ротик, как ножичком прорезанный

[arbeka]

1926

1 ноября.
Был у Мгеброва очередной вечер. Обычно я не хожу, противно видеть пьяных, а в этот раз мы еще кончали репетицию, когда пришел Славинский и привел с собой удивительного мальчика. Худенький, маленький, весь какой-то белый и движется, как деревянный Пиноккио.

Одет в черную бархатную блузу, а вокруг шеи — шелковый широкий шарф, завязанный бантом. Носик у него остренький, ротик, как ножичком прорезанный. Я, когда танцевала с ним и близко заглянула в его глаза — увидела в них напряженную мысль. Как будто в зрачках свитую спираль. И потому не очень удивилась, когда за роялем он ожил. Но то, что он играл, мне не понравилось. Я люблю нежную или могучую музыку, а он играл что-то разнобойное и непонятное.

На другой день мы с ним ходили слушать оперетту Славинского «Просперити». Это очень трудная штука. Актеры дергались, как в судорогах, декорации и костюмы Борисковича резали глаза меньше, чем уши, музыка то скрипучая, то гремучая, то визгливая и всегда злая, бездушная. Мальчик — его звали Митя Шостакович, со мной не согласен.

Он говорит, что надо слушать ритм, что в Америке живут люди именно в таких судорожных ритмах, что надо выскочить из плавности, искать новое. Мы спорили от угла Невского и Мойки, где шла оперетта, до моего дома, но Шостакович оказался таким упрямым, что, уходя, посмотрел на меня колючим взглядом и, еле разжав свои губы-лезвия, сухо выдавил: «Спасибо, прощайте». Жаль, что он рассердился на меня. Есть в нем что-то умное, и мне хотелось бы подружиться с ним. Мы почти одних лет. Отец у него тоже умер.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B2321%5D

Татьяна Булах-Гардина
9 сентября 1904 - 13 мая 1973

Актриса, поэтесса, мемуаристка. В апреле-мае 1941 г. была на гастролях в Казахстане. Жена Гардина В. Р.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Музыка (https://www.livejournal.com/category/muzyka?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

1927

[belkafoto.livejournal.com]

30 февраля. Играли премьеру «Лес» Островского. Роль Аксюши по мне. Гурмыжскую изображает бывшая гранд-кокет Дорманс. Она очень старая, вся в морщинах, но такая живая, подвижная — как молоденькая. Она уговаривает меня пойти показаться кинорежиссерам. Обещает сказать, когда будет просмотр актеров на новую картину. Она сама все время снимается в какой-то «массовке». Я кинокартин почти не смотрю — чуть не каждый день занята в спектаклях. А потом Мгебров поручил мне поставить спектакль по пьесе Владимира Михайловича Бехтерева «На рассвете». Она в стихах. Одну из ролей я сама играю. Много пафоса, а надо оживить текст, кое-что в нем изменить. Вчера я ездила на Каменный остров, где живет Бехтерев. Он психиатр. Когда-то у него учился мой папа. Приехала я днем. Деревянная дача-дом. Около крыльца колол дрова какой-то старичок — оказалось, брат доктора, нет — профессора! Провел он меня в большой кабинет. Стены в нем из черного дерева. Горят в камине поленья. За письменным столом вижу человека с длинными седыми волосами. Одна прядка на лоб спускается. Очень красивый весь. И лоб, и брови лохматые, и карие глаза. А улыбнулся мне — и я вся к нему так и потянулась. По телефону ему уже сказали, зачем я приеду.

— Ну, говорите, барышня, что Вы от меня хотите?

— Владимир Михайлович, можно ли мне переправить кое-где Ваши стихи, чтобы легче было их читать? И сократить немного.

— Что хотите, то и делайте. Когда будет спектакль?

Странно сказать — но Бехтерев не меньше меня волновался. В общем, был в этой пьесе какой-то свежий порыв. И публика его почувствовала. Но с концертом она не вязалась, и, вероятно, больше у нас идти не будет. Я первый раз режиссировала. Это очень интересно. Но только актеры меня не слушаются.

1930

[belkafoto.livejournal.com]

18 февраля. Петра Лаврова, 60. Я перестала писать свой дневник с тех пор, как в мае 1927 года получила ведущую роль в фильме «Кастусь Калиновский». Постараюсь вспомнить, как это было. На кинофабрике меня вызвали в кабинет режиссера Гардина, там сидело несколько разных людей. Перед стеной стояла какая-то из черного бархата рама, изнутри вся в лампочках. Меня поставили за ней, и один из людей начал говорить, что я должна себе представить, как передо мной по улице едет на казнь мой жених.

— Сперва смотрите налево, ведите взгляд перед собой до крайней правой точки и постарайтесь понять, что в это время должна переживать девушка, которую вы хотите играть.

