«про собаку Эмму»

[arbeka]

Собаку Шульца выложили

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Животные (https://www.livejournal.com/category/zhivotnye?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[iampuding.livejournal.com]

love it 😂

[klausnick.livejournal.com]

Восхитительно!

love it 😂

[belkafoto.livejournal.com]

Oh, yes!

[belkafoto.livejournal.com]

Надо бы глянуть всю экранизацию.

[belkafoto.livejournal.com]

Посоветовавшись со своими друзьями, я решил не подчиняться приказу отдела кадров и не ехать в Таджикистан. Решение это было крайне рискованным, но у меня возник план, на успех которого я рассчитывал…

На следующий день я пошел в крупнейшую концертную организацию Советского Союза – ВГКО (Всесоюзное гастрольно-концертное объединение). Я попросил у дирекции разрешения сыграть им. Оно было дано, и я тут же был принят солистом в ВГКО. Один из моих знакомых служил в этом учреждении и помог мне обойти некоторые необходимые формальности и щекотливые вопросы, обычные при оформлении поступления на новую службу. Когда меня спросили, куда именно я хочу ехать в концертную поездку, я попросил послать меня поскорее куда-нибудь подальше и на возможно больший срок.

– Прекрасно. У нас как раз есть нечто вполне подходящее для вас, – сказал мне заведующий оперативным отделом ВГКО товарищ Александров. – Вы поедете с группой артистов на Дальний Восток на шесть месяцев. Кроме того, дорога туда и обратно займет еще двадцать два дня. Сейчас середина августа. Вы выезжаете через неделю и вернетесь в Москву в середине марта следующего года. Вы будете давать концерты – по 25 концертов ежемесячно для частей дальневосточной Красной армии и для моряков Тихоокеанского военного флота. Вы знаете из газет, что как раз сейчас отдельные части дальневосточной армии отражают атаки японцев в Монголии у Халхин-Гола. Поэтому все художественно-культурное обслуживание этой армии является особенно важным и ответственным делом. Играйте хорошо. Всего вы должны будете выступить на 150 концертах. Вас это устраивает?

– О да! Я был очень счастлив.

– Прекрасно. Завтра приходите получать аванс на дорогу – пять тысяч рублей. Через четыре дня вы получите билет до Владивостока в мягком спальном вагоне и специальный пропуск на въезд в запретную зону. Через неделю вы выезжаете.

План мой был прост. Я хотел просто убежать из Москвы. Я не мог себе представить, что меня будут искать на берегах Тихого океана за двенадцать тысяч километров от Москвы. Я надеялся, что за шесть месяцев моего концертного турне обо мне забудут и оставят меня в покое.

На следующий день я получил аванс, а вечером пошел к моим друзьям – поделиться с ними своими успехами. Неожиданно меня вызвали к телефону. Звонила моя мать. С трудом сдерживая волнение, она сообщила мне, что я только что получил вызов к районному прокурору. Люди из отдела кадров опередили меня и успели-таки отдать меня под суд. Дело приняло совсем плохой оборот.

[belkafoto.livejournal.com]

Я провел бессонную ночь, а ранним утром следующего дня уже сидел в приемной моего знакомого адвоката – умного, сведущего и доброжелательного человека. Адвокат (его звали Густав Иванович) внимательно выслушал меня и сообщил, что положение мое незавидное.

– Сейчас идет как раз государственная кампания за посылку молодых специалистов на периферию. За отказ ехать карают без пощады. Еще в прошлом году за это преступление не давали больше года тюрьмы, а теперь редко дают меньше трех. Ваша мысль уехать на Дальний Восток не плоха, хотя и рискованна. Однако как вы можете ее осуществить сейчас? Если вы завтра явитесь к прокурору, то он возьмет у вас подписку о невыезде из Москвы и вы не сможете уехать. Если же вы не явитесь к нему завтра, то вечером за вами придет милиционер и отведет вас в тюрьму. В этом случае вы тоже, без сомнения, не сможете уехать…

Густав Иванович задумался. Я молча сидел и с отчаянием и надеждой смотрел на него.

– Я предложил бы вам один вариант… Это, так сказать, военная хитрость, но другого выхода у вас, по-моему, нет. Идите завтра утром к Кайдалову, в отдел кадров, и добейтесь всеми правдами и неправдами, чтобы он в вашем присутствии позвонил прокурору и попросил его отложить ваше дело. Обещайте ему что хотите, просите, умоляйте, но добейтесь своего. А после этого скорее уезжайте. Из дальневосточной армии вас не так-то легко будет достать. А за полгода может произойти много перемен. Желаю успеха.

Я в точности и весьма удачно последовал совету Густава Ивановича. Дело мое было отложено, а я взамен обещал поехать чиновником в Таджикистан и должен был зайти через неделю в отдел кадров для окончательных переговоров.

Но я не пришел к ним через неделю. Через неделю я любовался прекрасными видами озера Байкал из окна спального вагона экспресса «Москва-Владивосток». А еще через пять дней я гулял с моими товарищами – артистами нашей группы по главной улице Владивостока. Сквозь легкую дымку над заливом Петра Великого неясно вырисовывались силуэты судов. С океана дул легкий ветерок…

[belkafoto.livejournal.com]

Закончив наше турне, невероятно усталые, но счастливые, сели мы в поезд «Владивосток-Москва». Каждый из нас заработал большие деньги – это обстоятельство также весьма поднимало наше настроение. Вскоре после того, как наш экспресс тронулся в обратный долгий путь, я пошел с моими коллегами в вагон-ресторан отметить бутылкой шампанского и хорошим ужином благополучное завершение нашей концертной поездки.

