начали рассказывать анекдоты

[arbeka]

по радио начали рассказывать анекдоты

((Но даже в самые трюдные минюты войны, ням нэ изминияло чуфство юмора (с)
Забавная деталька - платье задом наперед.))

26 июня 1941.
(Даме 24 года)

Моему сыну сегодня 9 месяцев. Сегодня пятый день войны. Кажется, что война идет уже давно.

Я по рукам и ногам связана — кроме меня некому смотреть за Мишкой. Маму вернули из отпуска и она целый день на работе. А мне хотелось бы что-то делать для фронта. Трудно быть в стороне. Вчера мы с мамой дежурили по дому с 12 до 2-х; сегодня я ходила рыть окопы — это делают все, но и это уже приятно.

Рыли окопы весело, шутили. Было много школьников. Одна девочка ругала домоуправление за то, что оно не хотело их посылать — слишком маленькие. <…>

Ночью, под 24-е, была воздушная тревога. Мы встали, хотели итти в метро, но раздумали, — Мишку не будили. Я стала одеваться, одела все как следует, но платье — задом наперед. Было не то что страшно, но как-то тягостно. В доме, кажется, паники не было, все были сравнительно спокойны. Но оказалось, что подготовлены к этому плохо — никто не знал, где убежище, а в метро была давка и от нас вообще нельзя было туда пройти, т.к. на пути — зенитная артиллерия.

Утром объявили, что тревога была учебная. Говорят, впрочем, что немецкие бомбардировщики действительно пытались пробраться к Москве, но их отогнали.

Положение на фронтах серьезное, немцы уже много продвинулись к Литве. Но общественное мнение всего мира вынесло им приговор.

Агитация у нас представлена грубовато. Появляются интересные статьи, но в общем очень много повторений одного и того же, повторения эти очень быстро приедаются и не оказывают никакого воздействия. Впрочем, теперь появилась какая-то новая струя: по радио начали рассказывать анекдоты. Вот например: Гитлер обращается к своему портрету, висящему на стене, с вопросом: «Ну, Адольф, чем кончится война?». Портрет отвечает: «Очень просто, — мы поменяемся местами. Меня снимут, а тебя повесят». Или какой-то немец по какому-то поводу сказал: «слава богу». Его поправляют: «Надо говорить: слава Гитлеру». «Ну, а если Гитлер умрет?» «Тогда будем говорить: слава богу».

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B560%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

10 июля. Живу уже три дня в Моршанске — с Мишкой и няней. Пришлось уехать. Собрались очень быстро, в один день. Многого не взяли нужного, кое-что взяли лишнее.

Тилли весь день доставал билет, это на него плохо повлияло. <…>

Ехали скверно. Пришли — нас не хотели впускать, в вагонах нет мест. Все стали волноваться, ругаться и упрашивать. Тилька назвал сволочью какого-то дохлого проводничка, тот полез в амбицию. Тилька извинялся. Мама моя взывала к материнским чувствам проводниц. В общем было довольно паскудно. Наконец нас посадил какой-то весьма пьяный дежурный, к-рому очевидно что-то сунули. Влезли мы с няней в какой-то темный претемный вагон и застряли там со всеми своими чемоданами и корзиночками, к-рые тоже пришлось брать с бою. Один нянин узел так и остался там. Потом меня куда-то усадили на край лавки, с Мишкой на руках, няня же половину ночи стояла в проходе у чемоданов. После Рязани стало свободнее.

В моем купе ехал симпатичный старый рабочий. Бывают такие пожилые начитанные рабочие, которые говорят: книга под названием «Петр 1-й», сочинение Алексея Толстого. Это очень хорошо звучит: «книга под названием». Он читал и Белинского, и много кое-чего знал. Рассказывал, как он в Гражданскую войну свою семью потерял. Он работал тогда машинистом. Насчет войны он говорил, что это решительная схватка между коммунизмом и капитализмом, я попробовала ему сказать, что до капитализма еще не дошло, что пока на очереди фашизм, но он с этим не согласился.

На верхней полке какой-то человек долго спал. Нестарый, усталое желтое лицо. Оказалось, что он из Белостока. 22-го в 4 часа на Белосток налетели. Многие вышли на улицу, удивлялись, не понимали, в чем дело, — думали это маневры «в боевых условиях». Потом видят — стреляют. Уже в 12 часов, после речи Молотова, окончательно убедились в том, что это не совсем маневры. Стали конечно спешно выезжать из города. Через лес потянулись эшелоны с женщинами и детьми. С немецких самолетов стали бомбить эти эшелоны, настойчиво их преследуя; как только попадалась открытая полянка — летели бомбы, все горело вокруг. Одна женщина с ребенком побежала — ребенка убило у нее на руках. Она растерялась. Ей стали кричать: брось ребенка. Она положила его на землю, побежала, но потом вернулась и опять подняла. Было убито множество детей.

Пассажир, к-рый это рассказывал, потерял в суматохе свою жену с детьми. Сам он на другой день пробирался через лес. Только случайно остался жив. Осколком его слегка ранило в ногу. Уже в Минске он явился в больницу — там никого нет, окна выбиты, больные частью разбежались, частью лежат, кричат. Кто-то сделал ему перевязку. Он едет через Москву, дальше и дальше на восток, ищет семью — они поехали кажется в Куйбышев.

Минск выжжен. Говорят, что и маленькие города Гитлер не щадит — сносит дотла.

С какой злобой все говорят о нем. Этот рабочий в поезде сказал, что он заметил в кинохронике, где показывалось заключение пакта, Гитлер «все отворачивал морду», становился спиной или боком, не глядел в аппарат. Гитлер для народа —

[belkafoto.livejournal.com]

19 июля. Действительно странно мне жить. Наступила война, оторвала от всего, разлучила со всеми. И особенно странно, что это даже не так сильно пугает. Не так уж сильно я скучаю без Тилли. Без мамы, пожалуй, больше. Но главное — скучаю без жизни трезвой, разумной, осмысленной. Война давно уже высасывала из нас жизнь, лишала вкуса к жизни. Уже много лет. Она мало помалу отнимала все. Бывало, слушаешь ли Лифшица, читаешь ли Чехова, думаешь ли о чем-нибудь своем — хотя бы просто о новом платье, — и ни на минуту не забываешь, что над всем этим висит серая туча, которая все может затопить, не оставить камня на камне. И все теряет важность. И вот она прогремела, эта туча. Значит, будет конец. Но когда же и какой ценой! Цинизм — в том, что все то, что действительно важно, действительно достойно человека — сейчас кажется неважным, мелким перед тем, что не только неважно, но и прямо противоестественно, уродливо. Я это говорю не о цели войны, но о самой войне, её внешности — все эти эшелоны, очереди за керосином, огрубение («бьет мужчина даму в морду, рядовой полковника толкает с мостков»), разлука, сирены, пожары, бомбы, искалеченные отцы, убитые дети.

Если бы только пронести через все это — нечто нетронутое в себе, не загрязнить, не искалечить его. Сохранить это — и Мишку.

Мы с няней снимаем комнату у двух пожилых сестер. Кажется, они симпатичные. Вчера к ним приехала родственница из Тулы. Говорит, что Тулу бомбят. Не знаю, может быть что-нибудь путает.

Няня то впадает в панику, то ничего. Хочет ехать к себе в деревню, да это нельзя. <…>

В Моршанске стоит пыль столбом — от машин, от лошадей. Моршанск стал гораздо хуже, чем был. Где его яблоки, ягоды, тишина. <…>

[belkafoto.livejournal.com]

24 июля. Ночью опять бомбили Москву. Нападало 150 самолетов, прорвалось 8-10. Были пожары, убитые и раненые. От наших все еще ничего нет.

Вспомнилось, как началась эта война. Мы были дома. Мама пошла что-то купить, папа укладывал чемодан — собирался ехать в Пензу в командировку. Вдруг по радио объявили (после того, как кончились последние известия), что сейчас выступит Молотов. И я слушала его с Мишкой на руках. За окнами на улицах сразу началось какое-то оживление, все забегали, кто-то плакал. Пришла мама. Она купила букет сирени и этот букет был последнее, что осталось от довоенного времени. Да, это был довоенный букет и, хотя я поставила его в воду, но все-таки он уже стал ненужен, так как настала война. Только что — в довоенное время — я говорила по телефону с Тилли и он собирался приехать, говорила по телефону с одной нашей аспиранткой — сговаривалась с ней вместе готовиться к диамату, в довоенное время папа укладывал чемодан, а мама купила сирень. И все это сразу кончилось. И мне кажется иногда: вот кончится война и снова сцена перевернется и на сцене опять будет наша комната и папа опять будет собирать чемодан, а я спокойно заниматься диаматом и смотреть на букет, который мама купила. Только тяжесть спадет с сердца.