Я настроилась так, что из глаз потекли слезы. Мне сказали «довольно». Потом спросили, где я училась, где работаю, столько мне лет. Велели прийти на другой день снимать «пробу». И тогда я познакомилась с Владимиром Ростиславовичем Гардиным. У него были очень проницательные, блестящие глаза; он разглядывал меня до самых пяток. Мне сразу стало интересно его слушать. Таких, как он, я еще не встречала. Вероятно потому, что сильных людей не видела. Гардин сказал, что я буду играть роль Марили — невесты Калиновского. А потом вокруг меня закрутилась уйма людей. Раскрашивали, слушали, разглядывали. А консультант по картине товарищ Дылло сказал, что мне надо посмотреть белорусских девушек прежде, чем играть одну из них. И меня командировали в Минск. Там я должна была подобрать для себя и других актрис костюмы в театре, зарисовать нужные для съемок улицы, перенять манеру держаться у крестьянских девушек. И все это в четыре дня. Дали мне 50 рублей денег и билет до Минска. Такого чуда еще со мной не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Возбужденная, необыкновенно гордая своей ролью, счастливая тем, что впереди, отправилась я в путь. Только что усевшись в вагоне и развернув газету, прочитала под стук набиравшего скорость поезда отпечатанные крупным шрифтом известия: «Наводнение в Белоруссии. Поезда идут кружным путем с опозданием на сутки» и ниже: «Зверское убийство полпреда Советского Союза в Польше тов. Воинова, террористическое убийство начальника НКВД в Минске». Переглянувшись с соседями, увидела, что они так же испуганы, как и я. Минск на границе Польши. Вдруг война? Что делать? Сойти с поезда и вернуться домой? Струсить? Нет. Стыдно. Раз взяла поручение - значит, надо ехать.

И вот потянулись справа от поезда залитые водой поля. Где было помельче, стояли по брюхо в воде коровы. Нелепо торчали крыши домов с мертвыми трубами, шесты с колесом, в котором недоуменно глядели из своих гнезд аисты. Наблюдать из окна девушек мне не пришлось, хоть по совету тов. Дылло я глядела во все глаза. Их не было.

В Минске я застала тревожную суету. С кинофабрики все уехали снимать место смерти начальника НКВД Голубева. Дрезину, в которой он куда-то ехал, пустили под откос, убив перед тем его самого и тех, кто с ним был.

Город оказался грязным, тесным. От вокзала я тащилась на конке, с удивлением читая объявления на ее стенке: «Гражданам предлагается в случае схода тележки с рельсов выходить и помогать кондуктору, а если путь в гору — то лошадям». Кони были такие тощие, что на прямом пути еле тащились в гору, ползли, а под гору чуть не падали на передние ноги. Или лапы? Не знаю, как надо говорить про лошадей.

[belkafoto.livejournal.com]

Но когда я стала зарисовывать план крепости, меня арестовали солдаты. Привели к коменданту, он поговорил со мной и отпустил.

Самое страшное было сидеть на вокзале и ждать, когда пройдет митинг перед гробом Воинова. Я чувствовала себя такой несчастной, испуганной, чужой толпе людей перед убитым человеком, лицо которого белело в цветах открытого гроба. С каким облегчением я забралась в купе и услышала перестук колес! А через неделю я выехала в Минск через Москву уже со всей группой.

Съемки начались в деревне Новый двор. Первый раз я была в крестьянской избе, встречалась с ее хозяевами у них в доме. Впечатление осталось ужасное. Духота, жесткие слежавшиеся сенники, полные клопов и блох, кругом мухи, слепни, уборной нет — я не могла никак объяснить, что же это такое. Хозяйка посылала меня во двор, я искала там и не находила то, что надо. Тогда она проводила меня к двери ближнего сарая и сказала: «Вот, здесь». Я шагнула и попала в какую-то жижу, тотчас замычали коровы, все кругом зашевелилось, зашуршало. Я испугалась и в полном отчаянии выскочила обратно. Тут меня увидел наш администратор.

Гардин присматривался ко мне. Бродил за мной великан Комиссаров, игравший моего брата. Симонов обращал внимание только во время наших сцен. А Ливанов вежливо и холодно оглядывал всех нас — манера большинства актеров МХАТа среднего поколения. Но все это не мешало мне со страстью впиваться в свою роль. Мне доставляло наслаждение открывать все свое сердце, полное переживаний моей Марили, перед киноаппаратом, ручку которого крутил Аптекман. Очень это был милый человек — мой первый оператор. Особенно сильной и дорогой мне была сцена казни Малиновского. Симонов был прекрасен на эшафоте, и настоящее горе переполняло мне сердце. Вино мне не понадобилось, чтобы лить слезы (Аптекман советовал мне применить это средство). А веселые съемки на базаре, где великолепно сыграл артист Борис Платонов, я провела с огромной радостью и впервые увидела себя на экране именно в этой сцене. До чего было удивительно видеть себя со стороны! Свои руки, улыбку, всю себя!

[belkafoto.livejournal.com]

Я жила совсем новой полной жизнью, и около меня все время был Гардин, помогал мне, следил за мной. Иногда мне было в тягость его внимание, связывающее меня с ним. Но чаще я переставала быть настороженной к нему, потому что его пятьдесят лет успокаивали мой обычный страх к поклонниками. А кончилось тем, что я привыкла к нему. Когда Гардин в первый раз попросил меня стать его женой, я подумала, что он шутит, и рассмеялась. Он сказал, что я просто буду жить в одной с ним квартире, и он не войдет в мою комнату, если я это не захочу. Долго писать о том, с каким терпением и настойчивостью привязывал, приучал меня к себе Владимир Ростиславович. В конце концов, я уже не представляла себе будущее без него, жалела, что он один прожил свою жизнь, и любила его самой настоящей любовью.

