быть эгоистом

[arbeka]

Жить значило быть эгоистом.

ПЛЕН КАК ПРЕДМЕТ ИССЛЕДОВАНИЯ

"Нелегкая задача ждет исследователя, которо­
му когда-нибудь захочется составить четкое пред­
ставление о том, как жили, мыслили и менялись
вместе с меняющимися временами венгерские воен­
нопленные в Советском Союзе.

Централизованный
сбор данных, насколько мне известно, не произво­
дился. Заниматься этим в частном порядке трудно,
поскольку многие тысячи венгров находятся при­
мерно в пяти сотнях лагерей, разбросанных далеко
друг от друга;
....
Ведь по прихоти истории число венгров,
которые будучи в расцвете творческих сил, целые
годы проводили и проводят в военном плену, пре­
вышает полмиллиона.
...........
Надо было вы­
жить. Жить значило быть эгоистом. Пленный был
предоставлен самому себе. Его окружали мрак и не­
пробиваемая оболочка, где был он один-одинешенек,
как орех в скорлупе. Даже зависти он не знает. Если
голоден и видит у другого хлеб, то даже не задумы­
вается над тем, что хлеб — чужой. Хлеб — это хлеб,
надо его схватить и съесть.
Многие воровали хлеб. И сейчас иногда крадут.
Интересно, что когда поймают вора, то долго спорят
и обсуждают, как с ним поступить: доложить на­
чальству, отвалтузить или попросту заставить воз­
местить ущерб. Решение выносится всем бараком, и
вора ждет битье или карцер. И лишь в крайне ред­
ких случаях — презрение.
Дома, на родине, вора подвергают остракизму.
Здесь поколотят, и дело с концом. Это не эмоцио­
нальная ущербность, а полное равнодушие. Абсо­
лютная нулевая точка чувств, состояние, о котором
глухо умалчивает литература. Возможно, оттого,
что редко встречались примеры; но теперь и здесь
этих примеров сотни, тысячи.
https://imwerden.de/pdf/erken_narod_lagerej_2015__ocr.pdf

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Криминал (https://www.livejournal.com/category/kriminal?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Психология (https://www.livejournal.com/category/psihologiya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Не знаю, где и когда еще жили люди в такой сте­
пени отупения и безразличия. Никто не испытывал
жалости к ближнему, но и к себе тоже. Сознания,
разума было не больше, чем у муравья, человек
лишь сносил свою участь, руководствуясь инстин­
ктами. Исчезли невесть куда воспоминания. Не
только лица и образы канули в небытие, но и доро­
гие сердцу имена, важнейшие даты. Многие счита­
ли причиной перенесенный тиф. Но причина была в
глухом бесчувствии, в душевной отупелости.
Попадались такие, кто, кроме года своего рожде­
ния, не помнил ни одной даты. Большинство забыва­
ли даже собственные имена. Что уж там говорить об
исторических личностях, знакомых по школе, вроде
Генриха VIII или Ласло Хуняди, — имени близкого
друга и то не помнили. Знавал я одного немца, кото­
рый напрочь позабыл имя своей дочери. Мало того,
ему даже в голову не приходило попытаться вспом­
нить, как ее зовут. Не все ли равно?

[belkafoto.livejournal.com]

Старик Мессарош, крестьянин из комитата
Бихар, все никак пчел своих забыть не может. «Из
Пешта народ понаехал, ну пчелы на них налетели и
давай жалить. Я только успевай картофелины попо­
лам разрезать: приложишь сырую картофелину к
ужаленному месту, и волдырь как рукой сымет. По­
тому как супротив сырой картошки лучшего сред­
ства нету, ежели пчела ужалила».

[belkafoto.livejournal.com]

В предыдущие войны рассказы пленных изоби­
ловали любовными похождениями. Не только с жен­
щинами, но и с мужчинами. Непременно фигуриро­
вал какой-нибудь стройный, белокурый прапорщик.
Подобные упоминания звучали и теперь, но тем
все и ограничивалось. Роман не имел продолжения.
Снисходительные улыбки слушателей, дружеский
тычок в спину — вот и вся реакция. С уверенностью
можно утверждать, что в лагерях для военноплен­
ных мужчины гораздо меньше увлекались «нетра­
диционной любовью», нежели дома, на воле, где к их
услугам были женщины.