На самом деле всего этого уже не будет, победа достанется дорого, страшно дорого, каждый должен будет заплатить за нее, как в сказке про обезьянью лапку.

Бедная моя мама, бедный Тилли!<…>

Почему они не пишут? Вероятно телеграммы идут медленно, может быть совсем не идут.

Я начинаю делать слабые попытки найти работу — это трудно здесь. Была в «Большевике», там сидит любезный молодой человек в голубой майке, у них конечно работы нет, посоветовал мне пойти в учительский институт. Попробую.

Вспоминаю дальше, что было в тот день. Вечером пришел Тилли, мы пошли пройтись, на улицах стояла необычная темнота, но было много народу — все ходили, гуляли маленькими группами, разговаривали. Мы встретили Верочку, она прогуливалась взад и вперед около своего дома. Очевидно всех тянуло на улицу. Мы сидели с Тилли на скамейке, на всякий случай прощались. Было очень тягостно. Пошли к нам — а у нас открыто настежь окно — черное-черное — никогда мы не видели этого окна таким черным (маскировку еще не успели приспособить). Вошли в комнату и в полной темноте слушали по радио указы о введении военного положения.

Как ни ужасно сейчас, а все-таки приятно сознавать, что хоть этот томительный первый день, хоть первый месяц войны — отошли в прошлое. А сколько жизней отошли, отпали от мира! <…>

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас много говорят об изменах. Вероятно преувеличивают, но без сомнения измен много. И это результат того фальшивого оттенка, который носила политика нашего правительства за последние годы. Поймут ли они наконец, что ошибались, что так нельзя? Ведь только такие как Валя способны не видеть этого. Этот казенный до мозга костей оптимизм, эти лживые демагогические фразы, замалчивание, прямо-таки чугунная диктатура… Когда лишили студентов стипендий, то в официальном постановлении была такая мотивировка «в виду растущего благосостояния масс»… Разве это не издевательский тон?

Надо было давно и всегда говорить так, как говорил Сталин в своем выступлении, но так никогда не говорили. Прививали людям фальшивость, воспитывали ее. После этого что же удивляться изменам? Конечно, они естественны, если сами на каждом шагу изменяли своим декларациям, своей конституции. Я прочла, что за границей — кажется в Англии — газеты выходят с белыми листами — места, врезанные цензурой. На этих белых листах редакция иногда изображает ножницы или помещает лозунг «Да здравствует свобода печати!» Попробовали бы у нас сделать что-либо подобное! А ежовская вакханалия и постыдное замалчивание её последствий?.. Нет, нечего удивляться изменам и нечего удивляться тому, что европейские страны не присоединяются к

[belkafoto.livejournal.com]

ВЫДВИЖЕНКА.

Летом я поехала в Киев — смотреть Врубеля.

Крещатика не было: стояли оголенные скелеты домов, все видно насквозь, кое-где зацепились остатки прежнего жилья — стул, ширма, детская коляска. Но неугомонная жизнь уже шла: бабы на рынке торговали овощами, ряженкой, приговаривали: «Кушайте на здоровьичко», деревья в парках росли роскошно, раскидисто, на песчаном берегу Днепра загорали купальщики. Музеи готовились к открытию. У меня не было знакомых в Киеве, и я прямо с поезда пошла в Русский музей. Меня встретили приветливо с некоторым недоумением. «Куда же бы вас устроить?.. Вот разве к Марье Захарьевне?... хотя бы на первое время, а там посмотрим».

Я отправилась по адресу, который мне дали. Довольно большая комната, довольно грязная и была бы еще грязней, если бы было больше мебели и какие-нибудь вещи, — но вещей почти не было.

Окна выбиты, на столе немытая посуда, а на кровати старуха. Я только успела поставить на пол свой чемодан, как она начала рассказывать мне свою жизнь. И этот рассказ продолжался потом весь месяц, что я у нее провела.

Марья Захарьевна была не старуха — всего пятидесяти четырех лет, темноволосая, без седины, быстроглазая. Мне она показала старухой во-первых потому, что я сама была молодая, во-вторых — из-за её запавшего рта: зубы выпали от голода. Она страдал астмой и во время приступов сидела на кровати неподвижно, а вообще была даже легка в движениях, очень темпераментна и говорила не иначе как с пафосом. В первый же вечер она поведала мне, что в молодости отличалась красотой и талантами. Когда-то училась петь («у меня был глубокий лирический контральто») и сейчас поет под гитару и романсы, и украинские песни, а больше всего любит цыганские и русские. «Люблю, — сказала она торжественно, — русское раздолье, русскую песню, русский могучий язык. Хотя сама украинка и прожила на Украине безвыездно всю жизнь, в Москве никогда не бывала».

Когда у нее пропал голос, она решила: «краска — та же музыка и поступила в музей уборщицей. Там она изо всех сил работала над собой, посещала лекции, слушала экскурсоводов, с большим рвением читала книжки о художниках. Ей тогда было уже за сорок. Когда к ней приходил её второй муж, моложе её на 10 лет, с которым она жила врозь, она говорила ему: «Юзек, уходи, ты мешаешь мне, я прорабатываю Федотова», или: «Мне сейчас некогда, я занята Левитаном». («И что же вы думаете? Как он увидел, что им так пренебрегаю, он стал ходить каждый день!»).

В те времена в моде были выдвиженцы. Марью Захарьевну в уважение к её энтузиазму выдвинули в «лаборанты» и стали пopучать вести экскурсии. Она очень этим гордилась и выписывала себе на память похвальные отзывы об её экскурсиях. Это был звездный час в её жизни.

При немцах ей пришлось более чем тяжко. Второй муж уехал в Самарканд, взрослый сын от первого мужа тоже эвакуировался куда-то со своей женой, с которой Марья Захарьевна не ладила. Она осталась одна. «Работать я не хотела на этих фашистских гуннов». Жила сначала, по её словам, в лесу, потом вернулась домой. Голодала. Ходила за водой на Днепр — водопровод не работал. От взрывов вылетели не только стекла, но и оконные рамы. Все последнее она продала. Четыре зимы провела в нетопленной квартире. Самая горькая для нее потеря — разорвала 50 своих стихотворений, «воспевающих Советы». Среда её талантов не последнее место занимал поэтический — она всегда что-нибудь воспевала. (И меня воспела, как представительницу русского народа).

После освобождения Киева её уже не взяли лаборантом и не сделали научным сотрудником, перевели на должность смотрителя зала со ставкой 150 рублей, а это все равно что уборщица. Ужасное разочарование и нравственный удар. Но уходить из музея она все-таки не хочет. Денег не хватает ни на что, кроме скудного обеда в столовой, на который уходит вся её служащая карточка, — ни на дрова, ни на уголь, не говоря уже о промтоварах. Одежда — только то тряпье, что на ней. Посуду она никогда не моет — не до того. В бане не была четыре года.

[belkafoto.livejournal.com]

В таких невзгодах жила Марья Захарьевна, когда меня к ней подселили. От меня была ей некоторая материальная польза, а главное — она получила слушателя. Говорила, говорила, говорила — ни минуты не проходило у нас в молчании. Однажды объяснила мне: она потому такая балакучая, что мать родила её как раз в день св. Владимира во время крестового хода и народного праздника и прямо под памятником Богдану Хмельницкому. Говорила же она все больше о красоте, декламировала и пела. Рассказывала о своих былых женихах, читала мне вслух все письма, какие когда-либо получала, с такой неуклонностью, как будто я военная цензура. Вcё это чередовалось у нее с горькими жалобами на сотрудников музея (она их называла «научные») за то, что они её устранили и затерли. Она считала, что это из зависти к её успехам, и «если бы был жив Горький, он бы этого не допустил».

Обижали её действительно много — не «научные», а другие. При мне она взялась шить платье какой-то заказчице за 75 рублей (по тем временам гроши), трудилась над ним долго, но как-то не так скроила, та осталась недовольна и не только не заплатила ей ничего, но даже требовала с нее стоимость материала, что, впрочем, было неосуществимо, так как все имущество Марьи Захарьевны не имело никакой стоимости. Оно состояло из хромого стола, двух стульев и двух очень старых кроватей, — на одной спала она, на другой я. В старухиной кровати водились клопы, в моей почему-то нет, — наверно им казалось слишком далеко переползать через всю комнату.