– А знаешь, – сказал мне наш администратор, чокаясь со мной полным бокалом, – у меня есть кое-кто интересное для тебя. Только уговор – не волноваться. Все будет хорошо… – Наш администратор был во всех случаях жизни большим оптимистом и никогда не терял веселого расположения духа… – Мы ведь получили по поводу твоей персоны ни много ни мало как пять телеграмм из Москвы, из Комитета по делам искусств. Из них две – за подписью лично Храпченко (Храпченко был председатель Комитета по делам искусств)… Требовали тебя немедленно выслать в Москву. Но, как ты знаешь, наша группа находилась все эти шесть месяцев в распоряжении дальневосточной армии. И когда я доложил начальнику политуправления, то он сказал, что плюет на Храпченко и на весь Комитет по делам искусств вместе с ним с высоты самого высокого дерева, а Елагина в Москву не отошлет и даст ему спокойно закончить турне. Так мы и сделали. Кроме того, решили тебе ничего не говорить до конца турне об этих телеграммах, чтобы тебя не огорчать. Но теперь ты должен быть в курсе дела.

Я с ужасом слушал эти «интересные новости» и сразу понял, что весь мой план рухнул. Теперь мне уже ничего не оставалось, как по приезде в Москву явиться в отдел кадров с повинной и безропотно покориться своей участи. Сердце сжималось при мысли о том, какие огромные усилия оказались затраченными впустую и желанная концертная эстрада, так приветливо принявшая было меня в число своих участников, теперь уйдет от меня, вероятно, уже навсегда.

[belkafoto.livejournal.com]

После того как этот приказ был издан, дано было распоряжение проработать его на студенческих собраниях в Московской консерватории и во всех музыкальных училищах столицы. И вот чинуши из Комитета по делам искусств, перед многочисленными студенческими аудиториями Москвы, читали этот приказ и «сурово клеймили злостного карьериста и обманщика государства – скрипача Елагина, обманувшего бессовестным образом доверие советских правительственных органов и самовольно уехавшего на Дальний Восток».

Что мне оставалось делать, когда я узнал обо всем этом? Прежде всего я, конечно, пошел за советом к моему милому Густаву Ивановичу, прихватив на всякий случай многочисленные благодарности и отзывы о моих выступлениях, подписанные офицерами и комиссарами армии и флота. Я шел к Густаву Ивановичу с чувством полной обреченности. Единственное, что я хотел у него узнать, это оставался ли у меня хоть какой-нибудь шанс не попасть на несколько лет в тюрьму или концлагерь. Остальное меня уже не интересовало. К моему крайнему удивлению, Густав Иванович, выслушав мой рассказ и взглянув на бумажки с благодарностями, улыбнулся мне обнадеживающе и, как мне показалось, лукаво.

– Ваше дело, мой дорогой друг, стоит сейчас много лучше, чем оно стояло перед вашим отъездом… – Густав Иванович задумался на мгновение и продолжал уже совсем весело: – Прекрасно! Мне просто нравится положение вашего дела. Я же говорил вам когда-то, что полгода – срок большой и могут произойти перемены. Вот, например, пока вы ехали на Дальний Восток, наши разбили японцев у Халхин-Гола. Вот вам и новость! И ведь заметьте, как раз части той армии разбили, для которой вы поехали играть. Вот ведь как удачно получилось!.. Слушайте меня внимательно…

И тут мой умный друг Густав Иванович посоветовал мне завтра же идти в отдел руководящих кадров и дал мне точную инструкцию о том, как мне себя вести и что говорить. О, это была необыкновенная инструкция!

[belkafoto.livejournal.com]

Опять я в знакомом кабинете. Опять вижу я за большим столом человека лет 45 в хорошо сшитом синем костюме. Это товарищ Кайдалов – начальник отдела руководящих кадров – очень важного отдела. Его румяное лицо выражает гнев и непреклонную решимость сурово покарать преступного скрипача.

– Вернулись, наконец, гражданин Елагин? Ну с вами теперь разговор будет короткий. Пойдете под суд…

Теперь я опираюсь обеими руками о стол и смотрю на Кайдалова в упор.

– Что вы говорите, товарищ начальник? Я, кажется, вас плохо понял. Кто пойдет под суд?

Кайдалов удивленно поднимает брови. Он не понимает ни моего вопроса, ни моего тона.

– Вы, конечно, пойдете под суд, гражданин Елагин.

– Шутить изволите, товарищ начальник отдела руководящих кадров. Но мне не нравятся эти ваши шутки! Что вы разыгрываете эту комедию с молодым советским специалистом! – Я повышаю голос. – Что вы дурака валяете, в конце концов! – кричу я на Кайдалова со зверским выражением лица и ударяю кулаком по его письменному столу. – С кем я разговариваю? С советским руководящим работником или с туполобым бюрократом, которых товарищ Сталин учит гнать метлой из наших учреждений?

Я вхожу в роль. Милый Густав Иванович был бы мною доволен.

– Вы что, не знаете, откуда я приехал? Вы что, не знаете, что я сыграл 150 концертов для нашей героической Красной армии, только что разгромившей японских империалистов у Халхин-Гола? И я хорошо сыграл эти 150 концертов. Я доставлял хороший культурный отдых нашим победоносным бойцам и командирам. Вот, потрудитесь прочесть…

Я бросаю на стол кучу бумажек с рекомендациями.