[belkafoto.livejournal.com]

Кстати, женщины имели возможность работать в
лагерях, не опасаясь за себя. Конечно, какую-нибудь
миловидную сестричку провожали взглядами. Иной
раз какой-либо отчаянный смельчак из «лагерной
аристократии» даже делал попытку приволокнуть­
ся, но, разумеется, все это нельзя было назвать лю­
бовью. К тому же «заинтересованные стороны» не
понимали языка друг друга, да и свидания проходи­
24
ли в такой напряженной и опасной обстановке, как,
должно быть, в период расцвета Венеции. Подобные
любовные приключения были редкостью, один-два
случая на весь лагерь, да и то среди «сытых». Про­
чим в массе своей было не до женщин. У пленного в
сотне вещей была нехватка, и на последнем, сотом
месте были женщины. Ну а про любовь — сердеч­
ное чувство — в лагерях годами слыхом не слыхи­
вали. Затем вдруг пошли диковинные слухи: буда­
пештский врач и русская женщина-хирург, токарь
по дереву и магнитогорская работница... Это были
не мимолетные связи, а самая настоящая любовь,
но скорее из области легенд, чем живой реальности.
О подобных фактах узнавали не от самого героя и
даже не от очевидцев, а из вторых, третьих уст и так
далее. Никто не мог поручиться, что это правда, но
всем хотелось радоваться чужому счастью. Очень
хороша была история Иштвана Добраи.

[belkafoto.livejournal.com]

Но в Горьком Добраи выступал не как трубач,
а как бригадир. Худо ль, бедно ль, а балакал по-
русски и ходил в контору получать наряды на ра­
боту. В «предбаннике» сидела девушка, печатала
на машинке. Добраи всегда с ней здоровался — под­
носил два пальца к виску на гусарский лад. Барыш­
ня на приветствия отвечала. А как-то раз дошло до
того, что на прощание Добраи щелкнул каблуками
и приложился к ручке... Дойдя до этого места, рас­
сказчики многозначительно подмигивали и отмеча­
ли, что тут-то все и началось. Будем считать, что и
правда все с этого началось.
Добраи был видный парень. По одной версии,
плотный, коренастый, с вьющимися волосами, по
25
другой — стройный, белокурый. Машинисточку
все описывали одинаково: брюнетка, улыбчивая
и пухленькая, как большинство русских женщин.
Отца ее называли то майором, то генералом. Сой­
демся на том, что отец девушки был майором; в
конце концов майор ведь может и до генерала до­
служиться.

[belkafoto.livejournal.com]

После целования ручки Добраи стал подолгу за­
стревать в штабе, как говорили повествователи: «за­
частил туда ходить». Молодые люди подолгу разго­
варивали и в результате дошло до того, что барышня
без обиняков пригласила Добраи в город на танцы.
Добраи готов был умыкнуть даму сердца, хотя бы
и верхом на коне, по-гусарски, но барышня пред­
почла явиться вместе с ним к начальнику лагеря и
испросить разрешения. Начальник, молодой майор,
цыкнул зубом и сказал, что такого, мол, в лагере не
случалось. Не случалось, да случилось: вечером па­
рочка отправилась в клуб на танцы.
С той поры закрепилось за ними «право» что ни
вечер вести разговоры на скамейке у лагерных во­
рот, а по субботам отлучаться в город на танцы. Ско­
ро слух разнесся по всему лагерю, и любовь Добраи
получила международный резонанс. Портной сшил
ему цивильный костюм, сапожник — дивной кра­
соты сапоги. Брил его самолично старший парик­
махер, по его же рецепту повар сварганил помаду на
чистом масле. Но от помады впоследствии пришлось
отказаться, потому как та прогоркла. Зато у Добраи
появились целых две пары перчаток.

