и мартышка Дунечка

[arbeka]

Вот тут и появился Валериан Эдуардович Гревс, который вел все дела Ольденбургского и был к тому же его юрисконсультом. Странный это был человек, с иссиня-черными волосами, носил очки в золотой оправе и часто смотрел на людей в золотой лорнет онегинского фасона.

Происхождения он был английского. Его дед некогда поселился в Петербурге, отец был воспитателем и преподавателем английского языка в Училище правоведения, и сам Гревс учился в этом училище, которое тоже находилось в ведении принца Ольденбургского. Оттуда, вскоре после открытия собственно нотариальной конторы, он и попал в орбиту ведомств, бывших под началом принца.
Моя мать была Гревсом очарована; и правда, это был блестящий человек, образованный, абсолютный циник, великолепно владевший словом... Вскоре он был приглашен к нам домой. Несколько позже он представил нам свою жену, Елену Исаакиевну, рожд. Достовалову, на 18 лет моложе его; она была его третьей женой (а было их у него всего четыре, и все они приводили ему своих детей от предыдущих мужей, так что разобраться, кто есть кто, было почти немыслимо).

Елена Исаакиевна была типа кустодиевских красавиц: конечно, семи пудов не весила, однако была заметно полнее иных петербургских юных дам, с очень маленькими и изящными ногами и руками, со светло-пепельными волосами, гладко причесанными на пробор, с прекрасным нежным цветом лица и серо-голубыми глазами... Походка, говор, манера сидеть за столом, есть с видимым удовольствием вкусные вещи и особенно пить хорошее вино, нечто наглое в будто скромном ее облике придавали ей особенную "земную" привлекательность.

Она либо покоряла мужчин навеки, причем мгновенно (что и случилось с моим отцом, который в первый же вечер, увидев ее, решил, что разведется и женится на ней), либо, наоборот, могла вызвать глубоко неприязненные чувства, и тоже бесповоротно.

Она родилась в Омске, в семье купцов-староверов Достоваловых;
бабка еще живала в скитах, и переселились они в город сравнительно недавно. Два ее брата учились в Кадетском корпусе в Омске; старшая сестра вышла замуж за офицера и жила с ним в Ковно. После смерти отца Исаакия Авраамовича Елена Исаакиевна с десятилетнего возраста поселилась у старшей сестры в Ковно, где и окончила гимназию. Она мечтала о сцене, как многие провинциальные барышни, и уехала в Петербург.

Одно время училась у Ходотова, посещала какие-то лекции и вот в 19 лет встретила Гревса на ужине у доктора Кубе.

Через несколько недель она стала его женой и получила в полное управление двух его детей от первой жены и двух дочерей его второй жены от предыдущих ее мужей, а также сына Гревса, Павла, от той же второй жены. Все вместе жили в роскошной квартире на Сергиевской, и неожиданно для себя провинциальная девица стала полной и безусловной хозяйкой и распорядительницей этого Ноева ковчега. Там же жили и две собаки, кот и мартышка Дунечка.

http://lit.lib.ru/k/kriwosheina_ksenija_igorewna/xx.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"С самого начала войны некоторые наши родственники, скорее молодые (хотя, впрочем, подчас и моя мать), говоря о текущих событиях, употребляли выражение: "Вот когда будет `ре...', тогда поймете, что..." или: "...тогда вспомните, что..." Произносить это слово полностью в присутствии прислуги не следовало.

Помню, весной 1915 г. моя старшая сестра сказала нашей горничной Стеше, чтобы та приготовила ей все необходимое для отъезда в Кисловодск, и перед ней появилось шестнадцать пар обуви, все шитые на заказ у лучшего сапожника Трофимова на Караванной, а сестра, вздохнув, сказала: "Боже мой, что же я буду носить? Надеть просто нечего!"

И тут я ей прочла нотацию, закончив ее словами: "Вот когда будет `ре...', вспомнишь все эти сапоги!" Кстати, сестра моя была и осталась на всю жизнь чрезвычайно скромным человеком, но обувь - это главное щегольство, которое мы себе позволяли, будучи весьма строго и в викторианском духе воспитанными.

