло и умывался по ночам, и ни разу не был пойман» (II, 349).