– Сколько радости доставила наша группа доблестным защитникам нашей родины! А вы меня за это под суд собираетесь отдать? Вам не нравится, вероятно, товарищ начальник, когда советские артисты выступают для частей действующей Красной армии? Вы не любите, когда мы доставляем радость нашим войскам, грудью отстоявшим наши границы от японских захватчиков! Так, что ли, прикажете вас понимать? Не выйдет! Я на вас управу найду, и очень скоро! А вы знаете, что товарищ Сталин сказал о таких вот, как вы?..

Я и сам не знаю, что сказал товарищ Сталин о таких, как Кайдалов, а может быть, он ничего и не говорил или сказал что-нибудь одобрительное, но это было удачным заключением моей бурной тирады.

– Успокойтесь, сядьте, товарищ Елагин… – Кайдалов говорит мягко. Он немного побледнел, но выражение его лица спокойно и дружелюбно. Он встает и дотрагивается рукой до моего плеча. – Мы всегда можем с вами легко договориться, товарищ Елагин. Не волнуйтесь. Ай, ай, как же вы на меня накричали! А ведь я постарше вас. Ну, да уж ладно. Я на вас не сержусь. Знаю, что вы устали после трудной поездки. Так вот… куда же вы все-таки хотите ехать? – Он нажимает кнопку звонка. Вошел Пономарев. – Принесите лист вакансий. Тот, который в зеленой папке…

[belkafoto.livejournal.com]

Через минуту мы склонились с ним над большим листом.

– Здесь у нас список самых лучших вакантных мест работы на периферии. Рекомендую вам вот этот город. Интересная работа. Как раз то, что вы хотели…

Мы действительно легко договорились с Кайдаловым. Я получил назначение в один из лучших южных городов России с прекрасным климатом и очаровательным местоположением. Мне дали скрипичный класс в музыкальном училище и место солиста в филармонии. Правда, меня назначили к тому же еще и заместителем директора этого же училища, но это было уже не так страшно. Главным было то, что я мог оставаться скрипачом. Надолго ли?

Через неделю вечером мои друзья провожали меня на московском Курском вокзале. Это были все мои милые москвичи, с которыми я расставался надолго, вероятно навсегда. Их – моих друзей – я терял. Терял я навсегда и город мой – мою Москву, в которой родился и вырос, в котором родились и жили мои родители, деды и прадеды. Это все были печальные результаты проигранных битв, тяжелых неравных битв с сильнейшим врагом – с моим собственным государством. А вот и последствие победы – моей победы. Ценой страшных усилий, при помощи верных, умных друзей и счастливого стечения обстоятельств, выиграл и я одно большое сражение – сражение за мой маленький любимый инструмент, который лежит сейчас в своем футляре в багажной сетке вагона, слегка покачиваясь в такт колесам. Как должен быть я счастлив, что мне удалось отстоять его – отстоять свое право играть на нем, отстоять свою любимую профессию… На этот раз мне это удалось. Удастся ли в следующий?

Мимо окна вагона бежали огни семафоров, мелькали железнодорожные постройки, мосты, будки, тянулись длинные заборы. Поезд мягко вздрагивал на стрелках. Скоро исчезли и пригороды, и только позади еще долго виднелось зарево от тысяч огней большого города – огней Москвы…

[belkafoto.livejournal.com]

ЮРИЙ ЕЛАГИН В АМЕРИКЕ Послесловие дочери

В конце Второй мировой войны мой отец оказался в лагере для перемещенных лиц. Выжить в лагере ему помогло то, что он играл на скрипке. Там на него обратила внимание одна американка, которая предложила ему и его жене приехать в Соединенные Штаты.

Папа прибыл в Нью-Йорк в декабре 1947 года. Некоторое время он оставался в этом городе, преподавая игру на скрипке и изучая английский язык. В эти дни издательство имени Чехова заключило с ним договор на написание книги «Укрощение искусств».

[belkafoto.livejournal.com]

Важным моментом в музыкальной жизни моего отца было назначение Леопольда Стоковского музыкальным директором Хьюстонского симфонического оркестра. Маэстро Стоковский очень любил русскую кухню и стал часто бывать в доме моего отца. У них стало традицией, чтобы папа встречал маэстро на вокзале, когда тот приезжал в начале сезона, и они тут же договаривались об очередном обеде. Маэстро получал такое удовольствие от визитов в дом моего отца, что стал подписывать свои письма к нему «В и З» – «водка и закуска».

Постепенно общественность Хьюстона, поддерживавшая оркестр, начала разочаровываться в Леопольде Стоковском. Причиной тому были его вызывающие манеры и настойчивость, с которой он каждый сезон включал в репертуар оркестра новомодные произведения.

Однажды, например, произошел такой случай. Маэстро Стоковский кончил дирижировать одну модерную пьесу, встреченную аудиторией без всякого энтузиазма. Маэстро повернулся к залу и сказал:

– Похоже, вы не поняли вещь, которую мы только что исполнили. Поэтому мы сыграем ее еще раз.

И оркестр заиграл снова. Мой отец потом рассказывал, что почти половина слушателей ушла из зала во время вторичного исполнения этой вещи.

[belkafoto.livejournal.com]

В апреле 1965 года папа женился второй раз и переехал в Вашингтон, чтобы начать работать в Юси-ай-эй в качестве автора и переводчика. Одной из первых работ, порученных ему, был перевод на русский язык «Отчета комиссии Уоррена» – официального отчета об убийстве президента Джона Ф. Кеннеди.