[belkafoto.livejournal.com]

Видимо, у мамы был тяжелый истерический припадок, сестра от нее не выходила, я наверху металась, делая все, чтобы никто из прислуги не увидел Марию Федоровну; был страшный и смутный день. Наконец появился отец и сразу прошел к себе.
Назавтра каким-то образом стало известно, что он вызвал по телефону Елену Исаакиевну, она к нему вышла, и они долго гуляли по неубранным сугробам (Петербург уже стал Петроградом, и прежней чистоты на улицах давно не было), прятались от выстрелов и от солдат, а их было много именно на наших улицах; отец убеждал ее немедленно бросить Гревса и уехать с ним в Москву.
Как только восстановилось движение по Николаевской железной дороге (а может, оно и не прекращалось?), отец уехал в Москву, купил особняк Кусевицкого в Глазовском переулке и сразу поселился там. К нему переехала Елена Исаакиевна, привезя с собой девятилетнего Бобу, сына Гревса от его второй жены, и Асю, дочь Гревса от его первой жены; сразу завелись там две собаки, ряд приживалок, и... мой отец почувствовал себя наконец вполне счастливым, покинув в течение трех дней прежнюю семью и, главное, свою первую жену, с которой никогда не был счастлив.

[belkafoto.livejournal.com]

Как я уже говорила, он был внуком выходца из Шотландии, отец его был преподавателем английского языка и воспитателем в Училище правоведения. Валериан Эдуардович окончил это училище и молодым юристом попал в орбиту известного в начале века сенатора Кобылина. Сенатор был назначен произвести ревизию в Сибири, и Гревс его в этом путешествии сопровождал. Так началась его карьера, и вскоре он женился на дочери сенатора. У них родились двое детей - дочь Ася (Александра) и сын Андрей; как и когда он расстался с первой женой - не знаю, но к 1914 году она уже давно и крепко была заперта в сумасшедшем доме и, видимо, была и вправду ненормальной. Дети, Ася и Андрюша, были удивительно красивы. Впрочем, все без исключения женщины, жены и дети Гревса были по-настоящему красивы...
И вот на его пути после долгого перерыва неожиданно появляется Алексей Валерьянович Родзянко. Он был однокурсником Гревса по Училищу правоведения - красивый, слабовольный, избалованный сын русского посланника в Турции. Где-то году в 1900-м Алексей Валерьянович поехал в Константинополь навестить отца. Они пошли вдвоем завтракать в "Отель Токат Шан" и за соседним столиком увидели даму, столь красивую и так модно, нарядно одетую, что все в ресторане ею любовались. Отец и сын Родзянко переглянулись и повели атаку, а вскоре уже вступили в беседу с прекрасной молодой дамой.
Она оказалась австриячкой, дочерью адмирала фон Хунда, а замужем, как это ни странно для того времени, за сербом Аврамовичем, который служил секретарем австрийского посольства в Константинополе. У них была трехлетняя дочка Зора, которую почти сразу после рождения отправили в семью фон Хунд в Аббации. Так что прекрасная незнакомка к моменту встречи с отцом и сыном Родзянко жила довольно свободно, хотя и была замужней женщиной.
Кто из двух донжуанов соблазнил и уговорил Ирину Аврамович бросить все и бежать в Россию - память подробности не сохранила. На этот счет есть разные версии. Но очень скоро Ирина Александровна (так ее потом звали в Петербурге) оказалась с сыном Родзянко сначала в Варшаве, где он служил в прокуратуре, а уж потом в стране, где жили бояре, где охотились на медведей и слушали по ночам цыганские песни. Щедрые посулы сказочных богатств не сбылись, особых денег у Алексея Родзянко не было, а польское высшее общество бежавшую от мужа мадам Аврамович у себя не принимало. Но между делом, а может, от скуки она родила дочку Таню. По тогдашним законам девочке пришлось дать фамилию Аврамович, так как оскорбленный муж на развод с Ириной Александровной не соглашался. Более того, после скандального бегства жены он был отозван из австрийского посольства в Константинополе и поклялся, что найдет и убьет изменницу.
Шло время, и когда Тане исполнилось три года, Ирина Александровна собралась в Петербург, прихватив с собой дочурку. Цель поездки - посещение нотариальной конторы Гревса в надежде, что тот, старый друг Родзянко, сумеет добиться развода, и она наконец станет законной мадам Родзянко. Она пришла к Гревсу, ведя Таню за руку. Их появление произвело на него даже более сильное впечатление, чем предполагала Ирина Александровна. Если сам Гревс в жизни бесконечно "играл", то тут он неожиданно столкнулся с достойным противником. Ирина Александровна разыграла свою привычную роль невинной, наивной, изящной женщины, которая, собственно, только и мечтает что о тихой семейной жизни среди цветов и в окружении детей. Особенно Гревсу понравилось, как она лепетала по-русски, коверкая глаголы, игриво сама себя поправляла и то преувеличивала, то преуменьшала иностранный акцент. Это она и позже в Петербурге умело использовала, завлекая мужчин. Гревс сразу, немедленно влюбился в мать, но еще больше, пожалуй, в ее маленькую дочь Таню, которая была так хороша, мила и кокетлива, что на эту нарядную заграничную куклу нельзя было смотреть равнодушно.