При мне же вернулся в Киев «второй муж», Юзек. Марья Захарьевна узнала о том от соседей и каждый день ждала, что он придет, а он так и не пришел. Марья Захарьевна объясняла это тем, что она с ним перед его отъездом рассорилась, а он очень гордый, к тому же писатель — у него есть напечатанный где-то роман под названием «Депо».

Сама она, несмотря ни на что, продолжала свою научно-исследовательскую работу. Сообщила мне, что хочет написать монографию о художнике Костенко и собирает материалы. Кто-то ей сказал, что у некоего киевского детского врача есть картина Костенко, но фамилию врача не сказали, известно только, что его зовут Федор. И Марья Захарьевна стала обходить медицинские заведения и спрашивать, нет ли там доктора по имени Федор. Несколько Федоров нашлись, но не те; наконец она нашла нужного Федора, но, кажется, у него уже не было картины Костенко.

Эти поиски Федора велись еще до меня, а при мне она пошла однажды к старому художнику Ижакевичу, у которого надеялась получить «дополнительные сведения» о Костенко. Дополнительные сведений не принесла, зато принесла помидоры.

Кроме обиды на «научных» у нее была другая большая обида — не печатали её стихов. Она писала стихи о Ленине, Сталине, Джамбуле и о художниках. В первый же день прочла мне стихотворение о «Бурлаках» Репина и сказала со вздохом: «Вот — воспеваю великого художника и нигде не могу напечатать». Она была уверена, что не вышла в великие поэты только из-за отсутствия блата — некому было протолкнуть. Приводила примеры: Чехов остался бы в неизвестности, если бы его не протолкнул Короленко (почему-то именно Короленко? я с ней спорить не стала), Антокольский не стал бы знаменит, если бы ему не дала рекомендательного письма какая-то губернаторша. Жаловалась: ей из литературной консультации написали, что она слишком подражает Лермонтову. «Но Лермонтов же великий поэт, что же плохого, что я ему подражаю?». Из стихов Марьи Захарьевны я помню только одну строчку: «Там просветлеют наши взоры в экстазе нежной красоты».

[belkafoto.livejournal.com]

Она сочиняла также поэмы и рассказы. Про грузинскую девушку Этери — как она влюбилась в пограничника, его убили и она сама стала пограничницей. Совершила подвиг, её ранили, представила к награде и она, получая награду, говорит, что впереди еще много трудностей и боев. «И здесь, — вдохновенно сказала Марья Захарьевна, — здесь я являюсь пророком: ведь это еще до войны с немцами было написано, а моя Этери уже предвидит эту войну».

Еще много она мне читала и пересказывала, например «морской рассказ», где матрос спасает своего капитана и весь корабль, потом ему изменяет его возлюбленная гречанка Траянда и он теряет рассудок. Я, слушая, иногда смеялась, но Марья Захарьевна принимала это как знак одобрения. Она была добродушная и доверчивая. Трудно понять, почему она писала только о том, о чем не имела никакого представления — о грузинках, гречанках, матросах, пограничниках — и никогда о том, что знала по опыту, хотя бы о своей жизни при немецкой оккупации. Так нет же.

В её бедном мозгу гнездился тот исконный человеческий романтизм, который манит от «жизни лживой и известной» к неизвестному и небывалому. Это он побуждает строить воздушные замки будущего и мириться с берлогами настоящего. Недаром мечтатели всегда жили в убожестве. Мы в предвоенные годы пробавлялись раз навсегда предписанным воздушным замком и плохо сознавали, что происходит в действительности. Я в тридцатые годы была слишком молода, а глупа еще больше, чем положено по возрасту. Правда, идеалы коммунизма меня не воодушевляли — просто принимались как данность. Но у меня были свои романтические отдушины для собственного употребления. Я не сочиняла поэм, но меня больше занимала тайна исчезновения Эдвина Друда, чем тайна исчезновения моих современников. Что-то вроде прозрения началось во время войны. После войны «данность» грубо заставила с нею считаться.

[belkafoto.livejournal.com]

То время, когда я, вернувшись из Моршанска в Москву, еще не поступила на службу, числилась в аспирантуре и провела месяц в Киеве, было для меня как бы промежуточным. Я еще жила моршанскими настроениями и по наивности думала, что их можно совместить с работой в журнале «Искусство». Моими мыслями владел Владимир Соловьев, каким-то непостижимым образом уживаясь с идеями М.А.Лифшица, а также Вивекананды, о котором я прочла у Ромена Роллана. Мне казалось, что все это в конечном счете сходится и нужно «все согласить». Врубель и был точкой схода, к тому же он пришел еще из подростковых романтических наваждений им тоже отдавалась дань.

В разрушенном голодном Киеве я «искала Федора» с усердием, достойным Марьи Захарьевны. В её логово возвращалась вечером, дни проводила в запасниках музея, в библиотеке, или выпытывала «дополнительные сведения» у людей, что-то знавших о Врубеле, а то и знавших его самого, — тогда такие еще жили на свете. Через посредство врагов Марьи Захарьевны, «научных», которые, надо сказать, были очень симпатичные, я получила аудиенцию у Н.А. Прахова, сына Адриана Прахова и той, кто была прообразом врубелевской Богоматери. Красивый представительный старик, живший в старой, подзапущенной, когда-то богатой квартире, рассказывал о Врубеле много и охотно. Очевидно, он тогда писал свои воспоминания, напечатанные гораздо позже, после его смерти.

Между прочим, Прахов сказал, что среди акварелей с цветами и орнаментами, хранившихся в музее как врубелевские, примерно половина сделана им — он в юности Врубелю подражал. Не знаю, насколько это верно. Меня эти акварели на клочках бумаги восхищали все без исключения.

В Кирилловскую церковь я поехала с одной из музейных сотрудниц, Ольгой Иудовной Гузун. Церковь — среда холмов, на территории психиатрической лечебницы и госпиталя, по парку бродили больные в халатах. Психиатрическая больница здесь помещалась издавна, еще при Врубеле; заболев, он просил: «отвезите куда- нибудь, только не в кирилловскую». Теперь в ней было мало пациентов — только новый состав, всех прежних немцы убили. На двери церкви висел огромный замок, ключ хранился в сумасшедшем доме. Мы пошли туда, объяснили, кто мы такие и зачем. Храм нам отперли, сказали, что туда никто не ходит, но иногда проникают некоторые больные, то ли через окно, то ли через какой-нибудь лаз. «В случае чего — не бойтесь, они тихие».

[belkafoto.livejournal.com]

Мы блуждали одни в покинутом древнем храме, сыром и гулком. Посмотрели врубелевский «надгробный плач» в нише, — краска масляная облупилась, висела чешуйками. Зашли в алтарь, поднялись на хоры, где Дух Святой нисходит на апостолов. Потом моя спутница собралась уходить, а мне не хотелось. Я еще долго в полном одиночестве разглядывала апостолов. Спустилась вниз. На свитке одного из древних ангелов разобрала надпись: «На тех, кто с нечистым сердцем входит в сей чистый дом Бога, обрушу меч свой» (приблизительно так). И вдруг в церкви начало неудержимо и быстро темнеть, почернели святые лики, помрачнел маленький загадочный, какого-то монгольского типа Христос над дверью.

Стало почти как ночью — и ударил гром. Гроза. Может быть, они хотят на меня обрушить меч свой? Тут уж я поскорее вышла и возвращалась домой под проливным дождем. А меч — меч потом обрушился трижды. Не сразу, через несколько месяцев.

Иногда мне думается: каждый получает то, что он заслужил, и даже то, чего бессознательно хотел, не понимая, какие при том будут побочные явления и последствия. Трагикомическая судьба Марьи Захарьевны, задвинутой выдвиженки, могла ли сложиться иначе? Если бы даже её никуда не выдвигали и если бы её не обездолила окончательно война, все равно её участь была задана ею же самой, роковыми ножницами между претензиями и возможностями, между романтическими порывами и невысоким потолком её натуры. Но это же и облегчало её крест. Она была так обольщена собой, своими поэтическими и прочими талантами, что это её поддерживало, помогало сносить нищету и брошенность.

Я провела у нее целый месяц не только потому, что другого жилья не подвертывалось; жилье получше и почище найти можно было, если поискать, но мне чем-то нравилась моя странная хозяйка, несмотря на её «балакучесть» и все остальное. Как-то все подходило одно к одному: город, лежащий в развалинах, но живой, упорная Оранта — «нерушимая стена», мистические лики святых Врубеля и эта полуодичавшая женщина в лохмотьях, поющая надтреснутым задыхающимся голосом:

ЦЫган без дома,

ЦЫган без хаты,

ЦЫган счастливый,

ЦЫган богатый.