[belkafoto.livejournal.com]

Любовь была пылкая, прочная, долгая — как и
положено быть настоящей любви. В один прекрас­
ный день влюбленные вновь предстали перед май­
ором и попросили разрешения пожениться. Май­
ор снова поцокал зубом, сослался на то, что таких
прецедентов не было, и, прибегнув к испытанному
способу строгих отцов, предложил повременить с
женитьбой. «Вот когда окончится война...» Однако
заявил, что склонен признать Добраи женихом.
На этом месте история любви Иштвана Добраи
обрывается. Рассказывать конец неинтересно, все­
му в свое время приходит конец

[belkafoto.livejournal.com]

Первые полученные из дома открытки (если в
них содержались добрые вести) передавались из
рук в руки. Кто не получает сам, одалживает у дру­
гого, читает и перечитывает, словно адресованное
лично ему, и наконец с тоской возвращает адресату.
Находятся желающие выкупить чужие письма, не
жалеют миски похлебки или пайки хлеба, лишь бы
быть не хуже других. Как только наладилась почта,
мигом возросла ценность воспоминаний.
Но первые открытки придут лишь после оконча­
ния войны, да и то не сразу. Мы же пока находимся
на начальной стадии, на самой низкой отметке эмо­
циональной жизни, когда все воспоминания вмеща­
ются в одном-единственном вздохе: «Ах, мама!»,
или «Илуш», или «Розика». Это все, что оставалось
тогда в нас от Венгрии.

[belkafoto.livejournal.com]

Спор выплескивается за
эти рамки, растекается широкими кругами. Скрипят
доски верхнего яруса, кто-то садится на нарах. «Ох,
уж этот Хорват! — вступает в разговор невидимый
собеседник. — Он и глину готов сожрать, если ска­
жут, что это мясо...» Все, кто не спит, прислушива­
ются. Тотчас вмешивается и Харасти — до войны он
служил контролером на сахарном заводе и разбира­
ется во всем на свете. В Польше, повествует он, есть
такие обнищалые деревни, где люди действительно
едят глину. Правда, и глина там хорошего качества,
голубая. Ее промывают, потом жарят на угольях и
едят. В точности как мясо... С чего бы разговор ни
начался, кончается он неизменно этим. Две темы —
это суть всех фраз, смысл жизни: тоска по родине и
муки голода, вагон-теплушка и сало с паприкой. И не
известно, какое из этих чувств сильнее.

[belkafoto.livejournal.com]

Чем отличается плен от свободы? Ответ напра­
шивается сам собой: тем, что отделяет одно от дру­
гого, то бишь колючей проволокой. Но этот ответ
несостоятелен. В 1943-м из Моршанского лагеря
совершил побег русин по имени Юон Тур. Задири­
стый был парень, крутого нрава, драчун. По-русски
говорил хорошо и неделю спустя обретался уже
где-то в окрестностях Саратова. Там нашел приют
у некой вдовы; женщина его полюбила, кормила-
31
поила, снабжала всем необходимым и заклинала
Тура остаться с ней. И что бы вы думали? Через три
месяца Тур объявился у ворот лагеря и попросился
обратно. Охранники его впустили, начальник лаге­
ря погрозил ему пальцем, но потом долго потешался
над курьезностью случая.
Все допытывались у Тура, с чего ему вздумалось
возвращаться. Он знай пожимал плечами. Но по­
том все-таки удалось выведать: страшно было, что
остальные рано или поздно разъедутся по домам, а
он, Тур, застрянет здесь... Вдумаемся хорошенько:
описываемые события происходили летом 1943-го,
когда немцы шли на прорыв фронта меж Орлом и
Курском. В ту пору Тур мог с таким же успехом на­
деяться на возвращение домой, как на царствие не­
бесное. И все же он вернулся в лагерь. Поэтому и хо­
чется подчеркнуть, что плен от свободы отделяет не
колючая проволока.