В Вашингтоне мой отец вскоре стал активным членом русской эмигрантской общины. Многие контакты завязались в результате его работы в Юси-ай-эй и на радиостанции «Голос Америки». Декан кафедры славянских языков в Университете Джорджа Вашингтона, профессор Елена Якобсон, пригласила моего отца вести несколько классов по русскому языку и истории русской культуры.

Отец любил преподавать. Живя в Хьюстоне, он преподавал в Университете Раиса и в Хьюстонском университете. В Университете Джорджа Вашингтона его считали одним из лучших преподавателей русского языка.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1981 году в Вашингтоне поселились Циля и Евгений Михновские – вдова и сын известного русского пианиста Исаака Михновского. Так как они были очень дружны со Славой и Галиной, мы часто встречались с ними. Евгений, будучи врачом, помогал ухаживать за моим отцом в последний год его жизни.

В марте 1986 года отец встретился вновь с другом своей юности – Юрием Любимовым. Юрий уехал из Советского Союза за два года до этого и работал в Европе. В Вашингтон он был приглашен театром «Арена Стэйдж» поставить «Преступление и наказание». Хотя отец говорил с Любимовым и его женой Катей, когда они были в Европе, повидать друг друга им еще не доводилось. Это был очень волнующий момент, когда Юрий приехал в Вашингтон и они увиделись с моим отцом – впервые после пятидесяти лет.

Летом 1986 у отца началось сердечное заболевание. Доктора сумели вылечить его лекарствами, и после выздоровления он возобновил работу, но не на полный рабочий день. Летом 1987-го у него обнаружили рак пищевода. Выбирать надо было между операцией и химиотерапией. Хотя отец чувствовал себя слабым, он предпочел операцию. Долгое противоборство с раком отпугивало его. Ему хотелось избавиться от опухоли как можно быстрее. Вплоть до отправления в больницу он продолжал работать для Юси-ай-эй. Он даже завершил свою работу для следующих шести номеров журнала «Диалог».

Операция состоялась 21 августа. Опухоль была удалена успешно, но слабое сердце отца не выдержало травмы операции. Он скончался в тот же вечер.

Скоро исполнится год со смерти отца, но дня не проходит, чтобы я не вспоминала и не тосковала о нем. Когда я прихожу на концерты Славы и мы встречаемся за кулисами, нам обоим недостает его и мы оба чувствуем печаль.

Хотя отца больше нет с нами, память о нем жива, и сам он продолжает жить в своем творчестве.

Кэролайн Виллингхэм

[belkafoto.livejournal.com]

Анна Масс
Юрий Елагин и его книга «Укрощение искусств»

Альманах литературного клуба «Образ и мысль» Выпуск 9, июнь 2005 г.

Наверное, я его видела глазами пятилетнего ребенка до войны, но он не отпечатался в моей памяти. Старшие «вахтанговские дети» нашего дома, которым перед войной было пятнадцать – семнадцать лет, и немногие старики – его еще помнят.

Он был скрипачом в театральном оркестре и часто приходил в дом на Большом Лёвшинском к своим старшим друзьям и коллегам – Николаю Петровичу Шереметеву и Василию Васильевичу Кузе. Из рассказов о нем возникает образ хрупкого голубоглазого блондина, очень курносого, с ярким, будто нарисованным румянцем и тонким «буратинским» голосом. Может быть, из-за этой «херувимской» внешности и этого его голоса молодые актрисы, за которыми он ухаживал, не принимали его всерьез. Голос он незадолго до войны исправил: опытный театральный ларинголог переставил ему регистр на более низкий. И это превращение дисканта в баритон тоже служило темой дружеских шуток и анекдотов. Такой был стиль общения в минуты отдыха – необидные подтрунивания, розыгрыши, дурачества. Каждый, кто появлялся во дворе, был вовлекаем в веселое действо и должен был подыграть, подхватить импровизацию. Подначивали и Елагина. В этом был знак расположения. Он это понимал и не обижался. В театр Вахтангова он был влюблен – в его спектакли, в коллектив, в самую его атмосферу.

[belkafoto.livejournal.com]

Но за то время, пока мать жила в Сибири, она потеряла московскую прописку. Ей грозило выселение «за 101-й километр», что было бы для измученной и убитой горем женщины равносильно смерти. И тогда руководство театра в лице Льва Петровича Русланова и Освальда Федоровича Глазунова снова обратилось с просьбой к высокому начальству, и оно в очередной раз благосклонно пошло навстречу любимцам правительства. Мать Елагина получила разрешение жить в Москве у сына.

Закончив московскую Консерваторию, Елагин в 1940-м году уехал по распределению в Краснодар. Там он преподавал скрипку в музыкальной школе и работал в филармонии. Женился. В Краснодаре его застала война. Мать не арестовали, но много раз вызывали в НКВД, дознавались, что ей известно о судьбе сына. Ничего, – отвечала она. Сын пропал без вести. Вероятно, погиб. Так и в театре считали. Жалели его. Жалели мать.

На самом деле Лидия Николаевна Елагина знала. Через чьи-то десятые руки Юрий сумел передать ей, что попал в лагерь для перемещенных лиц, а оттуда – в Америку. Лет через десять, когда приоткрылся железный занавес, он начал хлопотать, чтобы матери разрешили к нему приехать. Может, и добился бы, но брат и племянник Лидии Николаевны работали в засекреченных институтах, и своим отъездом она сломала бы им карьеру. А на это она пойти не могла. Умерла она в шестидесятых годах, так и не повидавшись с сыном.