Венчались мы в церкви. Подробнее не буду я писать. Мама была в полном отчаянии — за месяц до меня, не предупредив нас, женился Глеб на своей сослуживице Люсе Родэ, очень настойчивой немолодой девушке из Одессы [а было ей 27 неполных лет. — А. Б.]. Так что мама осталась одна. Правда, я даже в день свадьбы вечер провела с ней. А потом началась моя жизнь вдвоем. У Гардина была частная студия. Я помогала ему заниматься с будущими актерами. В 1929 году у Глеба родился сын — Кирюша. Сразу же почувствовала в нем родного человека. Ну, что же еще было интересного за эти три года? Личного, женского и человеческого очень много я пережила. Может, потом буду вспоминать и записывать.

[belkafoto.livejournal.com]

19 февраля. Фурштатская 60, кв. 1. Просмотр «Мертвой души» принес Владимиру Ростиславовичу восторженные похвалы и перспективы новых ролей. Он счастлив возвращением к своей любимой актерской работе. Мне и завидно, и радуюсь я за него.

Вчера с Влад. Рост. и Марией Александровной Потоцкой были в мюзик-холле. Там

играл их старый знакомый, по их словам, человек преступный, но великолепный актер Владимир Блюменталь-Тамарин. У него были сцены с женой Луначарского Розенталь. Она — великолепна и ослепительно обриллианчена. А он мне совсем не понравился. Уши оттопыренные, рот до ушей.

настоящая фамилия Благонра́вов

[belkafoto.livejournal.com]

Влади́мир Ростисла́вович Га́рдин (настоящая фамилия Благонра́вов; 6 (18) января 1877, Тверь — 28 мая 1965, Ленинград) — русский и советский актёр, театральный и кинорежиссёр, сценарист, педагог, чтец, теоретик кино. Один из основателей и руководитель первой в мире Государственной школы кинематографии (ВГИК). Народный артист СССР (1947)[1].

Приход в кино

В 1913 году заключил контракт с торговым домом «Тиман и Рейнгардт» и начал работать в качестве кинорежиссёра и сценариста «Русской золотой серии», иногда снимаясь как актёр. Дебютировал картиной «Ключи счастья», снятым совместно с Яковым Протазановым, который исполнял роль консультанта, подсказывая начинающему режиссёру, как лучше снять ту или иную сцену. Бюджет фильма и время съёмок многократно превысили установленные стандарты, а его успех превзошёл все ожидания. «Ни один фильм, ни до, ни после «Ключей счастья» не имел такого коммерческого успеха»[6].

К 1914 году Гардин стал ведущим режиссёром торгового дома, наряду с Протазановым. Экранизировал как классические, так и современные произведения («Вавочка», «Дни нашей жизни», «Привидения»), а также ставил фильмы по оригинальным сценариям («Маска смерти», драма «Жребий» по сценарию Фёдора Сологуба). Особенным успехом пользовались фильмы «Дворянское гнездо» и «Анна Каренина», где впервые появилась Вера Холодная.

В связи с начавшейся Первой мировой войной немецкий подданный Пауль Тиман, опасаясь за свою судьбу, выпустил целый ряд патриотических фильмов. Так, Гардиным были сняты «Под пулями немецких варваров», «Ужасы Калиша», «В огне славянской бури», «Подвиг казака Кузьмы Крючкова» (фильм был снят за один день и пользовался большой популярностью) и «Энвер-паша — предатель Турции».

В начале 1915 года Тиман, узнав, что Александр Ханжонков снимает «Войну и мир», решил опередить его и запустил в производство экранизацию того же романа. Гардин совместно с Протазановым успели снять фильм раньше Ханжонкова, картина принесла большие сборы, однако оба режиссёра покинули торговый дом. По мнению Владимира Михайлова, их уход «был протестом против коммерциализации „Русской золотой серии“»[7], тогда как Виктор Короткий полагал, что «причиной могли быть опасения режиссёров быть обвинёнными в отсутствии патриотизма» из-за работы в немецкой фирме[5].

До 1917 года им было поставлено более 30 фильмов. Среди них выделяются «Приваловские миллионы», «Мысль» и «Слава сильным… гибель слабым…»[9]. В 1917 году Гардин стал режиссёром фирмы «Нептун», где снимал салонные мелодрамы, зачастую с мистическим сюжетом. Во многих из этих фильмов главную роль сыграл Григорий Хмара. Всего до революции им было поставлено 43 картины.

[belkafoto.livejournal.com]

После войны несколько лет сидел почти без работы, распродавал картины и раритетные вещи из квартиры, продал дачу в Татьянино. Давал концерты, в 1947 ему, наконец, выделили роль в фильме «Солистка балета». В том же году ему было присвоено звание Народного артиста СССР. Совместно с женой выпустил книгу мемуаров «Жизнь и труд артиста» (1960).

Владимир Гардин скончался 28 мая 1965 года в Ленинграде после девяти лет тяжёлой болезни[1][11].