[belkafoto.livejournal.com]

В усманском лагере был некий старший лейте­
нант, на гражданке государственный служащий из
Пешта; узнать его имя мне не удалось. В 1946-м он
впервые получил весточку из дома. Жена закончи­
ла открытку следующими строками: «Брата твоего
арестовали. Вчера состоялся суд, он получил пять
лет. Тебя ждет то же самое, если вернешься домой... »
Смеху было в лагере! Веселились в особенности по­
тому, что готовился к отправке на родину эшелон с
больными, и наш старший лейтенант попал в список
отъезжающих. Этакое неслыханное везенье, если
бы не пять лет тюрьмы. Но счастливчик ничуть не
расстраивался. Когда к нему приставали с расспро­
сами, отмахивался: «Эка важность, посадят — отси­
32
жу! Зато хотя бы буду знать, что пять лет и ни днем
больше... Главное, попасть домой!..» Домой он попал.

[belkafoto.livejournal.com]

Изредка разносится слух о ловком побеге
с благополучным исходом. Четверо немцев, рабо­
тавших на ивановском аэродроме, полгода воровали
бензин, а в конце 1945-го сели в самолет и улетели.
Трое венгров уехали на родину в эшелоне с рудой,
направлявшемся в Диошдер. Еще трое, в том числе
некий ротный командир — в униформе! — пешком
добрались из Донбасса до пригородов Будапешта и
из дома прислали письмо в лагерь.
О других случаях я не знаю. Наверняка они были,
и слух о них распространялся мгновенно, однако до
меня они не дошли. Остальные беглецы через не­
сколько дней или недель оказывались там, откуда
подались в бега. Десять дней отсиживали в карце­
ре, затем давали обещание не предпринимать даль­
нейших попыток. Большинство и не предпринимали.
Мне известно о трех немцах, которые однажды до­
брались от Волги до Москвы. Их доставили обратно,
однако после десяти суток карцера они снова бежа­
ли. На сей раз пешком дошагали до Кенигсберга; на­
сколько я знаю, это был рекорд. Обратно в лагерь их
вернули на самолете.

это тоска по семье

[belkafoto.livejournal.com]

Я спросил Тихани, а почему, собственно, теперь
он принял бы такое решение. «А потому как очень
уж тянет меня домой, тоскую я по ним». — «По
ком?» — «Да по семье моей». И рассказал, что рус­
ские взяли его в плен неподалеку от Будапешта,
когда он дезертировал из своей части, чтобы пови­
дать семью. В плен он попал 24 декабря 1944 года, в
Рождественский сочельник. «Все могло бы сложить­
ся по-другому», — заключил он, и здесь важно не то,
что он прав, а то, что дошел он до этой правды своим
умом. Ну и от тоски превеликой по дому, по родине...
И я снова задал ему вопрос: «Тоска по родине... что
это, по-твоему, такое?»
Он отвечает не задумываясь: «Тоска по роди­
не — это тоска по семье».

[belkafoto.livejournal.com]

В тридцатые годы, перед войной,
36
я много бывал за границей, общался с венграми.
Спрашивал их — скорее чтобы проверить собствен­
ные ощущения, — каким образом отражается в их
душах тоска по родине. Беседовал в Париже, с ра­
бочими завода Рено, с поварихой в Оксфорде, в
Ливии — с врачом и с уличной женщиной. Все они
говорили одно и то же, хотя разными словами: это
Венгрия. Определенный край; улица; сияющее
утреннее солнце; каникулы.
Рабочий в шахтерском районе Бельгии ответил,
что у него, мол, одна-единственная мечта: еще хоть
разок окунуться в родную речку Задьву. Были и та­
кие, кого влекла к себе Тиса; вода притягивает силь­
нее, чем земля. Все это, конечно, кусочки мозаики,
но, если их сложить, получится некая целостная
картина: определенный климат, образ жизни и ее
специфический ритм — словом, все, что мы вклады­
ваем в понятие «родина».