Тогда, в этот мой киевский месяц, в газетах было опубликовано лаконичное, в несколько строк, сообщение об атомных бомбах, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Особенного впечатления оно ни на кого не произвело. Ну, еще одна бомба, — киевлян бомбами не удивишь. Никто не почувствовал начала ново эры. Разве что высказывали удовлетворение: теперь и Япония выведена из строя, значит войне конец.

Вскоре я вернулась в Москву, а в ноябре получила от Марьи Захарьевны письмо, оно у меня сохранилось. она писала: научные сотрудники попрежнему хотят от нее избавиться и держат на положении уборщицы, она продолжает собирать материалы о Костенко, Юзек продолжает «дуться» и ни разу к ней не заглянул. Сын не приехал, но она надеется, — киевский завод послал ему вызов. «Наш музей I/ХII открывается, я буду слушать экскурсии, и как у меня от этого душа будет болеть... Письмо мое вышито мрачными узорами и на грустной канве... Но я еще воспрянула духом, если бы вернулась любимая мне работа».

А в конце: «Я с удовольствием прочитала, что у вас идет ремонт Кремлевских звезд, что будут они теперь еще лучше, чем рубиновые... Воображаю, какая это красота! Сказочный Кремль снова чарует глаз, волнует крылатую душу поэта".

Больше я о ней ничего не слыхала. А диссертацию о Врубеле к защите не приняли — и хорошо сделали: уж очень она была в духе Марьи Захарьевны.

[belkafoto.livejournal.com]

30 июля. Сегодня пятый день, как я в Киеве. В первый день — 26-го — ходила по городу, видела руины Крещатика, поднималась на Владимирскую горку, где Владимир с крестом и широкий вид на Днепр, была в Софии. <...> .

27-го. Я отдыхала. Ходила только на «еврейский базар» и вечером в «Ботанику»

28-го. Была, наконец, в музее и видела Врубеля, но ещё бегло. Вечером была во Владимирском соборе, — как раз был день Владимира равноапостольного, торжественная литургия.

29-го. Вчера — весь день провела на Днепре, на пляже. Ездила туда в целой компании музейных сотрудниц и их семейств.

30-го июля. Вечер. Марья Захаровна дала мне небольшую передышку — ушла в поликлинику. Пользуюсь, чтобы записать первые впечатления от Врубеля.

Сегодня я смотрела его во второй раз. Может быть, это зависит от новизны, но меня киевские работы Врубеля трогают больше, чем московские. Не знаю, есть ли такие слова, какими можно хотя бы намекнуть на глубину и очарование «Надгробного плача» (эскиз для Владимирского собора — непринятый!!). Может быть, действительно только стихами.

Музыка сапфирово-синих и бирюзово-голубых тонов, глубокая и странная тишина, — музыкальная тишина, полная какого-то пения ангельского. Лица Христа и матери резко очерчены кругами нимбов и эти нимбы — основа композиции. Два лица. У Христа успокоенное тайной смерти. У матери — жаждущее проникнуть в тайну, но тоже глубоко спокойное в самой скорби, верующее беспредельно. Глаза у неё — как огромные драгоценные камни. Руки сжаты. В этой композиции Врубеля, может быть, сильнее всего чувствуется то, на чём построены его лучшие вещи — говорящее молчание. Врубель изображает именно те минуты, которые невыразимы словом. «Час тоски невыразимой...» Его образы оттого и не поддаются определениям, что они выше определений.

Это же в его «Демонах». У Врубеля заломленные руки и особенно громадные, пристальные, скорбные, томящиеся глаза и томящие глаза выражают то, что никакими другими путями нельзя выразить. Лучше об этом и не говорить.

[belkafoto.livejournal.com]

Я представляю себе, как бы выглядел этот «Надгробный плач» в церкви. В огромном храме, где поет тысячеголосый хор, мерцают сотни свечей. Врубель не любил музеев. Он говорил, что произведение искусства должно органически сливаться с тем местом, где оно находится — будь это жилой дом, церковь, площадь. В идеале это так и должно быть. Голландскому жанру или натюрморту место в комнатке с кафельным полом, низкими потолками, среди цветочных банок. Микельанджеловский Давид должен стоять на большой площади, близ ренессансных палаццо. Ника Самофракийская имеет смысл только на берегу моря. А эти вещи Врубеля должны быть в храме, они воистину монументальны.

Я была во Владимирском соборе. Когда пришла — там ещё ничего не было, служба не начиналась. Я прошлась туда и сюда, всё посмотрела, взобралась на хоры, там тоже всё обошла. Ничего, — одно лучше, другое хуже, но в общем всё неплохо. Но вот, когда началось, когда собрался народ, зажглись свечи, запел великолепный хор (здесь церковный хор состоит из артистов оперного театра) — то словно чудом всё стало много прекраснее. И богоматерь в абсиде словно бы ожила, и васнецовские алтарные образы, которые можно вдоволь критиковать с точки зрения «строго вкуса» сразу стали какими-то непреложными и как будто правда святыми. Вот что значит — должное окружение. Даже и васнецовские вещи преображаются, что же говорить о гениальных вещах Врубеля. Как они должны были действовать.

Софийские мозаики близки по духу к Врубелю. Только у Врубеля больше близкой нам человечности. Всё, что за эти девять столетий было людьми выстрадано, передумано, — всё это же не прошло даром, это утончило душу, и эта тонкая, мудрая и усталая душа — нечто вполне современное — отличает Врубеля. Он имел полное право сказать, когда его спросили об его религии: «Искусство — вот наша религия».

В этот раз мне даже больше отцов церкви понравилась Оранта. Действительно — «нерушимая стена». Сколько в ней глубокой серьёзности и готовности защитить и оградить. <...>

[belkafoto.livejournal.com]

Дальше о Врубеле.

Видела четыре иконостасных образа для Кирилловской церкви, написанных в Венеции, под явным влиянием венецианцев кватроченто (Джованни Беллини). Золотой фон, кватрочентистская трактовка формы — не вполне объёмно, но и не плоскостно, — что-то очень ясное, чистое,просветлённо-наивное, вплоть до милых цветочков фона, совершенно условного. В то же время - необычайное, зрелое, великолепное мастерство в деталях — например, подушки, шитые жемчугом, на которых они сидят. Лица очень хороши. У Кирилла и Афанасия — пристально-грозный взор, напоминающий опять-таки византийских отцов церкви, у Христа и богоматери — кроткий. Лицо богоматери очень своеобразно, нежно, но оно переписывалось и, как тонко заметила сотрудница музея, которая со мной смотрела, краски звучат глухо, тогда как у Христа и у святых золота фона словно бы светится и в лице, согревает его. Вообще же тона чистые, светлые, радостные. Великолепный красный тон в одежде богоматери.

<...> Смотрели мы и рисунки Врубеля. Больше всего — цветы акварелью.Какой-нибудь незамысловатый цветочек, один, на сероватом или голубом фоне превращен в такую живую сказку, — такие сверкания, переливы, изломы, такие звездчатые, гранённые, изысканные сочетания. Мы не умеем смотреть. Всё это, что видел Врубель, — есть и в природе. Но ведь бывают же люди, которые считают, что тень - всегда серая, лицо у людей — белое, трава зелёная, солнце жёлтое, а дома четырёхугольные - и все тут. Их так же много, как и людей, считающих, что кошки всегда блудят, домработницы все воруют, начальники всегда деспоты, что изменять жене, при любых условиях, приятно, но непохвально и что надо как следует пережевывать пищу. У нас не хватает пристального, любовного, «родственного» внимания (о котором у

Пришвина) ни к близким, ни к дальним людям, ни к цветам и кошкам, ни к звёздам и солнцу. «Здравый смысл» — враг религии и философии. Я думаю, «здравая мораль» — враг любви, а «здравое зрение» — враг искусства. «Здравое зрение» — это значит, видеть, что тень серая, а луна жёлтая. Любовное же внимание открывает в простой человеческой душе пещеру сокровищ (и они действительно есть в ней) — такую же пещеру сокровищ находит взгляд художника в обыкновенном цветке. Он видит все его нежные закругления, как лепестки загибаются, как они ритмично расположены, как меняется цвет от чашечки к концам лепестков, то серебрится, то светится, то принимает радужные отливы. Цветок можно уподобить кристаллу, камню, снежинке, можно воспринять его, как застывшую бабочку (Бемби), как язычок пламени, обрывок облака. Везде есть неуловимые и тонкие сходства. В белом цвете — бесконечно много оттенков, голубых, розовых, лиловых и жёлтых. Вот ещё Александр Иванов бился над тем, как бы ему колоритно написать белое платье. У Крамского это совершенно не вышло (в больном Некрасове). Но Врубелю даётся без труда. Он пишет белый, белоснежный цветок на тёмном фоне простым карандашом, без красок, — и выходит симфония цвета.

