Где-то на кухне

[arbeka]

Где-то на кухне
копошилась жена

((Замечательный текст.
Оксман о Лернере.
Даже неожиданно.))

"Жил он на Петербургской стороне, на углу Лахтинской и Малого
проспекта20, в одном из больших доходных домов, которыми быстро
застраивалась эта часть Ленинграда перед первой империалистической
войной. Квартира была небольшая, не то в третьем, не то в четвертом
этаже, запущенная, унылая и неуютная, безвкусно обставленная
дешевой рыночной мебелью. Если бы не длинные ряды книжных полок
и вороха книг, занимавших все стены и пол, а в рабочей каморке хозяина
едва оставлявших место для продырявленного дивана и покосившегося
письменного стола, то можно было бы поручиться, что именно таков
сотни раз описанный intérieur петербургских столоначальников, [мелких
сужащих, педагогов на пенсии,] школьных работников, бухгалтеров, а
никак не квартира литератора, виднейшего пушкиниста, одного из
вдохновителей «Столицы и усадьбы», «Русского библиофила» и «Старых
годов».
Телефона не было. Стенные часы, остановившиеся, казалось, еще
в 1917 г., выполняли только декоративную функцию. Где-то на кухне
копошилась жена, незаметное, безответное, преждевременно поблекшее
существо, как будто бы пришибленное непосильной работой, нуждою
и горем. Таким же тихим, бесцветным ребенком казалась и един­
ственная их дочь, худенькая черноволосая девочка, [школьница, окон­
чившая десятилетку незадолго до смерти отца]; в 1924 г. ей было лет
восемь. Вся семья скована была ощущением какого-то неблагополучия,
как будто бы над домом стряслась недавно большая беда или умирал в

нем трудный больной. Звонок не действовал, лестница не освещалась,
приходилось долго стучать, прежде чем за стеной начинал слышаться
шорох робких шагов, приглушенный шепот переговоров. Наконец,
после некоторой выдержки («авось, мол, не дождетесь и уйдете!») вам
учиняли, не открывая дверей, краткий опрос и лишь после этого
впускали в квртиру. Так, вероятно, в старину отсиживались от докуч­
ливых заимодавцев, так в другие времена встречали по ночам еще более
досадных гостей.

http://lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=G9CimGsPE_c%3d&tabid=10199

Comments

в четвертом этаже,

[klausnick.livejournal.com]

Когда стали говорить «на четвертом
этаже»?

Когда стали говорить «на четвертом этаже»?

[belkafoto.livejournal.com]

Наверное, тогда же, когда "на кухне"...

Вообще, интересно. Это появилось под "давлением снизу", то есть, узаконили существующий "агрессивный" вариант?

Или сверху? Начали проталкивать в школах и перевоспитали?

RE: Когда стали говорить «на четвертом этаже»?

[klausnick.livejournal.com]

Вопрос на миллион долларов.

Вот нашел:
этаж
на этаже (устар. в этаже). Жить на втором этаже. Жил я в то время в плохой, но отдельной комнате в седьмом этаже (Булгаков).
Пунктуация и управление в русском языке Д.Э. Розенталь

Re: Когда стали говорить «на четвертом этаже»?

[belkafoto.livejournal.com]

У меня вертится совершенно жалкое объяснение. В Питере (в Москве, кажется, доходные дома не получили такого бурного развития до переворота), обеспеченные люди могли занимать целый этаж. Поэтому, по аналогии, "в дом", во втором этаже.

Но 3 этаж и выше, занимали бедняки. Поэтому, к ним лучше подходит "на".

Re: Когда стали говорить «на четвертом этаже»?

[klausnick.livejournal.com]

Интересное мнение.