[belkafoto.livejournal.com]

Послушаем, что говорит он о но­
стальгии.
«Странный вопрос, по-моему. Здесь, в плену, я
почти не чувствую тоски по родине. Однажды, прав­
да, я испытал острый приступ такой тоски, аж до
слез; но случилось это не теперь и не здесь, а девять
лет назад, в Австрии. Родители отправили меня туда
на летние каникулы, чтобы я в языке поупражнял­
ся. Вокруг были сплошь одни австрияки. Как-то раз
отправились мы на экскурсию в горы. Дорога кру­
тая, каменистая, я все ноги в кровь сбил. На верши­
не горы разулся и обратно шел босиком — двадцать
километров. От боли хоть на стенку лезь, а спутни­
кам моим приспичило еще свернуть к озеру, иску­
паться. Вечером, когда добрались до пристанища, я
лег и расплакался. Клял на чем свет стоит Австрию,
и австрияков, и горы их окаянные и только об одном
молил Бога, скорей бы домой вернуться. Больше уж,
думаю, я из Венгрии ни ногой. Было мне тогда три­
надцать лет. С тех пор подобных приступов носталь­
гии я не испытывал.
Здесь? Нет, почти не чувствую. Прежде, когда
голод донимал, часто вспоминалась мать. Однаж­
ды приснилось, будто она умерла, и я рыдал, оттого
что больше уж не отведать мне ее стряпни.

[belkafoto.livejournal.com]

Газета «Негри­
тянский ребенок» когда-то поместила объявление:
за три пенгё миссионеры берутся обратить в ис­
тинную веру негритянского младенца и при креще­
нии наречь именем жертвователя. У одиноких дам
подчас набиралось до двух десятков крестников, по
трешке за душу. Двадцать маленьких сарацинов...
Человек не способен жить в одиночку.

[belkafoto.livejournal.com]

Голод почти не описан в литературе. Это тем бо­
лее поразительно, что действенная часть человече­
ства с большими или меньшими перерывами посто­
43
янно голодает. Поразительно и потому, что именно
те люди, чье основное занятие — писательское ре­
месло, стоят у котла, где варится жидкая похлебка.
И все же пишут об этом мало. Я не вникаю, умал­
чивают ли они из деликатности или мудрой пред­
осторожности. Не вникаю, отчего они предпочитали
писать о роскошных международных экспрессах,
любовных вывертах избалованных барынь, гнус­
ных страстишках одиноких людей и ловко сплани­
рованных убийствах, хотя ко всему этому писатели
вроде бы не имеют отношения. Подчеркиваю лишь,
что о голоде написано гораздо меньше, чем сле­
довало бы. И теперь, когда я вынужден писать об
этом, я с опаской делаю каждый шаг, подобно чело­
веку, ступающему по болотным кочкам, нехоженой
тропою.

[belkafoto.livejournal.com]

Плен — это дик­
татура голода, как правило, без исключений, а если
таковые и имеются, я с ними ни разу не сталкивался
и слыхом не слыхал. Бывают, конечно, случаи, когда
признаки стираются. Лагерная жизнь дает широкий
простор для индивидуальных проявлений. Некото­
рым удается сделать блестящую карьеру: повара,
пекари, кладовщики, так называемые политработ­
ники или портные и сапожники. Эти практичнее,
пошустрее, месяцами, а то и годами живут, не ис­
пытывая мук голода. Они даже не говорят о нем,
и может сложиться впечатление, будто про голод и
думать забыли. Но какой-нибудь пустяк выдает их.
Иной раз достаточно одного жеста или манеры пове­
дения за едой. Если и сыщется среди пленных чело­
век, кого голодный страх уже не держит за глотку,
все равно голод тенью крадется за ним по пятам.

[belkafoto.livejournal.com]

Что же это за кошмар, с которым в плену стал­
кивается каждый и который порождает этот страх?
Ведь причин тому на поверхности не просматрива­
ется. Питание пленных определяется центральными
директивами, согласно которым каждому положено
в сутки:
белки — 65, 9 г, жиры — 35, 9 г, углеводы — 422, 2 г.
45
В калориях получается 2320 единиц. Это так на­
зываемая единичная норма, положенная каждому
лагерному обитателю, работает ли он, выполняет ли
задания в самом лагере или работы вне лагеря, свя­
занные с самообеспечением. Однако тот, кто занят
постоянной производственной деятельностью на за­
водах или в сельском хозяйстве — а таких большин­
ство, — сверх того получает еще 25% дополнитель­
но, что в общей сложности составляет 2900 калорий,
то есть при всех обстоятельствах достаточное для
организма количество горючего. А значительная
часть работающих венгров получает еще прибавку
за добросовестный труд. Как ни взгляни, этого до­
статочно.