Сын — Юрий Владимирович Гардин (1905—?), инженер-испытатель цеха № 13 оптического завода № 393 Министерства вооружений СССР. В 1942 году он, тяжело больной, смог покинуть Ленинград при содействии отца, после чего пропал; Владимир Ростиславович был уверен в гибели сына, но в 1945 году стало известно, что тот благополучно добрался и устроился на подмосковный оптический завод. На контакт с семьёй он больше не выходил и единственную телеграмму прислал на смерть режиссёра из Алма-Аты. Числится в списках репрессированных общества «Мемориал»[3][13].

ослепительно обриллианчена

[belkafoto.livejournal.com]

19 февраля. Фурштатская 60, кв. 1. Просмотр «Мертвой души» принес Владимиру Ростиславовичу восторженные похвалы и перспективы новых ролей. Он счастлив возвращением к своей любимой актерской работе. Мне и завидно, и радуюсь я за него.

Вчера с Влад. Рост. и Марией Александровной Потоцкой были в мюзик-холле. Там

играл их старый знакомый, по их словам, человек преступный, но великолепный актер Владимир Блюменталь-Тамарин. У него были сцены с женой Луначарского Розенталь. Она — великолепна и ослепительно обриллианчена. А он мне совсем не понравился. Уши оттопыренные, рот до ушей.

Случилось это по всей стране.

[belkafoto.livejournal.com]

13 ноября. На днях вернулись из Самарканда. Снимались мы с Владимиром

Ростиславовичем в фильме «Окно в Азию» (потом переименовали в «Кровь земли»). Словно побывала я в совсем новом для меня мире. И очень много родного моей душе встретила я там. Восточные люди — созерцатели. Они и суетятся не так, как у нас. Не глубиной души, а только поверхностью. Машут руками, кричат, а в глазах что-то бесконечно далекое.

Я снималась в роли нищей узбечки. А ВР чуть не побили за то, что он «приставал» к их женщине. Я тогда обнашивала костюм. Не так легко ходить под сеткой. Все искажается, кажется темным, меняется перспектива даже на близком расстоянии. Евгений Червяков играл имама, у которого я искала утешения. Он был занят меньше ВР, игравшего главную роль профессора геологии, и мы ходили по городу, в кино и на концерты скрипачей. Червяков умный, но зол на язык. Перед нашим отъездом мы попали в голодовку — нам перестали платить деньги. Случилось это по всей стране.

А дома у меня хорошо. Правда, живу я с мужем в одной комнате, большой, перегороженной шкафами. С мужем за поездку мы совсем сроднились.

1931
1 января. Чем прошедший год запомнился мне? Очень сильные впечатления оставил Восток. Потом много передумала я и перечувствовала во время процесса Промпартии.

В нашей кинематографии кризис — нет пленки. В Союзкино сокращают 400 человек. Да и остальным скоро нечего будет делать. Владимир Ростиславович пишет о своей прошлой работе, и я ему помогаю.

[belkafoto.livejournal.com]

22 мая. Ивановский пригласил сниматься в фильме «Господа Головлевы». Иудушку будет играть интереснейший актер Певцов. На пробах я волновалась до жути. Фильм звуковой, мне надо петь. Счастье, что я эти годы занималась у Александры Валериановны Панаевой, она училась у Полины Виардо, а художник Крамской написал ее портрет. Когда подходила первая съемка, Певцов сломал руку. Откладывать на месяц начало съемок было невозможно, Александр Викторович пригласил на роль Иудушки Гардина. Владимир Ростиславович глубоко задумался над тем, как провести этот фильм. Вспоминал Горбунова, непрерывно вчитывался в текст словоблуда и боялся, что однообразие убьет образ, надоест зрителю. А как расцветить одинаковые по настроению речи Иудушки? И вот он без конца говорил то ту, то другую сцену, искал разных красок для интонаций, характерных ритмов. Нашими сценами он не занимался. В диалогах легче жить актеру, особенно если партнер отзывчив и достаточно темпераментен. А вот монологи надо делать.

Вл. Рост. за Иудушку получил звание народного артиста РСФСР и много новых договоров. А когда пригласили сниматься меня — дома начались изводящие сцены, я опять сдалась, и теперь снова тоскливо, трудно жить, потому что нет цели впереди.

1936

[belkafoto.livejournal.com]

7 октября. Татьянино все еще строится. Но в доме уже одиннадцать комнат, есть курино-утиный двор с прудом. Кроме моего милого старика-сенбернара Урса я привела к нам голодавшего на цепи у плохого хозяина овчара Джека. Дом наш построен в пушкинском стиле. Много колонн и балясин, веранда вокруг всего здания, везде в нем закоулки и кладовки. Как будто это очень старинная усадьба, полная мечтательной дымки. Мне хорошо в нем, а было бы еще лучше, если бы не бешеная деятельность Владимира Ростиславовича. Он любит распоряжаться целой армией рабочих. Одни обшивают стены, другие наслаивают простым материалом крышу (дранкой, толем, железом), третьи роют ледник, четвертые разбивают парк. А дальше курятника — стометровый сарай, прачечная и высоченный сплошной забор вокруг всего огромного участка — Владимиру Ростиславовичу отвели три, по 180 кв. метров каждый. Так что покой бывает только с 8 вечера до 8 утра. Тогда тишина и радость. Гостят у нас мама, Глеб с детьми, Ксения с мужем, масса знакомых. Вокруг меня всегда много людей.