[belkafoto.livejournal.com]

Он пишет и белой, и чёрной краской, которую так суеверно избегали импрессионисты - и везде выходит «победителем», с «пещерой сокровищ».

Я «воспеваю» Врубеля не хуже Марьи Захаровны. Увлеклась. А между тем — я потерпела порядочное «фиаско». В субботу мы с этой самой сотрудницей (её зовут Ольга Иудовна, она сама художница и тоже работала над Врубелем), смотрели рисунки Врубеля и, ясное дело, всем восхищались. Там был один рисунок, который мне, надо правду сказать, показался очень красивым, и ей тоже. А сегодня она говорит мне, что Прахов (сын А. Прахова, руководившего работами в Кирилловской церкви) доказывает поддельность этого рисунка. И показала мне его аргументацию. Мы прочли — в самом деле убедительно: тычинки нарисованы неуверенно, слабо, акварель кое-где обведена простым карандашом, чего Врубель никогда не делал, мазки фона вялы, наконец, подпись — прямо посередине, а Врубель всегда подписывался в углу, акварельных же набросков обычно никогда не подписывал. Вот как мало стоит наше дилетантское, любительское «восхищение», как мы не умеем смотреть не только природу, но и произведения искусства. Не замечаю деталей — именно тех «чарующих деталей», которые так любил и ценил Врубель. Из них-то и складывается красота. Может быть, это дело привычки и опыта. Так или иначе, всё-таки нужно будет некоторое время работать в музее, иметь всё время дело с вещами, набить глаз. Это необходимо. Дилетантизм всегда будет вредить.

В музее есть и «Натурщица в обстановке Ренессанс» — та самая работа, в которой Врубель впервые нашёл себя, которую он писал одновременно с Серовым и Дервизом. Вещь интересная, хотя в ней ещё нет врубелевского гениального полёта, натиска, восторга и смелости, но уже пристальное, жадное, радостное внимание к «чарующим, гармонизирующим деталям». Ещё очень напоминает Фортуни. Страшно интересно было бы сравнить эту же натурщицу Врубеля с той же натурщицей у Серова. Вот и не знаю: сохранилась ли она? Надо будет спросить в Третьяковской галерее. Но даже если сравнить эту работу, скажем, с Генриеттой Гиршман Серова (тоже сложная изящность обстановки, беспокойство, разбросанные, скомканные ткани, хрусталь), то можно почувствовать различие метода: Серов идёт от общего, Врубель — от частностей; Серов стремиться упростить форму, свести всю сложную пестроту и дробность к более простым соотношениям, Врубель же анализирует, погружается с головой в свои драгоценные россыпи. И Е.И. Ге сравнивает в своих воспоминаниях манеру писать Ге и Врубеля и говорит, что Ге сразу, широкой кистью, наносил на полотно общий абрис своего замысла, а Врубель «делит на квадратики», а потом расписывает и раскрашивает каждый квадратик в отдельности. Картины Врубеля строятся так же, как морозный узор на окне строится из напластования ледяных кристаллов. Это особенность его метода. Между тем, «обобщать» и артистически «не договаривать» он умел нисколько не хуже Серова. Это видно хотя бы по рисунку «В концерте» (фигура молодой женщины).

[belkafoto.livejournal.com]

11 августа. Вернулась сейчас от Пантелеймона Никифоровича Мусиенко (пишу имя, чтобы не забыть). Пробыла у него от 7 часов, аж до половины одиннадцатого. Возвращалась в темноте — безлунная ночь — но тепло, почти жарко почти до сих пор. Из распахнутых настежь окон какого-то большого дома — громкая музыка, оркестр. Как-то счастливо чувствуешь себя в летние ночи. Ночь — самое лучшее время, куда лучше, чем прозаический день. <...> Ночь даёт мне ощущение счастья. Ночью знаешь, что «земля твоя, — живёшь или умрёшь, ничто с землёй тебя не разлучит» (неприлично цитировать себя, но в дневнике всё можно).

Я здесь охотно веду этот подробнейший дневник, зато очень мало говорю. Я всё слушаю. Это мне больше нравится, чем говорить. <...>

Мусиенко — симпатичный человек и пламенный энтузиаст, круглолицый, с сияющими глазами. Кажется совсем молодым, а ему, вероятно, уже под сорок. Он действительно собрал огромное количество материалов о Врубеле, и очень ценных. Занимался он этим в течение десяти лет — до 1940 года. Ездил по городам, выкапывал из праха живых современников, собутыльников Врубеля, пересмотрел массу архивов — и архив Академии художеств, и архив Блока, и архивы разных киевских литераторов и художников. Из всего этого он составил толстую-претолстую рукопись на машинке, озаглавленную «Легенды о Врубеле», где в беллетризованной форме всё излагает. Эту рукопись я буду читать в понедельник.

[belkafoto.livejournal.com]

Прахову за 70 лет, седенький старичок с острой бородкой, маленький, одну ногу волочит — туберкулёз кости. Глуховат, неприятный рот, но славные глаза, голубые. Он нас принял очень любезно и даже суетливо. Всё извинялся за беспорядок, говорил: «Это обычно называют художественным беспорядком, но он на самом деле антихудожественный». Беспорядок всё-таки приятный, так как состоит не из грязной посуды и старых калош, а из чудесных картин, орнаментов, альбомов.

О Врубеле он рассказал вот что.

Отец его, известный профессор, меценат и архитектор, А.Прахов, руководя работой по восстановлению древних фресок в Кирилловской церкви, подыскивал художника, который написал бы для этой церкви иконостасные образа. А.Прахов не хотел поручать это какому-нибудь местному богомазу, но и не мог пригласить известного художника, так как средства были отпущены небольшие. Он отправился в Петербург и обратился к своему другу, П.П. Чистякову, с просьбой рекомендовать ему кого-нибудь из талантливой молодёжи. Как раз во время этого разговора к Чистякову зашёл Врубель. «Вот, — сказал Чистяков, — на ловца и зверь бежит». Лучшего я тебе не мог бы и посоветовать. Прахов осмотрел работу, которая у Врубеля была с собой — «Пирующие римляне» — и почувствовал в нём большого стилиста. Он побывал после этого в мастерской Врубеля, видел другие его работы, остался ими доволен и договорился с художником окончательно.

[belkafoto.livejournal.com]

Врубель был очень впечатлителен и иногда поддавался, как он говорил, «гомеризму». Много пил, увлекался цирком. Видя это, Прахов стал опасаться, что он не выполнит к сроку работу над образами, и предложил ему съездить в Равенну и Венецию — посмотреть мозаики в натуре (в Венеции — Сан-Марко и Торчелло). Врубель отправился туда и с ним художник Самуил Гайдук, исполнивший в Кирилловской церкви пёстрых ангелов. По дороге Врубель потерял Гайдука, т.к. встречался с каким-то своим другом и закутил с ним. Гайдук остался один, не зная никакого языка, кроме украинского и русского. Но всё-таки один добрался до Венеции, где и встретился с Врубелем.

После Венеции Врубель ненадолго вернулся в Киев и отправился затем в Одессу (в киевском музее хранится его акварель «Одесский порт»).

Потом опять Врубель был в Киеве, где в это время шли уже работы во Владимирском соборе. Прахов намечал для этого Сурикова, Поленова и Васнецова. Васнецов сначала ответил отказом. Поленов тоже отказался — был болен, у него был приступ психастении. Прахов отправился к Сурикову — тот был «на даче» в Иркутске и оттуда прислал письмо, что не может, т.к. занят большой картиной. Васнецов же прислал телеграмму, что если Суриков не согласится, то он просит оставить работу за ним. Потом он рассказывал Прахову, что после своего отказа он ночью не спал, ходил по комнатам и думал: как бы можно изобразить Богоматерь, чтобы было не похоже на Рафаэля, на Мурильо, вообще ни на кого из старых мастеров. И ему вспомнилось, как его маленький племянник, когда его вынесли гулять, всплеснул ручками, радуясь солнцу. И Васнецов задумал изобразить Младенца, так же всплеснувшего ручками навстречу всему открывшемуся ему большому миру, на руках у матери. И под обаянием захватившего его образа, он согласился работать в соборе. Ему был поручен центральный неф, боковые же, где должны были быть уже собственно не иконы, а картины на религиозные темы, Прахов поручил Сведомскому и Котарбинскому. Сведомский никак не справлялся с орнаментом, и орнаменты написал Врубель. Причём он их написал по образцам, сочинённым самим Праховым, — Прахов передал Врубелю тетрадку с этими примерными образцами — но Врубель претворил их и переделал по-своему. У Прахова они были ближе к природным формам, у Врубеля — более стилизованы. (Этому можно верить. Тут же, в квартире Прахова, есть орнамент его отца — великолепный, богатый, чувственный, исключительно декоративный).