[belkafoto.livejournal.com]

Приблизительно через полгода после знакомства в конторе Гревс совершенно официально женился на Ирине Александровне. Она снова стала уважаемой дамой - с законным мужем, чудесной квартирой на Сергиевской, детьми, собаками, прислугой и выездом. Часть ее мечтаний сбылась; теперь она жила в столице - правда, до Двора было еще далеко, однако все складывалось хорошо. Как устроилось у В. Э. Гревса с его первой женой, Кобылиной, которая была заперта в сумасшедшем доме, - не знаю. Насколько мне помнится, в те годы (вплоть до революции) развестись с ненормальной, больной женой или мужем было немыслимо...
В 1907 году у Ирины Александровны родился сын Павел (Боба).

[belkafoto.livejournal.com]

Огромная квартира на Сергиевской наполнилась детским гамом, здесь жили уже четверо детей, и все от разных родителей: Ася и Андрюша - дети Гревса от сумасшедшей Кобылиной, Таня - дочь Ирины Александровны от незаконного мужа Родзянко, и Павел Гревс. Но Ирина Александровна, несмотря на все свое легкомыслие, оказалась необыкновенно чадолюбивой и вбила себе в голову, что ее дочь Зора Аврамович должна быть с нею рядом. Девочке к этому времени исполнилось лет десять, она долго жила у бабушки и дедушки фон Хунд, но потом те отдали ее в католический монастырь, где воспитывались дочери знатных далматинцев.
И вот Ирина Александровна и Гревс затеяли настоящее похищение девочки из монастыря. Гревс поехал в Далмацию, нанял двух лихих молодцов, через кого-то сумел передать Зоре в монастырь, что за ней приехали от матери, ночью люди в масках и плащах перелезли через каменную монастырскую ограду, похитили Зору, привели к Гревсу, и он в эту же ночь на первом поезде увез ее с собой в Петербург, на Сергиевскую!
Далмация была тогда австрийской провинцией. Что могло быть на русской границе - ведь австрийцы девочку без каких бы то ни было бумаг могли и не выпустить? Как справился с этим Гревс? Неизвестно. Но, видимо, все прошло гладко, и Зора после многих лет разлуки снова увидела свою мать. Эта история довольно скоро стала известна в Петербурге; впрочем, Ирина Александровна и Валериан Эдуардович ничего и не скрывали. Обстоятельства похищения Зоры даже попали на страницы модных бульварных журналов. Светское общество, которое и так давно простило непутевую мать, воспылало к ней еще большей любовью: вот, мол, какая, ни перед чем не остановится ради ребенка! На приемах и балах Гревс, сидя в окружении почтеннейшей знати, сверкая загадочным глазом через лорнетку, прибавлял к своим рассказам о похищении все новые и новые детали, так что через месяц это уже была настоящая пьеса в трех действиях со стрельбой и жертвами.
Бедный Аврамович, отец Зоры! Ему в жизни ужасно не повезло: брак с наследницей славных фон Хундов принес ему только обман, обиды и огорчения; зато семья Гревсов увеличилась еще на одного человека - пятого ребенка.