1937

[belkafoto.livejournal.com]

7 января. Смотрела в Александринке «Лес». Был 50-летний юбилей Веры Аркадьевны Мичуриной, и она решила сыграть Гурмыжскую. Провела она свою роль тонко, остроумно, мастерски. Но голос, а главное внешность, напоминали о ее возрасте, не подходящем для женщины, в которой еще живы пакостная, старческая, но страсть, уродливая, но ревность. Гурмыжская — еще женщина, Мичурина — уже останки, почти бестелесные. Кажется, что под кружевным платьем с пышными оборками — скелет. За игрой Мичуриной следишь с наслаждением — так виртуозны, оправданны ее движения, интонации, паузы. В конце концов, даже миришься с ее старостью. А вот Юрьев, играющий Несчастливцева, просто омерзителен. Вид пьяницы с гнусной рожей, опухшей, красной, мокрой, совершенно опустившегося и наглого. А ведь Геннадий Демьянин — дворянин, добрый душою, отзывчивый и глубоко страдающий от своей незадачливой жизни. Он может быть иногда смешон своим пафосом трагика, подражающего каким-то уходящим со сцены великанам, но омерзительным быть не должен никогда. А Юрьев с его бегающими глазками, кривящимся ртом, с лезущим во все щели нутром старого недоброго развратника мне лично портит все впечатление от спектакля. Стара, непривлекательна Рашевская-Аксюша, нарочиты Нелидов-Восьмибратов и его сын Калинис-Петр (правда, поет он очень хорошо), Жура Соловьев-Милон забавен, Горохов-Бадаев традиционен, хорош собой и прост Федор Платонович Богданов-Карп и великолепен Черкасов-Алексис. То ужом на хвосте извивающийся перед Гурмыжской, то мелкий пакостник около Аксюши, то глупый, то хитрый, то трусливый, то наглый, и все время в образе, убедительно и ярко ведет Черкасов свою роль. И так же захватывает своим мастерством, обаянием искренностью смешного, милого, гордого своим званием артиста Борис Анатольевич Горин-Горяинов. Его любишь, смеешься над ним с опаской, рядом с плутовством у него чувство собственного достоинства, внушающее уважение. Он весь живой, весь из жизни взятый — так же, как и Корчагина-Улита. И все эти трое — русские люди, а кто такие Юрьев с Рашевской, узнать нельзя. Просто актеры. А Мичурина — воистину русская барыня. Какие-то шуточки, чтобы показать это, она бросает в зал. Ее профессиональный уровень выше многих, и страшно, что уходит с ней неподражаемая манера элегантной игры старых актрис.

[belkafoto.livejournal.com]

9 января. Татьянино. На душе у меня нестерпимо тоскливо. Чтобы не на глазах у людей переживать свою ипохондрию, приехала сегодня к своим соснам. В доме холодновато. Урочка встретил меня буйной радостью — чуть не валил с ног. Как просты, искренни животные, как легко с ними жить!

Я все думаю, что мне делать. Недостаток жизненного опыта ввел меня в непоправимое горькое заблуждение. Я думала, что пятидесятилетний мужчина, женившись на молодой девушке, будет до конца дней своих так же любить и желать ее, как она. Оказалось, это не так. А погасшее желание с одной стороны рождает отчужденность и холод. Мне страшно писать это.

1937

[belkafoto.livejournal.com]

20 мая. Дни ясные, теплые. Синее с утра небо к вечеру становится чуть голубоватым и сливается с луною. Зацветают клен, сирень и распустилась черемуха. Владимир Ростиславович увлечен достройкой дома, украшением сада. Мне хорошо с ним. Но болеет мой старый друг Урс. А в мире страшно, что происходит. Война в Испании. Фашисты. И в кино, и у писателей сумятица. Вредителями объявлены Корнилов, Гумандрин, Берггольц, Киршон, Афиногенов, Бруно Ясенский, Майзель, Горелов, Левин, Добин и даже герой испанских боев Кольцов! Кто из них левые, кто правые, разобрать мне трудно. А поэты и писатели среди них хорошие. Так что все равно жаль их.

1938

[belkafoto.livejournal.com]

26 сентября. С 19-го на 20-е арестовали Глеба. Был тщательный обыск с 11 до 5 утра. Запечатали комнаты, и спящего Кирюшу вынесли к тете Лизе. Написала Ежову и послала письмо через НКВД и через Наркомвод. Завтра семь дней с ареста, и я пойду справляться в НКВД. Говорят, очередь громадная. А потом — к прокурору, просить, чтобы открыли комнаты. А то где же жить детям? Он пошел в макинтоше, и меня беспокоит, скоро ли я найду, в какой он тюрьме, и смогу передать ему теплые вещи и белье. Вл. Рост. все еще мечется и гадает, будет ли у нас война или нет

28 сентября. Вчера с 9-ти до 4-х часов провела в очереди в НКВД, чтобы узнать, где Глеб. Дали справку, что он на Шпалерной, 25, и что 15/X я могу передать ему деньги.