[belkafoto.livejournal.com]

Обычно открывал двери сам Николай Осипович. Оказывалось, что
и предварительный опрос производился им, хотя вы явственно слышали
шамкающий старушечий голос. Все это было в порядке той же
примитивной защиты своего жилья от стороннего вторжения, которого
как будто бы постоянно ждал и опасался хозяин. Каморка, в которой
сам он жил и работал, которая заменяла ему и кабинет, и спальную, и
приемную, не убиралась и не проветривалась несколько лет, с той же,
вероятно, поры, когда в столовой перестали заводить часы, [когда
невозвратным прошлым для всей квартиры сделалось «доброе старое
время»]. Затхлая, закопченная, с окном, со двора затемненным капи­
тальной стеной, с грудами книг на полу, на полках, на столе и на
стульях, покрытыми толстым слоем пыли и табачного пепла, с клочьями
грязной паутины во всех углах и перекрытиях, с пирамидами окурков
и стаканом неизменного жидкого чаю у продырявленного дивана, она
более походила на берлогу старьевщика в старых книжных рядах, чем
на рабочий кабинет ученого. Домашним вход в эту каморку, кажется,
был запрещен

[belkafoto.livejournal.com]

После нескольких попыток сделать уборку, доведших хозяина до
тяжелых сердечных припадков, его оставили в покое. Из многочис­
ленных знакомых навещали Н<иколая> 0<сиповича> лишь очень
немногие, да и то крайне редко. Его странности, репутация и едкий,
никого не щадящий язык не способствовали поддержанию хороших
личных отношений. С большей частью литературоведов он издавна
был не в ладах, со многими даже не здоровался, едва ли не ко всем
относился с завистью, злобно и недоброжелательно*. К молодежи (а для
него и люди моего поколения оставались даже в 30-е годы молодежью)
он был снисходительнее, но постоянно приходилось быть настороже,
учитывая его мнительность, обидчивость, претенциозность. Каждая
книжная новинка занимала его лишь своими дефектами, любой лите­
ратурный замысел (я не говорю уже о готовой работе) настраивал его
только иронически, даже к публикациям новых материалов он отно-

сился с явным несочувствием, с плохо скрываемым раздражением.
Иногда мне казалось, что любой ранее неизвестный текст, любой вновь
найденный документ о Пушкине представлялся ему в эту пору каким-
то дасадным осложнением установившейся канвы фактов в «Трудах и
днях», неожиданным вторжением в контролируемую им запретную зону.
Консервативная самоуспокоенность стареющего антиквара, близорукая
недооценка всего того, что ломало привычные представления и уста­
новившиеся нормы, неразрывно соседствовала в Н. О. Лернере и с
ревностью, и с некоторого рода даже завистью к чужому успеху в облас­
тях, в которых он привык хозяйничать единолично.

* В вечерней «Красной газете» середины 20-х годов затеряны его не очень
остроумные, но злые анонимные эпиграммы на Шкловского, Эйхенбаума,
Тынянова21.

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды, знакомя Н<иколая> 0<сиповича> с новыми докумен­
тальными данными о работе Пушкина над «Историей Пугачева» и
«Капитанской дочкой», я был несколько смущен плохо скрытым
нетерпением, с которым Н<иколай> 0<сипович> ждал конца моего и
без того краткого сообщения: «Все это, мой друг, конечно, для нас с
вами очень интересно, но погоды не делает. А вот мне, может быть,
придется [когда-нибудь] скоро всех вас и всерьез ошеломить неко­
торыми документиками, которые берегу на черный день. Вот, например,
письмо Пушкина к царю о "Гавриилиаде". Ведь оно давно у меня.
Прямо из библиотеки Его Величества. Замечательнейший документ.
Но печатать его не спешу. Может быть, и уничтожу. Не к чему обнажать
"рану совести" Пушкина перед нашим одичавшим читателем»22.