[belkafoto.livejournal.com]

В том же 1952-м году, летом, актриса Вагрина, живя на даче в Тарусе, включила радиоприемник, чтобы тайком послушать «Голос Америки». Здесь, на значительном расстоянии от Москвы, помехи были не такие сильные, как в центре. И вдруг она услышала фамилию Елагина. А потом отрывок из его книги. В нем рассказывалось о доме на Большом Лёвшинском, о театре Вахтангова, упоминались знакомые имена… Вавочка ушам своим не верила. Юра Елагин?! Жив?!

В театре был шок. Наш Юрка! Подумать только! В Америке! Бежал! Перебежчик! Да еще книгу написал! Можно себе представить, что он там наплёл, чтобы услужить своим хозяевам-империалистам!

Несколько лет спустя книга прорвалась сквозь проржавевший занавес и попала в театр. Ее жадно читали, передавая из рук в руки. Публично возмущались: как смеет этот изменник Родины, опозоривший театр, писать о нас, да еще с антисоветских позиций! И вообще, он там всё напутал! Не так всё было!

Но в узком кругу книгу одобряли. Поражались тому, что Елагин, оказывается, уже тогда, в отличие от многих, понимал кошмар сталинского режима. И что так подробно и верно, несмотря на некоторые мелкие неточности, сумел воссоздать театральный и музыкальный мир довоенной Москвы.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце семидесятых Евгений Рубенович Симонов, в те годы художественный руководитель театра Вахтангова, а до войны – просто Жека, сын Рубена Николаевича, побывал с гастролями в Соединенных Штатах. Вернувшись в Москву, рассказал, что в Вашингтоне к нему в гостиницу пришел – кто бы вы думали? Юрка Елагин! Да, представьте себе! Жадно расспрашивал о театре, о знакомых, о Москве. Постарел, конечно. Женат на американке. Своих детей нет, есть приемная дочь. В курсе всех наших событий, они его, чувствуется, глубоко волнуют. На вопрос: почему бы ему не приехать в Москву, ответил: «нет, Жека, к сожалению, это невозможно». На прощание подарил «Укрощение искусств» и «Темный гений» – вторую свою книгу, о Мейерхольде.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1986 году я познакомилась с молодым американским славистом Джоном Фридманом, который приехал в Москву, чтобы собрать материал для диссертации о жизни и творчестве Николая Эрдмана. Я предоставила ему архив отца, работавшего в соавторстве с Эрдманом вплоть до 1933 года. Ныне этот архив находится в РГАЛИ, а тогда еще хранился в отцовском письменном столе. Джон изучал архив целыми днями, порой делая ценные для себя открытия. В случайном разговоре оказалось, что Джон знаком с Юрием Елагиным.

– Расскажите!

Он рассказал.

В 1982 году, учась в Бостонском Университете, он решил изучать творчество Эрдмана. Его руководителем оказался писатель Василий Аксенов, который посоветовал ему обратиться к Юрию Борисовичу Елагину, отозвавшись о нем как об особой фигуре среди русских эмигрантов, знатоке советской культуры, к тому же лично общавшимся с Николаем Эрдманом в периоды его довоенного сотрудничества с театром Вахтангова.

Елагин жил в Вашингтоне, работал в организации, точное название которой Джон не запомнил - что-то вроде информационного агентства, занимавшегося сближением американской культуры с культурами других стран, в том числе и Советского Союза. Он пригласил Джона для беседы в свой служебный кабинет.

На молодого студента Елагин произвел впечатление человека не столько старого (ему было тогда 73 года), сколько разрушенного и больного. Был он тучен, одышлив. Красные, воспаленные веки, слезящиеся глаза. И при этом – живой интерес к собеседнику и феноменальная память. Он не только подробно рассказал всё, связанное с Эрдманом в периоды работы драматурга в театре Вахтангова, но вспомнил наизусть все интермедии и репризы, написанные Эрдманом для спектакля «Лев Гурыч Синичкин». Здесь, в Москве, отыскав в папках моего отца эти репризы и интермедии, Джон был потрясен точным совпадением каждого слова текста с тем, что Елагин продиктовал ему по памяти.

Это была их единственная встреча.

[belkafoto.livejournal.com]

Я знала, что Елагина уже нет в живых, но не могла найти никого, кто бы знал, когда он умер. Послала на авось письмо в Америку своей троюродной американской сестре Кате Джекобс, чьи родители были эмигрантами первой волны. Спросила, знакомо ли ей имя Елагина, и если да, не сообщит ли она мне хотя бы дату его смерти.

Через месяц подтвердилась пословица о том, что мир тесен.

«15-го июля 2002

Дорогая Аня!

Я только что получила ответ от Каролины, падчерицы Елагина – дочери его второй жены. Она написала очень длинное письмо, но я отвечу коротко.