[belkafoto.livejournal.com]

Настало время решить и проблему Тани, дочери Родзянко, так как в связи с ее поступлением в гимназию могли возникнуть кое-какие вопросы: она ведь носила фамилию Аврамович, а не своего биологического отца Родзянко. Тогда, - когда точно, не скажу, - Гревс, очевидно, через принца Петра Ольденбургского, который чрезвычайно к нему благоволил, подал... прошение на Высочайшее Имя!
Что он там насочинял, не знаю, а интересно было бы прочесть! Думается, однако, что эпизод с Родзянко и обстоятельства знакомства с Ириной Александровной не упоминались, и спустя положенное время был получен ответ, достаточно тонко и умно сформулированный, а именно: "В ответ на Ваше прошение, поданное тогда-то на Имя Его Императорского Величества Государя Императора, Государь собственноручно соизволил начертать: `Оной Татьяне отныне именоваться Гревс'". Вот так "оная Татьяна" стала законной дочерью Гревса. Кстати, для самой Тани ничего не изменилось, она все свои детские годы была уверена, что она родная дочь Гревса, выросла-то ведь на Сергиевской со своей красавицей мамой.
Казалось бы, семья Гревсов наконец вполне стабилизировалась, но... когда маленькому Павлу исполнилось два года, Ирина Александровна внезапно исчезла. Оказалось, что она переехала в Царское Село к некоему полковнику Мясоедову и поселилась с ним вполне maritalement.
Валериан Эдуардович был сражен! Этот циничный и холодный человек был абсолютно уверен в себе и даже не помышлял, что Ирина Александровна, для которой он столько сделал, может его бросить - да как и ради кого!.. - и оставить ему пятерых детей!

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы уезжали в СССР, Таня ехала с нами одна, оставив в Париже квартиру, любимого фоксика Топси и мужа (Федорова, конечно, надо считать мужем). Незадолго до отъезда я вызвала его к себе и вела с ним весьма жесткую беседу: почему вы тоже взяли паспорт, на собрания разные ходили, а уговариваете Таню уезжать одну? Почему сами не едете - или у вас завелась другая баба? Если так, то можно разойтись иначе, попроще и не морочить ей голову! Он мне в ответ что-то мямлил, и мы с ним расстались почти враждебно.
По приезде нашем в Одессу Таня получила назначение от переселенческого отдела ехать на житье в Саратов; когда мы обосновались в Ульяновске, между нами началась переписка. Она преподавала в женской школе немецкий язык, сняла какую-то комнатку, жила, верно, неважно - но она удивительно легко и всегда приспосабливалась к новым условиям и обстоятельствам. А вот воздыхателей в Саратове пока не было.
Как-то она мне написала, что отыскала в Ленинграде племянника Гревса, Диму Тугенхольда, сына сестры Гревса, и что он ее приглашает на лето к себе. Она поехала в Ленинград, сперва написала мне оттуда открытку, как чудно снова увидеть родной город, рассказала, что пошла на Сергиевскую и посмотрела на окна, что кончает длинную поэму "Кирилл" на патриотическую тему, что Тугенхольд как-то выжил в блокаду в Ленинграде и сам работает вот уже годами в... милиции. Правда, не на углу, а в Главном управлении. И уже где-то в начале августа от нее пришло большое, на несколько страниц, письмо, полное восторгов: ее познакомили с каким-то инженером, не так уж красив, но с деньгами, очень милый, сразу стал за ней ухаживать, водить ужинать в "Асторию", а в прошлое воскресенье на целый день ездили в Петергоф, гуляли, сидели в ресторане, пили шампанское - ах, жизнь всегда и всюду прекрасна! Через дней десять, увы, надо назад в Саратов, но он обещает, что приедет...
Это было последнее письмо от Тани, и только много позже, верно, уже зимой 1950-го, мы узнали, что как только Таня села в поезд ехать обратно в Саратов, на первой же станции ее арестовали. Прошли еще годы, и мы ничего про нее не знали.
Первое письмо от нее я получила в 1955 году из казахстанского лагеря. Мы уже переехали из Ульяновска в Москву, где после освобождения и реабилитации в 1954 году Игорь Александрович сумел прописаться. Я тут же отправила ей в лагерь посылку и письмо. Она, конечно, тоже все эти годы о нас ничего не знала. Через год она написала, что наконец освобождена, но уехать не имела права и оставалась жить где-то недалеко от лагеря. Была жара, духота, там была речка, и Таня ходила на бережок купаться, о чем мне и писала. Кстати, тут, на берегу, она встретила некоего киевлянина, профессора Бабича, только что вылезшего на свет Божий после десяти лет лагеря... Любовь поразила Бабича сразу, тут же, во время купания, и через три месяца Таня и Бабич "узаконились" в каком-то местном загсе.