[belkafoto.livejournal.com]

Эта ноздревская бравада, особенно смешная потому, что сам
рассказчик отлично должен был понимать, что его фантастическая
информация воспринимается лишь как «мечтательная ложь», в его устах
была не случайна. Как-то он сообщил мне, что ему удалось напасть на
след недошедших до нас ответных писем к Пушкину его жены. Это
сообщение не помешало ему же в моем присутствии несколько дней
спустя рассказывать Д. П. Якубовичу, что все письма Натальи Нико­
лаевны давно якобы находятся в его портфеле и сейчас уже закан­
чиваются подготовкой к печати23

[belkafoto.livejournal.com]

Так, по-детски путая иногда желаемое с возможным, возможное с
уже достигнутым, действительность с игрой своего ума, Н. О. Лернер
этими примитивными средствами пытался (конечно, бессознательно)
прикрыть свою ревность к чужим достижениям, сохранив в то же время
известную дистанцию между собою, шефом пушкиноведения, и
рядовыми исследователями. В этом плане исключительно остры бывали
и некоторые автопризнания Н. О. Лернера, которыми он иногда
сознательно ошарашивал своих собеседников, подогревая интерес к
остывающим темам своих монологов. Так, например, Н<иколай>
0<сипович> не раз начисто отрицал необходимость синтетической
биографии Пушкина, доказывая даже этическую ее нецелесообразность.
«Мы и так знаем о нем много — много больше, чем следует. Уж
204
подлинно "потомок негров безобразный" — безудержное распутство в
юности, нечистый семейный быт, вся преддуэльная история — сплош­
ная грязь. Пускай уж копошатся в ней господа Щеголевы, им и книги
в руки. Нам нужна сейчас биография не Пушкина, а Лермонтова

[belkafoto.livejournal.com]

Нам нужна сейчас биография не Пушкина, а Лермонтова. Им
ведь никто по-настоящему не занимался. А как поэт он не меньше
Пушкина, как прозаик — много больше. В наше время он особенно
нужен. Это ведь не "родов униженных обломок", не воинствующий
националист, не антисемит. У него вы не найдете строк об "омерзи­
тельном ложе жида"». В голосе Н<иколая> 0<сиповича> зазвенели
здесь уже грозные прокурорские ноты. Казалось, он сводил с Пушкиным
какие-то давние личные счеты, хотел отомстить за все свои провалы и
неудачи в области многолетнего его изучения. [Н. О. Лернер, видимо,
хотел здесь дать мне понять, что сам он гораздо темпераментнее и
острее всего того, что им написано.]

[belkafoto.livejournal.com]

Революции Н. О. Лернер никак не принимал, не принимал с такой
едкостью и озлоблением, которое иногда казалось мне даже неправдо­
подобным, наигранным, как-то несвойственным петербургскому интел­
лигенту, либеральному литератору, выходцу из еврейской мелкобур­
жуазной среды.
Правда, эта «среда» была, видимо, не совсем нейтральна. Когда
мне приходилось выслушивать маниакальные суждения Н. О. Лернера
о том, например, что революционный марксизм в его время был
идеологией лишь аптекарских помощников и зубных техников, пола­
гавших, что только еврейское бесправие мешает быть им госу­
дарственными людьми («А сейчас, посмотрите, они в ролях больше
похожи на аптекарских учеников»), мне невольно припоминалась
затерянная в одной из книжек «Былого» или «Минувших годов» чья-
то злая характеристика О. М. Лернера, отца пушкиниста, «ученого
еврея» при Одесском градоначальстве, близкого кругам секретной
агентуры III Отделения и Департамента полиции2

С несколько аффектированным цинизмом Н. О. Лернер как-то
заметил мне, что история всегда была для него не предметом изучения,
в смысле постижения каких-то закономерностей, а лишь объектом
удовлетворения праздного любопытства: «Исследовательская работа, —
заключил он, — отличается от игры в бирюльки только степенью своей
занимательности. На одном интеллектуальном уровне удовлетворяют
бирюльки, на другом — что-нибудь вроде пушкинизма». Смеясь, я
процитировал ему из только что появившейся тогда «Репетиции» Горь­
кого иронический афоризм: «Истинное счастье человека в науке и
труде», ибо «и та и другой мешают думать». Н<иколай> 0<сипович>
был в восхищении. Он только не хотел верить, что я вычитал эту
205
сентенцию у Горького: ни как писателя, ни как большого человека он
его не чувствовал и не любил2