[belkafoto.livejournal.com]

Если 2320 калорий пересчитать на реальные про­
дукты, то суточная норма состоит из шестисот грам­
мов хлеба, трех порций похлебки и порции тушеных
овощей... Тоже ведь не сказать, что мало.

[belkafoto.livejournal.com]

До отправления эшелона Надь слез с по­
езда и стал околачиваться у станции. Голод терзал
нестерпимо. Навстречу ему попалась старуха кре­
стьянка в валенках, с буханкой свежего хлеба под
мышкой. Надь, не говоря ни слова — да он и не умел
говорить по-русски, — уставился на хлеб. Как он
объяснял, и смотрел-то вовсе не потому, что хотелось
хлеба: через эту стадию — по его словам — он уже
давно прошел. Просто прикидывал на глаз, будет ли
в буханке три кило. Женщина остановилась. Голова
ее была замотана толстым платком, лица почти не
было видно, но Надь описал его в деталях — и серые
глаза, и восковой желтизны нос пуговкой. Женщина,
тоже не произнеся ни слова, отломила горбушку и
протянула Надю.
Надь схватил хлеб, затем полез в карман и выта­
щил мятую, рваную трехрублевую бумажку, свою
единственную ценность. Разумеется, той зимой в
злополучном краю, через который без конца прока­
тывался фронт, хлебу не было цены в рублях и даже
в золоте. Хлеб означал жизнь, а жизнь денежного
48
выражения не имеет. Женщина покачала головой,
видно, раздумывая, затем отдала Надю всю бухан­
ку. По-прежнему не проронив ни слова, поверну­
лась и ушла. А Надь направился к эшелону. И тут
он увидел, что двери всех теплушек распахнуты, и
шестьсот человек — немцы, венгры, румыны, ита­
льянцы — молча, затаив дыхание, следят за этой
сценой. Шестьсот человек не сводили глаз с Надя,
ковыляющего к своему вагону. Вернее, смотрели
они, конечно же, не на него, а на хлеб — отломлен­
ную горбушку и почти целую буханку.
Переезд занял семнадцать суток, из сорока двух
человек в вагоне живыми добрались до места де­
вятнадцать. Эшелон подолгу стоял, без конца про­
пуская встречные составы. Было холодно, железная
печурка, скупясь на тепло, щедро изрыгала дым.
Надю досталось место на полу, под нарами. Хлеб он
завернул в тряпицу и разделил на четырнадцать
дней. По ночам клал его под голову. За время пути
пленным дважды давали какую-то соленую рыбу,
три раза сухари и раз десять картошку — по десять
штук на человека, мелких, мороженых. Хлеба ни у
кого в вагоне не было, только у Надя.

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, не стоит сравнивать питание военно­
пленных с довоенной сытостью или со снабжением
английских и американских лагерей. Критерий мо­
жет быть только один: уровень снабжения собствен­
ного населения Советского Союза на тот момент.
Общеизвестный факт, что «норма» пленных была
выше нормы рабочих. А ведь сегодняшний пленный
вчера или позавчера был врагом, к тому же врагом
заклятым.

[belkafoto.livejournal.com]

Ведь то время,
которое я дерзнул сравнить с доисторической эпо­
хой человечества, миновало. Длилось ли это год, два
или чуть дольше, рано или поздно наступал конец.
Организация и проверка (а вместе с тем и снабже­
ние) в лагерях для военнопленных улучшилось. Все
больше приближалась к предписанным 2320 едини­
цам суточная норма каждого. Разительный контраст
между первым моментом плена и последующим
периодом отодвигался в прошлое и, чем дальше он
отходил, тем больше смягчался удар. Из обвально­
57
го звездопада постепенно формировался новый по­
рядок, микрокосм со своими законами, новый мир.
Правда, мир этот узок и тесен, земля и небосвод в
нем размером с ладонь, но тем не менее он устойчив
и развивается — то есть подобен тому, каким был
старый, подлинный мир. В нем можно жить.