Юрий умер 21 августа 1987 года после длительной болезни. Умер в Вашингтоне и похоронен на русском кладбище («Rock Greek Cemetery – Russian section»)

Когда он приехал в Америку в сороковых годах, он провел год в Нью-Йорке, а потом переехал в Хьюстон, в Техасе, где много лет работал скрипачом в «Houston Symphony». Уже в то время он писал статьи для журналов и делал переводы. Там же он начал писать свою главную книгу. В 60-х годах он переехал в Вашингтон и там помогал подготавливать гидов для выставок, а потом стал русским редактором журнала «Диалог». Журнал этот выпускало крупное Издательство, где в те годы работал мой муж Джон. Там я познакомилась с Юрой, и когда один из сотрудников «Диалога» заболел и вынужден был оставить работу, Юра предложил взять меня на его место корректора. Там я проработала какое-то время, и мы с ним очень сдружились в этот период. Это был добрейший, интеллигентнейший человек, умница и эрудит. Каролина пишет, что за год до его смерти был в Вашингтоне Юрий Любимов, ставил пьесу, и там они встретились после 40-50 лет, провели несколько чудных месяцев в общении, и Юра был счастлив.

Через два года после Юриной смерти Каролина переиздала «Укрощение искусств». Мстислав Ростропович написал предисловие, а она – послесловие, где описывает период его американского пребывания. Это издание вышло в Москве.

А недавно Каролина узнала, что какой-то издатель в России напечатал вторую книгу Юры – «Темный гений» – без ее на то разрешения. Она пыталась узнать, как это произошло, но без успеха.

В 1994 г. Каролина с мужем были в Москве, гостили у родственников Юры. Навестили кладбище, где похоронена его мать, церковь, где его крестили, Московскую консерваторию и, конечно, Вахтанговский театр. Они были в восторге от визита и надеются поехать опять…»

[belkafoto.livejournal.com]

Когда-то, ещё в начале 70-х годов в Москве, моему отцу позвонил знакомый врач и сказал, что у него есть книга, где упоминается об отце, и принадлежит она перу одного его знакомого. Больше он по телефону ничего не сказал, но обещал дать книгу на два дня (не больше!), так как она ему не принадлежит и её надо как можно скорее вернуть. По существу, любая книга, привезённая в те годы из-за границы, приравнивалась к самиздату, и её прочтение было связано с теми же выработанными правилами, которые должны были соблюдаться при получении и последующей передаче самиздатовских материалов. Обычно все задерживалось на более длительное время, чем было обусловлено, но, как правило, тексты или книги честно возвращались.

https://7iskusstv.com/2011/Nomer10/Shtilman1.php

[belkafoto.livejournal.com]

Юрий Борисович Елагин родился в Москве в 1910 году в семье фабрикантов. Его деду принадлежала мануфактурная фабрика в городе Богородске, около 60 км. Отец Елагина получил прекрасное образование в Германии и Англии и был крупным инженером - специалистом в текстильной промышленности.

Мать также происходила из состоятельной семьи. Она живо интересовалась музыкой, хорошо играла на рояле, и своими первыми музыкальными впечатлениями будущий скрипач и писатель обязан ей.

Семья владела большим особняком в Москве и прекрасной дачей в Подмосковье с теннисным кортом, цветниками и всеми достижениями цивилизации начала ХХ века.

В 1917 году налаженная жизнь, собственность - всё ушло в прошлое безвозвратно. Однако отец Елагина не стал врагом новой власти, не принимал участия в гражданской войне, а начал служить в советских учреждениях. Он был вполне лояльным гражданином и в политике никакого участия не принимал.

[belkafoto.livejournal.com]

Худшее не заставило себя ждать - в одну осеннюю ночь 1929 года были арестованы отец и он сам. Ему было 19 лет… Пробыв в «Бутырках» три с половиной месяца, Юрий был освобождён «по чистой» - без поражений в правах (кроме избирательного). Отца его выпустили из тюрьмы через шесть месяцев с предписанием в трёхдневный срок покинуть Москву. Впоследствии отец был снова арестован и погиб в одном из лагерей ГУЛАГа.

[belkafoto.livejournal.com]

…Закончена Московская консерватория и после длительной концертной поездки, о которой рассказывалось выше, во избежание судебных преследований и после многих перипетий Елагину пришлось подписать своё согласие на «распределение» на работу вне Москвы, хотя это и был лучший из возможных для него вариантов - ему был предложен город Кисловодск, где он должен был преподавать скрипку в местном музыкальном училище, и должность заместителя директора этого училища, а также работа солиста Филармонии.

[belkafoto.livejournal.com]

Естественно, что мне захотелось встретиться с Юрием Борисовичем при первой возможности. Она представилась только в апреле 1985 года. В это время Метрополитен Опера, в оркестре которой я работал, выступала в Вашингтоне, и я попросил отца позвонить Юрию Борисовичу и договориться о встрече с ним.

Сразу же по приезде в Вашингтон я позвонил ему домой. Мы договорились о встрече у него на работе - в Информационном агентстве США, где он был куратором всех вопросов, связанных с музыкой, в том числе и с музыкой на радио «Голос Америки». Я описал ему приблизительно, как я выгляжу, но сам его не спросил, как он будет одет, понадеявшись на то, что видел его фотографию многолетней давности в журнале «Америка».

Когда я вошёл в здание Информационного агентства, назвав своё имя и сказав, с кем я ожидаю встретиться, мне было указано место в секторе для посетителей. Там сидело много людей, что уже сразу несколько уменьшило возможность быстрого узнавания. Появлялись люди - молодые и пожилые, в армейской униформе родов войск и в штатском, но ни в одном я не мог узнать Юрия Борисовича. Прошло уже минут семь после назначенного времени, как вдруг меня окликнул человек в тёмно-синем костюме, элегантный и подтянутый - каким-то чудом Юрий Борисович опознал меня первым. Он пригласил меня на ланч, и, встав в очередь в служебный кафетерий, мы начали с ним разговор, как будто бы продолжали его со вчерашнего дня. Он обладал редкой способностью чувствовать своего собеседника совершенно безошибочно и вести беседу в манере настолько естественной , что создавалось впечатление давнишнего и многолетнего знакомства.