[belkafoto.livejournal.com]

Во время поездки с Мамонтовыми за границу Врубель написал там портрет, кажется, самого Мамонтова в берете и подписал:Minelli. Яремич в своей монографии очень пренебрежительно отозвался об этом портрете и обрушился на «Золотое руно», поместившее эту работу, как врубелевскую, тогда как она «ничего общего с Врубелем не имеет» и даже подписана Minelli. Оказывается, «Minelli» означает «воробушек», а «Врубель» — по-польски «воробей». Жена и дочь Мамонтова увлекались тогда живописью Морелли, а Врубель всегда ревниво относился к чужому успеху. Вера Мамонтова сказала ему: ну, хорошо, вы будете не Морелли, а Минелли. Он в шутку подписал так своё произведение. «Вот что значит, — сказал Н.А. Прахов, — гипноз имени. А если подделка подписана именем Врубеля — в ней находят всякие красоты»

У Н.А. Прахова есть работы Врубеля: несколько рисунков, акварелей и майолик. Рисунки: семья Праховых отдыхает после обеда, портрет фельдшерицы, неоконченный портрет самого Прахова. Врубель часто не кончает своих вещей — ему важно было только наметить путь решения,намекнуть. Было так, что он рисовал один глаз, а другой не доделывал.Вообще глаза он делал последними. Он говорил: глаза легче всего. Форма глаза хорошо изучена и известна, какой-нибудь галстук гораздо сложнее.

[belkafoto.livejournal.com]

У Н.А. Прахова есть работы Врубеля: несколько рисунков, акварелей и майолик. Рисунки: семья Праховых отдыхает после обеда, портрет фельдшерицы, неоконченный портрет самого Прахова. Врубель часто не кончает своих вещей — ему важно было только наметить путь решения,намекнуть. Было так, что он рисовал один глаз, а другой не доделывал.Вообще глаза он делал последними. Он говорил: глаза легче всего. Форма глаза хорошо изучена и известна, какой-нибудь галстук гораздо сложнее.

Рисунки его основаны на градации тёмных и светлых пятен, контуров нет.Когда писал акварелью, Врубель обычно пробовал краски на бумаге,так как, — говорил он, — на палитре совсем не те, что на бумаге. Потом у него эти мазки как-то входили в тон.Майолики Врубеля: декоративная львиная морда и две женские головки.

Одну из них — голову египтянки — Врубель назвал «Тайна». Однажды вечером девушка из дома Мамонтовых что-то сказала шепотом по секрету своей подруге, Врубель заметил и сказал: говорите, говорите все шепотом,это мне нужно. Все стали, дурачась, переговариваться шепотом, и Врубель потом вылепил эту голову, похожую на Веру Мамонтову.

Ещё есть «Вид Венеции» — нежно вечереющее небо, золотисто-серые тона,гондола, гондольер в ней, который мог бы возить и Дездемону, и Джульетту. Написано на доске акварелью — но акварель впитывается в дерево, приходится употреблять гуашь, — Врубель же не любил гуаши,избегал её.Как будто и всё про Врубеля. Нового для меня здесь не так уж много, — такого, что Наталья Николаевна может посчитать «фактиками». Но всё-таки есть кое-что. Если бы старика потормошить, расспросить — он бы вероятно ещё много выудил (кстати же, он пишет воспоминания о Врубеле). Мы с Ольгой Иудовной не умеем выспрашивать, я же ещё и стеснялась очень. Моя застенчивость всегда приходится некстати.

В квартире у Прахова настоящий музей. Висят картины его самого и его жены (Крюгер-Праховой, уехавшей из Киева с немцами). Его небольшие итальянские пейзажи Капри (они жили там) искрятся, как самоцветы. Но лучше всего его орнаменты. Он показывал их нам от самого раннего до самых последних. Есть для майолики, для ковров, для обоев, есть украинские мотивы, стилизованное морское царство — рыбы, водоросли (и картина есть такая — дно моря — очень красивая), есть мотив с кипарисами.Ранние орнаменты для росписи церкви чем-то напоминают врубелевские.

[belkafoto.livejournal.com]

У украинцев вообще очень распространены орнаментальные, декоративные дарования. Удивительно сочная, чувственная резьба в их храмах,«украинское барокко» с цветами, листьями, плодами.Показывал картины XVIII века, портрет, исполненный какой-то «шерстяною пылью» (напоминает пастель), куски майолики из константинопольской Софии, греческую вазу, римский бюст, талашкинские и абрамцевские изделия из дерева, картины Котарбинского (портрет матери Прахова в белом, очень большой), Мурашко (портрет А. Прахова). Ничего из этого он не продал, хотя при немцах бедствовал, да и сейчас, как видно,бедствует.Он рассказывал ещё и про свою мать, — она была музыкантша, — как она училась у Листа (это к ней Врубель был неравнодушен) Но я уже не очень внимательно слушала, боясь забыть про Врубеля.Ещё висит у него большая картина Сведомского — юродивый бежит по снегу верхом на палочке, в руках икона, глаза у него безумные, кругом сумерки. Этот юродивый был в действительности, и Прахов про него рассказывал. На шее он носил крест весом в полтора пуда.

Теперь мне следует добраться ещё до художника Мусиенко и тогда можно уехать со спокойной совестью. И ещё раз съездить в Кирилловскую церковь.

[belkafoto.livejournal.com]

29 августа. Я была у доктора Усольцева, лечившего Врубеля. Он живёт в маленьком ветхом домике — кругом была когда-то роща, теперь её повырубили, строят какие-то лечебные заведения, грязно, что-то вроде пустыря.

Старику уже 83 года, он недавно ослеп и ещё не привык к этому. С охотой разговаривает, но о Врубеле, видимо, не очень уж много помнит.

Начал с изложения своих взглядов на искусство: есть видимый и ощущаемый мир, но за ним есть ещё неощущаемый, а умопостигаемый — истинный мир, сущность вещей. Художник улавливает эту сущность. Показывает скрытую красоту мира. Врубель сам считал, что художник, чтобы быть в силах и вправе «творить», создавать нечто, должен стать полным хозяином в мире видимостей. Когда он в совершенстве овладеет его формами, то может отдаваться свободному творчеству, быть как бы богом. Когда же он чувствовал, что «призма» его потускнела (это из писем), то опять обращался к точному копированию природы, делал массу этюдов, запечатлевая её детали и элементы.

В законченных своих вещах Врубель, как говорит Усольцев, всегда давал стилизацию и орнамент, причём это не в смысле какого-нибудь формализма. Портрет самого Усольцева необычайно реален, характерен — с совершенно живыми гипнотизирующими, как бы пылающими глазами (он лечил гипнозом своих больных) — и в то же время стилизован, — его галстук,курчавые волосы, самые штрихи, строящие форму, образуют как бы причудливый и изысканный орнамент. То же в превосходном портрете его младшего брата.

В комнате висит автопортрет Врубеля с папиросой, портрет первой жены Усольцева (на этом портрете три руки). Папироса на автопортрете вклеена, но это совсем незаметно.

Пейзаж с первым снегом и воронами на чёрных ветках (которые тоже образуют сложный узор) — с надписью «Многоуважаемому Фёдору Арсеньевичу Усольцеву от воскресшего Врубеля». Великолепный портрет Усольцева на фоне иконы. Лицо не окончено, но с ошеломляющей маэстрией написана икона. На обороте — несколько таинственных ликов, складки — и загадочная надпись по-французски, которую мы переписали : "Durant mes 48 an j'ai perdu completemant l'image (вставка: surtout les portraits) de personalitée honette, j'ai aquière l'image de l'esprit malin; alors je dois me soumettre à l'esevalage de la discipline des devoirs voir (s?) tous les autres et le comples de l'image de Mon Dieu".

