и мартышка Дунечка

[arbeka]

Вот тут и появился Валериан Эдуардович Гревс, который вел все дела Ольденбургского и был к тому же его юрисконсультом. Странный это был человек, с иссиня-черными волосами, носил очки в золотой оправе и часто смотрел на людей в золотой лорнет онегинского фасона.

Происхождения он был английского. Его дед некогда поселился в Петербурге, отец был воспитателем и преподавателем английского языка в Училище правоведения, и сам Гревс учился в этом училище, которое тоже находилось в ведении принца Ольденбургского. Оттуда, вскоре после открытия собственно нотариальной конторы, он и попал в орбиту ведомств, бывших под началом принца.
Моя мать была Гревсом очарована; и правда, это был блестящий человек, образованный, абсолютный циник, великолепно владевший словом... Вскоре он был приглашен к нам домой. Несколько позже он представил нам свою жену, Елену Исаакиевну, рожд. Достовалову, на 18 лет моложе его; она была его третьей женой (а было их у него всего четыре, и все они приводили ему своих детей от предыдущих мужей, так что разобраться, кто есть кто, было почти немыслимо).

Елена Исаакиевна была типа кустодиевских красавиц: конечно, семи пудов не весила, однако была заметно полнее иных петербургских юных дам, с очень маленькими и изящными ногами и руками, со светло-пепельными волосами, гладко причесанными на пробор, с прекрасным нежным цветом лица и серо-голубыми глазами... Походка, говор, манера сидеть за столом, есть с видимым удовольствием вкусные вещи и особенно пить хорошее вино, нечто наглое в будто скромном ее облике придавали ей особенную "земную" привлекательность.

Она либо покоряла мужчин навеки, причем мгновенно (что и случилось с моим отцом, который в первый же вечер, увидев ее, решил, что разведется и женится на ней), либо, наоборот, могла вызвать глубоко неприязненные чувства, и тоже бесповоротно.

Она родилась в Омске, в семье купцов-староверов Достоваловых;
бабка еще живала в скитах, и переселились они в город сравнительно недавно. Два ее брата учились в Кадетском корпусе в Омске; старшая сестра вышла замуж за офицера и жила с ним в Ковно. После смерти отца Исаакия Авраамовича Елена Исаакиевна с десятилетнего возраста поселилась у старшей сестры в Ковно, где и окончила гимназию. Она мечтала о сцене, как многие провинциальные барышни, и уехала в Петербург.

Одно время училась у Ходотова, посещала какие-то лекции и вот в 19 лет встретила Гревса на ужине у доктора Кубе.

Через несколько недель она стала его женой и получила в полное управление двух его детей от первой жены и двух дочерей его второй жены от предыдущих ее мужей, а также сына Гревса, Павла, от той же второй жены. Все вместе жили в роскошной квартире на Сергиевской, и неожиданно для себя провинциальная девица стала полной и безусловной хозяйкой и распорядительницей этого Ноева ковчега. Там же жили и две собаки, кот и мартышка Дунечка.

http://lit.lib.ru/k/kriwosheina_ksenija_igorewna/xx.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы уезжали в СССР, Таня ехала с нами одна, оставив в Париже квартиру, любимого фоксика Топси и мужа (Федорова, конечно, надо считать мужем). Незадолго до отъезда я вызвала его к себе и вела с ним весьма жесткую беседу: почему вы тоже взяли паспорт, на собрания разные ходили, а уговариваете Таню уезжать одну? Почему сами не едете - или у вас завелась другая баба? Если так, то можно разойтись иначе, попроще и не морочить ей голову! Он мне в ответ что-то мямлил, и мы с ним расстались почти враждебно.
По приезде нашем в Одессу Таня получила назначение от переселенческого отдела ехать на житье в Саратов; когда мы обосновались в Ульяновске, между нами началась переписка. Она преподавала в женской школе немецкий язык, сняла какую-то комнатку, жила, верно, неважно - но она удивительно легко и всегда приспосабливалась к новым условиям и обстоятельствам. А вот воздыхателей в Саратове пока не было.
Как-то она мне написала, что отыскала в Ленинграде племянника Гревса, Диму Тугенхольда, сына сестры Гревса, и что он ее приглашает на лето к себе. Она поехала в Ленинград, сперва написала мне оттуда открытку, как чудно снова увидеть родной город, рассказала, что пошла на Сергиевскую и посмотрела на окна, что кончает длинную поэму "Кирилл" на патриотическую тему, что Тугенхольд как-то выжил в блокаду в Ленинграде и сам работает вот уже годами в... милиции. Правда, не на углу, а в Главном управлении. И уже где-то в начале августа от нее пришло большое, на несколько страниц, письмо, полное восторгов: ее познакомили с каким-то инженером, не так уж красив, но с деньгами, очень милый, сразу стал за ней ухаживать, водить ужинать в "Асторию", а в прошлое воскресенье на целый день ездили в Петергоф, гуляли, сидели в ресторане, пили шампанское - ах, жизнь всегда и всюду прекрасна! Через дней десять, увы, надо назад в Саратов, но он обещает, что приедет...
Это было последнее письмо от Тани, и только много позже, верно, уже зимой 1950-го, мы узнали, что как только Таня села в поезд ехать обратно в Саратов, на первой же станции ее арестовали. Прошли еще годы, и мы ничего про нее не знали.
Первое письмо от нее я получила в 1955 году из казахстанского лагеря. Мы уже переехали из Ульяновска в Москву, где после освобождения и реабилитации в 1954 году Игорь Александрович сумел прописаться. Я тут же отправила ей в лагерь посылку и письмо. Она, конечно, тоже все эти годы о нас ничего не знала. Через год она написала, что наконец освобождена, но уехать не имела права и оставалась жить где-то недалеко от лагеря. Была жара, духота, там была речка, и Таня ходила на бережок купаться, о чем мне и писала. Кстати, тут, на берегу, она встретила некоего киевлянина, профессора Бабича, только что вылезшего на свет Божий после десяти лет лагеря... Любовь поразила Бабича сразу, тут же, во время купания, и через три месяца Таня и Бабич "узаконились" в каком-то местном загсе.