Естественно, что он начал расспрашивать о работе в Метрополитен Опере, и мы перешли к воспоминаниям о нашем профессоре в консерватории - Д.М. Цыганове.

«Ведь он порядочный человек?! - сказал он с полувопросительной интонацией.

[belkafoto.livejournal.com]

«М-м…». «Вы хотите что-то сказать? Не стесняйтесь!» Я рассказал ему историю с изданием Концерта для скрипки Белы Бартока, редакцию скрипичной партии которого я сделал сам, но мой профессор взял меня в свои «соавторы» для издания Концерта в «Музгизе». Это было обычной практикой в Москве в те годы, и не в этом было дело, а в том, что как только я эмигрировал, Цыганов издал Концерт второй раз и теперь уже только под своим именем, хотя прекрасно знал, что основную работу делал я, в том числе и все корректуры для «Музгиза». Когда я увидел это издание в Нью-Йорке, я написал письмо своему бывшему профессору с предупреждением, что если это издание появится в магазинах Америки, я подам в суд по поводу ущемления моих авторских прав и заблокирую таким образом продажу этого издания. Все мы знали, что практически вся переписка с Москвой вскрывалась. Моё письмо не было исключением. Конечно, всё это было блефом с моей стороны - я только начинал жизнь в Нью-Йорке и у меня были дела поважнее, чем авторские права. Однако в Москве к этому, кажется, отнеслись вполне серьёзно, и… мои родители перестали получать мои письма! Я понял «намёк» и сказал одному знакомому, который, по мнению многих, был тесно связан с Москвой, что я, конечно, пошутил, но моё возмущение можно понять, но я не думаю ни о каких реваншистских действиях.

[belkafoto.livejournal.com]

Эта история, казалось, не удивила Юрия Борисовича. Он стал серьёзным и сказал: «Вы - молодой человек, и я не хотел вам говорить о нашем профессоре ничего дурного, но после вашего рассказа я вам тоже кое-что расскажу:

«Когда я сыграл свой дипломный экзамен в Малом зале консерватории, мой приятель Марк Мильман – вы, конечно, его знаете - поднялся в амфитеатр Малого зала, где проходило обсуждение. Он был молодым ассистентом кафедры камерного ансамбля и вошёл туда, чтобы повидать кого-то из старших профессоров. В это время как раз обсуждали моё выступление. «Какие предложения о Елагине?» - услышал Марк голос Цыганова. «Отлично! Отлично…» - слышались голоса членов жюри. « Нет! - прервал из Цыганов, - мы не должны ставить ему в диплом «отлично», вы ведь знаете, что его отец…Нас могут неправильно понять! Четыре!».

«Вот таков был вердикт моего профессора…» - грустно закончил Юрий Борисович.

[belkafoto.livejournal.com]

В это время подошла наша очередь, и мы заняли столик на двоих. Теперь я мог задавать вопросы, которые интересовали меня с той поры, когда я впервые прочёл его книгу десять лет назад. (По возвращении в свой отель я записал по возможности точно нашу беседу).

«Юрий Борисович, вы вероятно ушли на Запад в Вене после войны?» - задал я свой первый вопрос, потому что этим путём воспользовались многие люди, встреченные мною в Америке.

«Нет, нет, Артур! Я с женой работал в Кисловодске, когда туда пришли немцы.

Когда они туда вошли… все мы были между небом и землёй. Нам удалось выбраться в Польшу, в маленький городок Пшемысл, где был крохотный оперный театр и где нам удалось найти работу. Так продолжалось два года. Когда фронт стал приближаться, то нас, как русских, работавших в Польше, посадили в эшелон с рабочими, русскими и украинскими. В Варшаве была проверка документов. Поляк-переводчик, увидя мои документы и скрипку, спросил: «Музыкант? Скрипач?» И не дождавшись даже моего ответа, сказал эсэсовскому жандарму «Задержи его! Это точно - еврей! В России все скрипачи - евреи!». Жандарм колебался:

«У него документы в порядке!» - сказал он. «Нет! - настаивал переводчик, - это еврей, и его надо задержать!» Меня отправили в штаб-квартиру гестапо на Шопеновскую улицу. И тут - его величество случай! Я считаю, что случай управляет миром, судьбой! Пожилой человек в штатском говорил по-русски (вероятно, он был из балтийских немцев), что уже облегчало мою задачу. Я рассказал ему всё о своей жизни, об отце, о дяде в Турции, сумевшем уехать туда в начале 20-х, словом, свою биографию.

Он выслушал меня молча, а потом сказал: «Я вам верю. Я дам вам пропуск в эшелон с польскими рабочими, иначе это будет повторяться на каждой остановке, и в конце концом вы попадёте в концлагерь! А так - доедете до Германии, а там… там посмотрите сами. Счастливого пути!»

Можно ли было поверить в такое чудо? И почему он сделал доброе дело? Я думаю, как я сказал, - это просто случай, мне повезло…».

[belkafoto.livejournal.com]

«В конце концов, - продолжал он, - мы оказались под Мюнхеном, где и встретили американцев. Но… Вскоре началась волна выдачи пленных, а потом и остальных советским оккупационным властям в Германии и Австрии. Я ещё до начала этих событий списался с дядей в Турции, разыскал его там по адресу, который помнил по его единственному письму, дошедшему до нас в начале 30-х годов. Он мне прислал какую-то липовую справку, что я его сын. Я приклеил к этой справке свою фотографию и стал как Остап Бендер - «турецко-подданным». В общем, это было всё равно лучше, чем мой паспорт. Волна выдач схлынула к 1947 году. «Справка» всё же помогла мне уцелеть.