Наслушавшись печальных историй о том, как небрежно или умышленно издевательски относятся к родственникам арестованных, я боюсь ждать до 15-го и пропустить очередь для приема передач на нашу букву в других тюрьмах. В Арсенальной принимают на «Б» 2-го числа, в Крестах — 11-го. Пойду завтра на Шпалерную и справлюсь, там ли Глеб. Устала я вчера жутко. И так трудно прождать шесть часов, а тут еще слышишь горести, слезы старух. На моих глазах трое из ждавших родных получили «путевки» на высылку в Челябинскую область.

2 октября. Вчера была на Шпалерной. Пришла, встаю в очередь, мне говорят: «Раз не ваша буква, не стойте зря. Все равно, ничего не скажут. У них и списки в окне только на буквы «О» и «Р»». Но я так боялась, что Глеб не здесь и что я пропущу свою передачу в других тюрьмах, что решила все равно ждать и пустить в ход все жалобные ноты в голосе, чтобы умилостивить коменданта дать справку. И действительно, к концу третьего часа получила ответ, что Глеб «здесь у нас, приходите 15-го передавать деньги». Шпалерная тюрьма — показательная. Здесь очень чисто. Через 5 дней — душ, через 10 — баня. Но прогулка только 15 минут и через 5 дней! Кормят средне, вернее — плохо. Денег позволяют передавать только 60 рублей в месяц и ничего больше! Ни белья, ни еды. Что с теми, кто сидит по году? Не знаю, кому нужно это страшное нечеловеческое горе. Дни опять чудные. 30-го мы были в Татьянино, ходили с В.Р. и Кирюшей по лесу за грибами. Я уехала вечером, чтоб не опоздать на Шпалерную. На фабрике нашей запустенье. Новый директор в Москве. Видела хороший фильм «Доктор Мамлок». Прекрасно играли Менжинский, Жаков и Меркурьев. Остальные — тоже очень прилично. И постановка (Рапопорта) реалистичная и остроумная. Ищу, ищу Кирюше брюки и нигде не могу достать. Зверские очереди или пустота на полках всех магазинов. Ничего нет. Фруктов тоже нет. Остальное есть (масло, мясо, крупы).

[belkafoto.livejournal.com]

12 октября. Написала сейчас заявление коменданту тюрьмы с просьбой передать Глебу свитер и белье. Отнесу завтра. Может быть, фамилия Гардина или неожиданное милосердие помогут. А то стало уже сыро и холодно. Очень мне тяжко.

Была седьмого на вечере у Юрия Михайловича Юрьева. У него замечательная квартира, в два этажа, в доме Ленсовета. Мебель прекрасная, но карти

18 октября. 14-го была с Гардиным и Каверзиным в Филармонии на вечере балета. В.Р. восхищался Дудинской. Мне кроме нее понравились, как всегда, Балабина и Сергеев. Очень забавно танцевала Иордан и сильно — Чабукиани. На другой день пошла делать Глебу передачу. Так нервничала, подходя к окну, так боялась услышать, что он болен, выслан, переведен. Стало мне так больно за посаженного ни за что ни про что Глеба, так оскорбительно за себя, вынужденную с мольбой и унижением смотреть на какого-то гада, не желающего даже голову повернуть к людям, ждущим часами перед ним вестей о своих близких, что я разрыдалась и чуть не сутки не могла оправиться.

Вчера у нас были Каверзин, Васильев с Мясниковой, Вивьен с Вольф-Израэль и другие.

Я пела. Вольф и другие удивлялись, почему не знали даже о моем пении. Играла я ведь тоже неплохо. Снималась, по отзывам многих, хорошо. Пишу. За пьесу хвалили разные люди.

Стихи напечатали в «Известиях», выбрав из многих. И что же? К чему свелись все мои начинания?

26 октября. Вчера была у следователя Салонимского, в порту. Он ведет Глебино дело. Вообще следователи никого не принимают, но я написала ему и письмо, и, вероятно, фамилия и звание Гардина сыграли свою роль. Тов. Салонимский принял меня в хорошем кабинете. Предложил сесть. Сказал, что помочь передать Глебу теплые вещи не может. Передач никому не разрешают. Следователь был любезно радушен. Но настойчиво и внушительно сказал мне: «Ваш брат совершил государственное преступление», и на мои слова «Я ручаюсь за брата» сказал: «Советую ни за кого не ручаться». Внешность у этого товарища интересная. Блондин с хорошими чертами лица, приветливым взглядом и вьющимися волосами. Одна рука или изуродована ожогом, или отмечена красным родимым пятном. Я была спокойна, но говорить много было бессмысленно. Уверенность его тона сказала мне, что отзывчивости к человеку в нем не найду. Это агент, которому поручено найти в деле инж. Булаха состав преступления. Если бы он не нашел, его обвинили бы в недостатке бдительности и посадили бы самого.

Сегодня я ездила к прокурору Наркомвода. После Салонимского, сказавшего, что у Глеба не упущение по службе, не халатность, а государственное преступление, я перемучилась мыслями: что же подвели под Глебку?