[belkafoto.livejournal.com]

Усольцев горячо утверждает, что творчество Врубеля было абсолютно здоровым, даже когда сам он был болен. Он считает, что у Врубеля не было прогрессивного паралича, а был только маниакально-депрессивный психоз, и что его можно было вылечить, что он вылечил бы, если бы жена Врубеля не взяла его от него, под влиянием каких-то сплетен и слухов.

«Сирень» Врубель написал под влиянием романса Рахманинова «По утру на заре, по росистой траве, я пойду своё счастье искать».

Сам Усольцев трогателен и что-то в нём уже есть младенческое, хотя ум и ясен. Наводит разговор на философские темы, о материализме и идеализме. Сердится, когда рядом его жена начинает о чём-нибудь говорить с другими — это ему мешает. «Вот никогда не дадут поговорить.

Люди пришли поговорить об искусстве, а не о вашей ерунде». Жена ему возражает: «Да почему ты не можешь от нас отвлечься — мы о своём, ты о своём. Вот я — когда мне не надо слушать, я и не слышу». Но он так не может. Я вмешалась, говорю: «Это потому, что зрения нет, значит всё сосредоточено на слухе». Он обрадовался, закачал головой, сказал: «Вот

это верно». Грустно смотреть, как он нащупывает рукой стакан, когда пьёт чай. Жена сказала ему: «Бери ещё конфет», он ответил: «да, да,знаю, — и прибавил, — хотел сказать: я же не слепой». У него длинные седые волосы и, вероятно, многолетний халат. До сих пор он очень похож на свой портрет, сделанный Врубелем. Стал разговаривать со своей племянницей (которая и привела нас к нему) и всё говорил, что хочет «повидать» её мать.

Когда-то он был большевиком, очень давно. Теперь настроен примирено. С женой спорит о политике и говорит, что он «левее» её. Говорит: да,вот я дожил до того времени, когда претворяются в жизнь те идеалы,которые вырабатывались в моё время. Правда, они претворяются не совсем так, не в такой форме, как хотелось бы, ну да что ж делать. Главное противоречие: в идеале человеческая личность — это всё, всё во имя её, на деле же она пока ничто, её пожирают, с ней почти не считаются. Мы всё делаем для потомков. Но мы-то ведь не только предки, мы тоже чьи-то потомки, и наши предки ведь трудились для нас.

О религии. Рассказал такой эпизод: когда у него, уже при советской власти, была частная лечебница, его донимали разными обследованиями и контролем. Однажды пришла комиссия и один, коммунист, спросил у него:

«Как же это вы, такой учёный, культурный человек, а вот у вас икона висит». Усольцев ответил «Потому-то и весит, что я учёный человек. Я учёный и знаю, что в мире царят законы, что в нём всё закономерно и целесообразно. А раз есть законы, то должен быть и законодатель».

Меня он спросил, сколько мне лет.

— 28

— А голос у вас совсем детский. И судя по тембру его, и лексика детская, т.е. не в смысле детскости, инфантильности, а в смысле душевной чистоты, идеализма.

Жена лет на 25 моложе его, ещё бодрая, очень полная, но более скептически и трезво настроена. Она из крестьян. С досадой говорила о том, сколько у них пропало за эвакуацию. Показывала очень красивую японскую ширму: тигр и дракон, вышивка по шёлку.

1954

[belkafoto.livejournal.com]

Январь.

Н.Н.Жуков читал свои путевые заметки о поездке в Финляндию у Нины Б. Пишет он хорошо и чувствуется замечающий детали глаз художника. Общие впечатления такие: вопиющий формализм в музеях, пренебрежение к старым реалистам (даже Галлену); финны сдержаны, молчаливы (анекдот о мальчике, который заговорил только 12-ти лет, так как раньше «повода не было»), на концертах сидят не шелохнувшись, искренни и чутко улавливают неискренность и фальшь в словах собеседника. Скульптура лучше, чем живопись, в скульптуре кое-что есть. На вопрос: что вам дороже всего в искусстве? — отвечают: красота и свобода выражения. Под свободой понимают полную независимость от материала, под красотой что-то тоже непонятное и, во всяком случае, некрасивое. Кинореклама: реклама интимных частей женского туалета — изящно одетая дама идет по дорожкам зоопарка (показаны её ноги крупно — чулки) подходит к клетке слона, слон поднимает хоботом её юбочку и демонстрируются подвязки.

Постоянные шпильки по адресу Анны К. (которая была в составе делегации): она все время посвящала магазинам (много заманчивого для женщин), она жадна, бестактна и пр.

Мне больше понравилось не о Финляндии, а отдельные мелкие зарисовки о разном. Например: работая над серией о Марксе и Энгельсе, Жуков искал натурщиков. Было много предложений, одно даже от женщины, сообщившей, что у нее волосы, как у Маркса.

Приехал один натурщик откуда-то издалека позировать для Энгельса. Раздобыл даже где-то сюртук. Жукову надо было рисовать Энгельса, говорящего речь на похоронах Маркса. Он примерно объяснил натурщику, какую позу принять и как себя вести. Натурщик сказал: «пóнятно, это все пóнятно (на ó). Он встал в позу и стал говорить так: «Обидно. Больно. Грустно. Жалко. Печально. Тяжело» — после каждого слова потрясая головой и хлопая себя по колену. Потом вдруг выпрямился и с бодрой интонацией: «Но ничего! Все там будем!»

Другое. Как Ж. придумывал — как бы деликатнее «поблагодарить» мастерицу, спешно приготовившую ему к отъезду костюм из чистки. Мужчине можно сказать: вот тебе на кружку пива, но как скажешь симпатичной молодой девушке? Он решил сказать: вот, купите себе ландышей.

О старой финской писательнице. Она рассказывала о Ленине: когда он разговаривал с каким бы то ни было собеседником, то, казалось, что этот собеседник для него самый интересный и важный человек, тот, которого он всегда искал, и ему очень нужно и интересно знать, что он ему скажет.

О художнике С.: похож на хорошо одетый позвоночник.

[belkafoto.livejournal.com]

О том, как Жуков, работая над плакатами, добивался интенсивности цвета. Все они на улице казались тусклыми, улица их забивала. Однажды он купил матрас — синие и белые полосы — и шел с ним по улице: тут он заметил, что все уличные краски меркнут перед этим матрасом; это он использовал в дальнейшем в работе.

Художественный Совет по приему заказанных живописных произведений (для клубов и пр., многие для Университета). Пластов ругал композицию В. « Второго съезда» (вариант дипломной работы). Бросается в глаза прежде всего желтое пятно (лампочка). Ленин поставлен неудачно и как будто оправдывается. Композиция вялая.

Характерные замечания: голова не связана с фоном (в портрете). Нет светового решения (в многофигурной композиции). Черное и белое — жестко и не в тоне. Приглушить обстановку, фон, и выделить светом и цветом главное. Зрачки слишком черны. Волосы и пиджак написаны одинаково. Голова повернута в одну сторону, а борода в другую. Нет портретного сходства: глаза меньше чем нужно, лоб выше. Плохо нарисовано: руки короткие, правая рука короче левой, кисти слишком велики. И т.д. и т.д.

[belkafoto.livejournal.com]

Февраль.

На Ученом совете в Художественном институте — обсуждение проступка студента Т. Проступок такой: на цоколе своей скульптуры, которую смотрела экзаменационная комиссия, написал: не бей кота поперек живота. Споры: как его надо наказать и, главное, как формулировать. Директор предложил — за хулиганский поступок исключить условно (вроде как суд приговаривает условно), и если в течение года не исправится — исключить.

Другие говорят — не исключить условно, а оставить условно. Один говорит, что это нельзя назвать хулиганским поступком (голоса с места: да ведь он же дитя природы), а если квалифицировать как хулиганский, то надо исключить. Возражают: Ученый совет должен приговорить к исключению, но директор может помиловать. Преподаватель философии, очень глупый человек, предлагает — исключить. Преподаватель основ встает и произносит какую-то длинную юридическую формулу, смысл которой — приговорить к исключению, но не исключать. И все это за кота поперек живота.

[belkafoto.livejournal.com]

27 февраля. Вчера делал доклад Г.М. Шегаль о колорите. Потом выступал Иогансон. Он был слегка пьян и поэтому особенно интересен. Манеры у него актерские, жесты, бархатный баритон с богатыми модуляциями. Уселся за маленький столик. Начал с того, что колорит — это дар. Научить ему нельзя, но он развивается от упражнений. Несогласен с Шегалем, что в природе бывают негармонические сочетания. «В этом ты неправ, Григорий Михайлыч, нет, ты неправ, Гришенька». (Гришеньке далеко за 60 лет, он маленький, худой, с восковой бледностью, полудлинные седые волосы вокруг лысины, — а Иогансон такой величественный, сияющий, с замаслившимися глазками).