Как-то весной 1947 года я играл с такими же «перемещёнными», как и я, трио Чайковского «Памяти великого артиста». И - опять случай! На наш концерт в лагерь «ди-пи» приехали американцы. Среди них была дама в мундире полковника - очень высокая и крупная. После нашего выступления она подошла ко мне и, выразив своё удовольствие нашей игрой, спросила меня, не хочу ли я переехать в Америку? Я сказал, что даже и не мечтал об этом. В общем, она взяла меня под своё покровительство, и довольно скоро мы были уже в Нью-Йорке.

Получив по 25 долларов от «Ассоциации эмигрантов», мы как-то устроились - немного работали, учили язык. Я написал статью о советской музыке, и она была опубликована в «Новом русском слове». Я пришёл к Вейнбауму (владельцу газеты. А.Ш.) за своим гонораром - 5 долларов - и уже собрался уходить.

Вейнбаум остановил меня в дверях и сказал: «Вы недавно из России, молодой человек. Подумайте о книге. Не так уж много людей могут описать то, что видели, а вы долго были в центре музыкальных событий и в мире искусства».

«Я тогда не придал большого значения этому разговору, - продолжал Юрий Борисович, - и только потом, обосновавшись в Хьюстоне, вернулся мысленно к нему опять и постепенно стал делать отдельные записи. Потом дело стало разрастаться. Время у меня было…»

[belkafoto.livejournal.com]

«А как вы жили в материальном отношении?» - задал я наконец вопрос, не решаясь до этого момента прервать его рассказ.

«В ту пору, работая в оркестре 7 месяцев в году вдвоём, вполне зарабатывали на целый год. Летом мы уезжали подальше от жары - на дачу наших друзей в Канаду. Там я сидел и писал…».

Незаметно время стало подходить к концу, и я с сожалением сказал Юрию Борисовичу о том, что ему, вероятно, надо возвращаться в его офис. «Не волнуйтесь, я своим временем распоряжаюсь сам, могу и задержаться».

[belkafoto.livejournal.com]

«Вы, наверное, знаете от вашего папы: я писал ему, что работал в Хьюстоне помощником концертмейстера Хьюстон Симфони с весны 1948 по весну 1965 года. Это было очень интересное время - лучшие солисты Америки и Европы выступали в Хьюстоне, а закончил я свою работу в оркестре исполнением всех девяти симфоний Бетховена со Стоковским. Я думаю, это было неплохим завершением моей карьеры скрипача!»

«В 65-м году я женился второй раз, ушёл из оркестра и переехал в Вашингтон - начал другую жизнь и занялся другой профессией - можно сказать «музыкально-административной» в Информационном агентстве США.

Я рассказал Юрию Борисовичу, как мы, тогда ещё студенты консерватории, с 1 января 1955 года почти ежедневно слушали музыкальные программы «Голоса Америки». Это были джазовые программы, которые вёл и составлял энтузиаст джаза Уиллис Коновер. Он живо откликнулся на это, но в неожиданном для меня направлении - «Да, да! Тогда это было важно, но сейчас я настаиваю, чтобы вместо этого самым широким образом транслировался для молодёжи России рок-н-ролл! Это музыка сегодняшнего дня, сегодняшней молодёжи, она оказывает влияние на молодых людей во всём мире, и поэтому это особенно важно для вещания на Советский Союз». Он увидел разочарование на моём лице и мягко сказал: «Это ведь не для интеллигенции, не для таких, как вы, это массовая продукция для масс!».

Он коснулся истории Театра Мейерхольда, заметив что Мейерхольд был, по его мнению, самым интересным, захватывающим и значительным режиссёром и теоретиком театрального искусства не только в России, но и во всём мире.

[belkafoto.livejournal.com]

Можно не сомневаться, что прочитав об одиссее Елагина во время войны, найдутся моралисты, которые скажут: «Благородным у вас выглядит ваш писатель-скрипач. А ведь он ушёл с немцами! Какая же тут моральность, если весь народ воевал против гитлеровцев, а он, видите, покинул родину и с помощью тех же немцев перебрался в Германию, чтобы потом уехать ещё дальше! Где же тут порядочность и честность?»

Что можно сказать в ответ на подобный вопрос? Прежде всего, Елагин не приносил присяги на верность никому - он не служил в Красной Армии. Не служил он и в Русской освободительной армии генерала Власова. Он был частным лицом, вполне лояльным гражданином своей страны, и, как и его погибший отец, без сомнения, любил свою родину не меньше «моралистов», совершенно упускающих из виду, что люди, подобные Елагину, с нацистскими оккупационными властями не сотрудничали. Как любил говорить Юрий Борисович, «его величество случай» чудом помог ему уцелеть в годы Великого террора - в 1937-м и 1938-м. Даже если бы он и не оказался на оккупированной территории, по своей воле или по воле того же случая, он, несомненно, был бы повторно арестован в 1947 году, когда волна«повторников» прошлась по всему Советскому Союзу. Если бы он дождался прихода Красной Армии, то также нет сомнений, что уже в первую после оккупации «фильтрацию» его бы обязательно арестовали, а его «дело» 1929 года приблизило бы его гибель.