[belkafoto.livejournal.com]

25 декабря. С 15-го жестокие бесснежные морозы. Боюсь, что померзли мои сирени, фиалки, флоксы и розы. Жаль и трудов, и их красоты. Сегодня метет. Скорее бы снег закрыл землю. 23-го ездила в Татьянино. Замерзла до жути. Поезд опоздал и туда и обратно на 1 ½ часа. В вагонах не топлено. И так будет всю зиму, потому что топливный кризис. Пол покрыт ледяной коркой: рвались отопительные трубы, и водой заливало вагоны. В этом году и у нас в доме холодно. А наверху дачи промерзли стены. Еще бы! Ведь холодило до 28°, без снега и на другой день после дождя! Все было сырым и теплым, и сразу Северный полюс!

Как-то Глеб? Я 19-го была у прокурора. Он как раз знакомился с заключением экспертизы. Предложил прийти через 10 дней и сказал, что в середине января будет суд, а вначале я смогу передать Глебу теплые вещи. Сегодня ездила и искала ему шапку. Ничего не нашла. Опять в магазинах торгуют только пуговицами, галстуками, сумочками. Никаких предметов первой необходимости. В Пассаже за шелковыми носками очередь человек в шестьсот. С провизией лучше. Но тоже очень скучно. А между тем фабрики обуви, трикотажа, текстиля работают в три смены. Но все идет или на военные заготовки, или за границу. Даже Гардин не может достать мне чулок. А ходил к директорам и Пассажа, и ДЛТ. Мама совсем без чулок. Да и у всех кругом с ними — швах. Я переживаю уже третий кризис ширпотреба.

29 декабря. Ездила сегодня к прокурору. Встретила его в общей комнате. Сначала он со мной и говорить не хотел. Мне стало так тяжело, что опять затягивается неизвестность, что к глазам подползли слезы. Стою, бормочу о том, что зима, что Глеб раздет. Вмешался какой-то седой моряк. И вдруг Григорьев говорит: «Ну, ладно. Приходите 3-го, я дам разрешение на передачу зимних вещей». Слава Богу, что хоть этого удалось добиться. Завтра уеду с Кирюшкой в Татьянино. Там с ним и Гардиным встретим Новый год.

1939

[belkafoto.livejournal.com]

7 января. Новый год встречали в Татьянине. Я, Гардин, Кирюшка, Ксеня, ее ami Медведев. 4-го позвонили из НКВД и сказали, что Глеб просит передать вещи. Вл. Рост. уехал вчера в Москву. После годового перерыва опять съемки «Разина». Комитет разрешил ему сниматься, сохраняя зарплату здесь, в штате, и получая в Москве разовые. За Толстого в «Петре» В.Р. хвалят. Славный он человек. Передаю я Глебу его носки, рубашки, кальсоны, деньги, и он — ничего. А ведь со стороны Глеба никакого внимания он не видел. Да и вообще мои родные ему дарили только неприятные минуты. Хороший друг — Гардин. Если бы ему было лет на десять меньше, я была бы с ним совсем счастлива. Ну что ж? Идеалов на свете не бывает. Лучше хороший друг, чем... Как я хотела бы уехать куда-нибудь от семейной трагедии (Глеб и мама), от прислуг с их капризами. Платишь им, платишь, и все у них вид, словно они работают только из особой милости.

13 января. Встретила вчера Гардина. Привез бананы, духи, конфеты. Здесь директор -мальчишка сравнивает его с капризной балериной, потому что Вл. Рост. отказывается сниматься ночью и в нетопленом помещении. По телеграмме из Киева, не спросясь Гардина, откомандировал его к режиссеру Лукову. Сегодня Вл. Рост. объяснялся с ним. Хорошо отношение к народному артисту в год его сорокалетнего творческого юбилея! Никакой устойчивости ни в чьем положении у нас нет. Будь ты трижды заслуженным, и все зависишь от разных прохвостов. А уходить на пенсию и рано, и материально придется уж очень себя ограничивать. Но если пойдут издевательства, буду уговаривать В.Р. продать Татьянино и жить скромнее, а не сокращать жизнь волнениями и препирательствами со всякой с.в. Купила сегодня шерстяные чулки заграничные — 125 р.! Но ни их, ни простых нигде нет. И пришлось взять единственные встреченные.

похожий на тощую жабу

[belkafoto.livejournal.com]

1 февраля. Двадцать девятого вернулась из Москвы. Слушала оперы — мужские голоса скверные, женские (Леонтьева) хорошие. «Тихий Дон» мне не понравился. Какой-то сборник хоровых и сольных русских песен. «Дубровский» не произвел сильного впечатления из-за очень плохого исполнителя Троекурова, Архипа и весьма среднего Владимира [Алексеев, умер от рака в мае 39-го года]. В «Миниатюре» мне очень понравилась Рина Зеленая. Легкость, непосредственность и подлинный комизм. Приятно пел цыганские романсы похожий на гомункулюса Вадим Козин. Совершенно удручающее впечатление производит публика. Ни веселых, ни красивых, ни просто по-молодому ярких и здоровых лиц. И скучно-прескучно все одеты. Были в валенках, бурках, хотя в Москве и мороза-то особенного не было. А первые дни с нашего приезда я думала, что началась весна — так сияло целый день на чистом небе солнце и так тепло было на улице. А в номере я мерзла. Ни разу не решилась даже принять ванну. Топливный кризис везде. И в быту, и на страницах газет. Настроение у москвичей тусклое и тревожное. Так много сидит, и так неожиданно садятся люди! Мое письмо к Евдокимову (зам. Наркомвода) чуть не усадило и меня. Только абсолютная очевидность того, что я обратилась к нему как к официальному лицу, спасла меня от неприятностей. Этот старый орденоносный партиец уже посажен и строго.