« В природе все совершенно — все! Солнце, среда — они как-то все это обволакивают и приводят в гармонию. Бросьте грудой любые, всяких цветов, первые попавшиеся тряпки — бросьте! (жест бросания). И это будет колоритно, гармонично. Но я не хочу сказать, что значит все случайно — нет, вы меня на этом не поймаете. Я не хочу сказать, что художнику все равно, что писать и не надо выбирать колорит — нет, это было бы неинтересно. Он из совершенного выбирает совершеннейшее.

Искусствоведы иногда говорят слишком много о литературной стороне произведения, мало об искусстве. О да, я знаю, они превосходят нас, художников, в логическом мышлении, они иногда говорят очень умно... наталкивают на размышления.... вызывают рой мыслей — все так. Но — иногда слушаешь и думаешь: когда же он начнет об искусстве? Кажется, вот-вот начал — нет, опять в сторону. О «Не ждали», например, говорят: вот он пришел, он был на каторге — то, что и так понятно. А Грабарь говорил недавно о «Не ждали»: вы знаете, говорит, какая это была изумительная картина, когда она появилась на выставке! Теперь этого нет, теперь она почернела. Это был такой свет, такое ощущение только что прошедшего весеннего ливня за окном! Это было чудо искусства».

Несогласен с Шегалем, что импрессионизм уничтожил поэзию светотени. «Мы отбрасываем эпигонов импрессионизма — всяких Синьяков. Там уже пропало живое мастерство, правда, страсть живописи. Но Эдуард Мане, Ренуар... Разве можно о них это сказать? Нет, у них это осталось, только тени кладутся не густо, как у Репина, а прозрачно».

[belkafoto.livejournal.com]

О передвижниках:

«Я имел счастье быть директором Третьяковской галереи (и имею теперь еще большее счастье им не быть). И почти каждый день я бывал в галерее, проходил мимо наших передвижников, смотрел. И я думал: как глубоки они, наши русские художники — и когда же мы будем такими? Как они лелеяли каждую свою даже небольшую картинку, все вкладывали в нее, обдумывали, рисовали этюды, готовили холст. А у нас сейчас какая-то спешка, гонка, какая-то истерика! Я и себя не исключаю — нет. Я тоже как все мы, дети своего времени.

Иногда говорят: Перов не колорист. Даже с каким-то пренебрежением о нем говорят: ну, что там Перов. То ли дело Серов. Нет, это неверно. У него был свой колорит — и сильный. Я много смотрел Перова. И больше всего мне все-таки нравится «У последнего кабака». Какая это сила, какая трагедия! Ведь это действует неотразимо. Там заря — так ведь это какая-то зловещая заря. И может ли быть, чтобы художник, не владеющий формой, так действовал, так покорял? Значит, раз захватывает, значит, есть форма! Или его «Утопленница». Этот утренний холодный туман, эта утопленница — она тяжелая, неподвижная...

Нет, наших передвижников несправедливо оскорбили. Пришли какие-то аристократы и оскорбили»

Удивительно интересно (и забавно) было слушать и смотреть на него. В сущности, ничего ведь бог знает какого умного нового он не сказал, — но что значит интонация, жесты, — а главное — главное! — это убежденность, прочувствованность большего художника, — вот, что убеждает, что заставляет верить.

Любой человек может сказать, например: страшна смерть. Но по-другому скажет это тот, кто был приговорен. И по-другому это воспримут слушающие его, хотя он, может быть, и не скажет ничего нового. Или: всякий может сказать «хороша картина Перова», но по-особому убедительно это скажет художник.

1960 Первый настоящий коммунист

[belkafoto.livejournal.com]

А вот наша соседка, которая работает няней в детской больнице, рассказала — привезли в больницу девочку 10-лет, ее изнасиловал мальчик 15 лет. Семья этого мальчика живет на 9 метрах 7 человек. Все происходит не только на глазах, но под боком.

30 апреля. Вчера вернулась из Архангельска.

Там при пединституте создан на общественных началах дополнительный факультет — искусствоведческий. Организатор — Николай Иванович Алексеев — работает он в областном Обществе по распространению знаний, кроме этого факультета у него еще масса всяческих обязанностей и 1000 рублей зарплаты за все. Маленький, невзрачный, лысый, по образованию авиационный техник, в прошлом партийный работник, сам сейчас учится на заочном экономическом ф-те. Под сорок лет, семья, двое детей, язва желудка.

Первый настоящий коммунист, которого я встречаю. Очень болеет за дело, только один он по существу им и занимается, хотя «по уставу» у этого факультета семь нянек — разные представители, и от Облпрофсовета, и еще от всяких обл….

У него мечта: создать «цепную реакцию» художественного воспитания <…>

Сейчас они у себя организовали «Малый музей русского изобразительного искусства» из репродукций и проводят по этому музею экскурсии. За год у них перебывало 900 посетителей.

Город непригляден. Все позакрыто на ремонт, в том числе рестораны. Гостиница «Интурист», чистая, приличная, но кажется одна в городе, места хронически отсутствуют. Летом бывает очень много иностранцев-моряков. Когда в городе не было сахара, они бросали на улице сахар и шоколад, фотографировали людей, которые бросались подбирать. Сейчас сахар есть, но нет ни молока, ни масла, ни даже рыбы. Мясом Архангельскую область должна была снабжать Рязанская, но Рязань сейчас, после своего очковтирательского провала, голодает (секретарь обкома Ларионов там застрелился).

В Холмогорах коров кормят хвоей, — это рассказал мне в поезде радист из леспромхоза. Сена почему-то нет. Вообще непонятно — куда все подевалось.

[belkafoto.livejournal.com]

26 мая. Вчера разговаривала с Фогелем из Киева. Интересный и симпатичный человек. Между прочим, рассказывал о том событии, которое произошло в Киеве 13 марта в понедельник.

Из Бабьего Яра хотели сделать парк. Бабий Яр опускается вниз, на Куреневку. Засыпали грунт, делали это как-то не по правилам, о чем многие писали в горсовет. Но никаких мер не было принято. Произошел обвал. Лавина земли вместе с камнями обрушилась на Куреневку. Многие маленькие дома совсем снесло, автобусы и трамваи перевернуло, погибло людей не меньше тысячи, так что многие учреждения срочно превратили в госпитали. Ни в первый день, ни во второй об этом ничего не было в газетах и по радио не объявляли. Зато в вечерней газете была заметка о том, что в Чили произошла катастрофа в шахте. На третий день появилось краткое сообщение в вечерке и сказано было, что погибло 30 человек. Позже, «по уточненным данным» — 132 человека пострадавших.

Не было ни траура, не отменяли никаких увеселений.

Нина Александровна Дмитриева

[belkafoto.livejournal.com]

Нина Александровна Дмитриева (24 апреля 1917, с. Богоявленское, Тамбовская губерния — 21 февраля 2003, Москва) — советский и российский искусствовед, литератор — историк и теоретик искусства. Кандидат искусствоведения (1952). Лауреат Государственной премии России (2003).

Семья
Сын — этнограф и еврейский общественный деятель Михаил Анатольевич Членов.

Михаи́л Анатóльевич Члéнов (род. 26 сентября 1940) — советский и российский этнограф, востоковед и общественный деятель. Кандидат исторических наук, профессор, декан филологического факультета (иудаики и гебраистики) Государственной классической еврейской академии имени Маймонида в Москве; заместитель директора Центра иудаики и еврейской цивилизации при Институте стран Азии и Африки МГУ им. М. В. Ломоносова.

Михаил Членов родился 26 сентября 1940 г. в Москве, в семье искусствоведов. Мать — Нина Александровна Дмитриева, лауреат Государственной премии РФ в области литературы и искусства. Отец — Анатолий Маркович Членов (1916, Баку — 1990, Москва), журналист, переводчик, участник Великой Отечественной войны. Дед, Марк Николаевич (Мордух Нисонович) Членов (1890—1942), уроженец Новозыбкова, в 1917 году был редактором газеты «Горский голос» в Грозном, впоследствии редактором журнала «Маслобойно-жировое дело» и директором журнала «Новый мир» (1938—1941)[1]. Дядя — детский писатель Анатолий Филиппович Членов[2].

Во время Великой Отечественной войны в 1941—1943 годах находился в эвакуации в Моршанске. По окончании войны, с 1946 по 1948 год, жил в Германии, занятой советскими войсками, вместе с отцом, имевшим звание капитана Советской Армии и служившим в советской администрации города Веймара.