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре Бабич (довольно крупный специалист по коррозии металлов) получил кафедру в Технологическом институте в Омске, трехкомнатную квартиру, и новая чета стала там жить да поживать. Таня завела двух породистых псов - черных коккеров с длинными шелковистыми ушами, завела и шик за столом, вспоминая прекрасную французскую cuisine; она читала всем новым омским друзьям и свои и чужие стихи. Читала нараспев, как их читали "в наше время"; после семи голодных лет в лагере, конечно, быстро располнела - тут уж ничего не поделаешь, - но красивая голова всегда была гордо откинута по-фон-хундовски, волосы красила она в черный цвет, и лицо, несмотря на все пережитое, оставалось очень гладким и моложавым.
Она дважды приезжала в Москву, оба раза показываться специалистам по онкологии; я ее водила к знаменитому врачу в платную Арбатскую поликлинику; он ей сказал, что даже намека на рак груди у нее нет и что не надо себе это внушать, потому как опасно все время думать о раке.
Еще раз она вернулась в Москву уже в 1962 году, и я узнала, что за это время ей одну грудь отняли, она от меня это почему-то скрывала. Ходила опять к какому-то хирургу, в разговорах со всеми и даже со мной придерживалась вполне советских позиций. Во время ее пребывания произошел эпизод с советскими ракетами на Кубе - знаменитый Карибский кризис. Мы все не отрываясь слушали разные "голоса" - мы вполне понимали, какой может быть исход... Таня вдруг переменилась к нам, спешно переехала к кому-то в Москве, прислала из Омска очень сухую и коротенькую открытку, потом совсем перестала писать. А в дни событий, связанных с убийством Кеннеди в 1963 году, мы вышли вечером от соседей, где смотрели по телевидению передачу о гибели Освальда в тюрьме, впечатление было потрясающее, и вот из почтового ящика я вынула открытку от Бабича: "Таня вчера скончалась от рака мозга, последние два месяца так ужасно страдала, что умоляла, чтобы ее умертвили".
Сам Бабич умер через полгода от рака горла.
И последняя встреча с Таней у меня произошла уже здесь, по возвращении в Париж, через одиннадцать лет после ее смерти. В первом номере "Вестника РСХД", который мы купили в магазине ИМКА-Пресс, в разделе "Литература и жизнь" значилось: "Голос Архипелага - три стихотворения". Я раскрыла журнал на 110-й странице, и это оказалось стихотворение Тани Гревс!
Меня тогда просто поразило, что в 1974 году в первой же тетрадке "Вестника", попавшей мне в руки в Париже, я прочла ее стихи. Кто же из лагерных приятелей сохранил их? И кто задумал и переслал в Париж? А может, они до сих пор ходят в самиздате в России?
Стихи могут показаться не ахти какими. Однако там, в Спасске, в лагере, в ссылке, какой-то из несчастных узниц они принесли минуту отдыха и надежды. Это, по-моему, первое стихотворение Тани Гревс, которое когда-либо было напечатано. Вот оно.