[belkafoto.livejournal.com]

Он был чем-то до ужаса похож на В. В. Розанова, того В. В. Розанова,
который показывал себя в «Уединенном» и в «Опавших листьях».
В нем не было ни гармонии души, ни тени величия, ни благообразия,
ни «наряда». Это была на редкость запущенная, голодная, случайная,
бесприютная и непокорная, непокорная даже в своей внешней прини­
женности и вынужденном лакействе душа! — И в то же время в нем
было что-то «неуловимо пластическое», как писал Розанов.

[belkafoto.livejournal.com]

Претенциозная говорливость «испытанного остряка», целеустрем­
ленная красноречивость профессионального софиста сослужили
Лернеру большую службу в тот момент, когда в 1932 г. решалась его
участь в одном из корпусов ДПЗ23. — Арестованный, не помню уже, по
какому поводу (своим суесловием он сам создавал эти поводы на ходу),
Лернер был освобожден месяца через полтора-два без всяких дальней­
ших репрессий. Освобожден прежде всего потому, что с большим
искусством сумел внушить своему следователю то впечатление, которое
считал наиболее для себя выгодным. В свою пользу он ухитрился
расположить даже капитана Федотова, который, специализируясь в
течение нескольких лет на академических и литературных делах, вообще
говоря, не отличался особым благодушием.
— Этот [говорливый] пещерный пушкинист в свое время, видно,
был неплохим юристом. Говорил он гораздо интереснее, чем писал, —
полушутя резюмировал свои впечатления от Лернера этот мастер, когда
мне пришлось стать его невольным собеседником в одну из
безнадежных декабрьских ночей 1936 г. на углу Литейного и Шпалер­
ной. — Подумайте только, он по целым часам не давал мне и рта
раскрыть. Слушаю его, слушаю, так без допроса под утро и отпущу.
Так и в лагерь его не послал. Не сглазил он меня, а заговорил. И умер
ваш Лернер вовремя. Сейчас бы отсюда он уже не ушел.
Я не стал с капитаном спорить. Он, вероятно, был прав.

Ариадна Николаевна Лернер

[belkafoto.livejournal.com]

С 1914 г. Лернер жил по адресу: Лахтинская, 30, кв. 17, с женой, Мин­
ной Михайловной, и дочерью Ариадной (род. 30 июля 1911 г.).

В 1959 г. Ариадна Николаевна Лернер, дочь известного пушки-
ниста, подарила Пушкинскому Дому рукопись стихотворения «Если

[belkafoto.livejournal.com]

Как бы прямо отвечает Оксману Лернер в письмах лета 1928 г. к
Л. П. Гроссману: «Читаю иногда "Известия". Очень полезная газета. Еще
лучше "Красной". Интересны "Труды и дни Горького". A propos de bottes:
Слышу немолкнувший звук беззастенчивой Игрека речи,
Старца Булгарина тень чую смущенной душой».
«Читаю иногда о турнэ М. Горького <по СССР>. Он доволен, всем
доволен. Видел татарок без покрывала, да еще в пивной, и тоже остался
доволен. Каждая эпоха имеет своего Булгарина, самая презренная — самого
презренного» (РГАЛИ, ф. 1386, оп. 1, No 98). Личное общение Лернера с
Горьким относится к периоду работы издательства «Всемирная литера-
турара»; отзыв Горького о Лернере передает К. Федин в книге «Горький
среди нас» (М., 1953. С. 65)

[belkafoto.livejournal.com]

ксман ошибся: Лернер был арестован весной (в апреле?) 1931 г. (см.:
Цявловские. С. 93), в середине мая освобожден. 31 мая Оксман сообщал
Цявловскому, что «вообще он очень полевел, посмирнел и пр.» (РГАЛИ,
ф. 2558, оп. 1, No 133).