все домогавшаяся узнать

[arbeka]

((Хороший текст. Замечательно, что есть поздние вставки-пояснения.))

3 марта 1942.

В этот день год тому назад мы с Володей Грацианским поженились. Володя в первой половине дня был свободен, а я сбежала с лекции Зеликина (одного из биологов-марксистов) по диамату, и мы отправились в загс.

Процедура нашей регистрации, вклинившаяся между записями о чьем-то рождении и чьей-то смерти, длилась недолго, и мы поспешили в университет, на кафедру генетики, помещавшуюся в небольшом флигельке в конце длинного университетского двора (там я не раз бывала прежде). Предстоял семинар с докладом сотрудника ГОИ о цветной микро фотографии. Володя представил меня своим коллегам в моем новом качестве, нас поздравили, и вскоре все стали рассаживаться. За моей спиной тут же пристроилась не лишенная ехидства Раиса Львовна Берг, все домогавшаяся узнать, какие мы супруги — еще только де-юре или уже де-факто.
............
Вечер на Литейном, который становился моим параллельным домом. Здесь постели стелет домработница. Как человек деликатный она стелет две постели. Честно говоря, мы оба стесняемся ее и друг друга. Вспоминаю очень похожее описание Мопассана в романе «Жизнь». Рассвет. Опять смущение. Спешим в университет. Влетаю на занятия в последний момент: добираться с Литейного — не то, что добежать с Тучкова переулка. На лекции присутствую лишь физически. До того ли после первой брачной ночи!

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B490%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Я заглянула внутрь одного из «купе», вижу — в изголовье койки висит фляжка. Взяла, развинтила — запахло кофе с коньяком. А жажда — ужасная! Но можно ли это пить? А вдруг отравлено?! Стою в нерешительности... Тут подскочил один из наших связных и даже не взглянув ни на меня, ни на плоскую кружку, свинченную мною с фляжки, ни на мгновение не задумываясь, изрядно отхлебнул прямо «из горла». Самое смешное здесь в том, что хотя такой его поступок сам по себе, конечно, никак не гарантировал от неприятных последствий, в случае если во фляжке была какая-нибудь гадость, я, глядя на бойца (о великое стадное чувство!), уже нисколько не колеблясь выпила целую кружку да еще угостила остатком других (благоразумных не нашлось: никто не отказался). И ничего. Обошлось! (Случаи отравлений бывали много позже, уже в Германии, при совершенно других обстоятельствах, главным образом потому, что наши бойцы напивались технического спирта — я одного такого «умельца» даже знала лично. Что же касается фляжки, то я очень берегла этот свой первый, если не считать записной книжки-ежедневника, трофей, фляжка была и памятная, и очень удобная, в толстом суконном чехле, с плоской кружкой и карабинчиком для прикрепления к поясу или вещмешку. Фляжка прошла со мной всю войну; я не позволила стянуть ее ни в одном из госпиталей, в которых привелось лежать, и она благополучно вернулась вместе со мной. Потом долго без дела «как память» хранилась дома, пока Оля не подросла и не стала брать ее с собой в походы; в конце концов, фляжка была забыта на каком-то привале.)

Привезли с переднего края тело Зуйкова. Зуйков, командир 3-го сб нашего полка, тот самый Рыжий Черт, был удалец и всеобщий любимец. Но присутствующие покосились равнодушно, даже не подойдя поближе, только его связной снял шапку. Вот и вся панихида!

На дороге в совершенно естественной позе, будто живой, лежал убитый, совсем молодой белокурый немец. Три обугленных трупа немецких солдат так и продолжали сидеть на переднем сиденье своей огромной машины. И здесь на тракте подо льдом, как под стеклом, опять тела наших солдат, сплющенные в плоский лист прошедшими над ними недавно тяжелыми боевыми машинами.