В «Национале» (где мы останавливались) прекрасные обеды. Но по магазинам те же очереди и недостатки, что и в Ленинграде. Но местами в Москве сделаны чудеса. Например, речной вокзал «Химки», метро.

Были в Доме кино. Жалкие девицы, мужчины с ободранным самолюбием и растерянными сердцами. Кулешов, лишенный работы и ставящий рекламы соуса Кобуль. Несчастный Пудовкин, похожий на тощую жабу. Состарившиеся звезды. И полное отсутствие смены. Не только молодые, а уже апробированные режиссеры сидят без работы. Начальник кинематографии — уполномоченный Воронежского НКВД — окружил себя бывшими сослуживцами, откровенно говорящими, что им ходить в кино времени не было и они с работниками кино не знакомы. Понятно, что пока они поймут что-нибудь в отданном в их полное владение искусстве, пройдет много времени, много мучений переживут подвластные им творческие работники.

Гардин уже постарел. Юбилей его отложили на неопределенный срок. По приезде в Ленинград отправились в прокуратуру. За необоснованностью улик дело Глеба отправлено на доследование. Зам. прокурора тов. Лукин говорил со мною о Глебе как о большом преступнике. Я невозмутимо отвечала, что все обвинение абсурдно и улики обосновать невозможно, потому что преступления не было и не могло быть. К концу разговора он уже внимательнее стал к моим словам. Но убил меня, сказав что, может быть, суд будет без защитников. Написала в Москве два стихотворения.

[belkafoto.livejournal.com]

15 февраля. Владим. Рост. был в Москве у главного прокурора Наркомвода. Тот при нем звонил в Ленинград, распалял нашего прокурора за недопустимую волокиту и затребовал к себе дело Глеба. Пока ничего нового. 18-го В. Р. опять едет в Москву и зайдет в прокуратуру, куда я уже отправляла бумаги о Глебе (справки об ударничестве, научных трудах и многое др.).

18 марта. Сегодня я переехала в Татьянино. Влад. Рост. проводил меня в такси и поехал обратно, т.к. завтра у него съемки в «Полустанке». За Глеба я стала как-то спокойнее. И надеюсь здесь отдохнуть. Звери у меня такие милые, ласковые и благодарные. Завтра пойду гулять с Буркой. Очень меня огорчило то, что Негрин, Ибаррури и другие вожди Испанской революции бежали во Францию еще до окончания борьбы народа с Франко. За идею в таких трагических событиях надо умирать, чтобы не убить свои имена. У нас полный кризис с мануфактурой, обувью, посудой и частичный с провизией. Был у меня «вечер цыганского пения». Хочу повторить его здесь, на даче. И слушать люблю, и петь. Сейчас я одна. По радио передают «Ивана Сусанина» из Москвы. Читать взяла «Консуэло» Жорж Санд. Немного холодновато, а так хорошо в лесной тишине, подчеркнутой собачьим лаем.

Спасибо Гардину за Татьянино.

22 марта. Татьянино. Вечер. Очень меня беспокоит здоровье Влад. Рост. Каждый день у него съемки «Случая на полустанке» в тяжелом тулупе, наклейках и сапогах. Натура здесь, в Лисьем Носу, но ежедневно он должен уезжать в город, потому что гример не может приехать сюда, а сам Гардин не сумеет наклеить бороду, усы и брови. Конечно, виной этой излишней суеты неопытные, неавторитетные режиссеры, без конца затягивающие съемки, переснимающие снятое и т.д. Влад. Рост. шестьдесят два года, и можно было бы фабрике, на которой он работает тринадцать лет, поберечь силы своего единственного Народного артиста. Но бережное отношение к людям у нас только в тех случаях, когда о нем напечатают заметку в газете.

31 марта. Ну вот — я снова в городе. Здесь чистота, красота и приторная Фрида [домработница. — А. Б.]. Вечер мой прошел интересно. Пили, пели, гуляли ночью при звездах и луне по снежным дорогам. Приехали почти все — четырнадцать человек. Васильевна, как кулинар, была на высоте. Ксеня несколько плачевно закончила бал. Отправилась поговорить с Джеком, и он прикусил ей руку. Приезжал и «Цыган». Очень мило держался, пил, но не пьянел. Я не хотела бы, чтобы наше знакомство быстро прервалось. Он из числа тех людей, встречи с которыми мне приятны. Человек с прошлым, с мягким голосом и хорошими глазами, без наглости, но с нежностью. Конечно, он интересен только на расстоянии и при наличии розовых очков. Но и то редкость.

[belkafoto.livejournal.com]

3 мая. Вчера пришлось вернуться в город — уезжал в Москву Вл. Рост. и просил меня проводить его. Он не любит уезжать без меня — и, кроме того, не может справиться с делами. Праздничный город произвел на меня ошеломляющее впечатление. Толпы пьяных, уродливых, плохо одетых людей, жадно смотрящих в витрины магазинов. Закинуто, сравнительно с последними месяцами, много провизии. Но противной и однообразной. Какое счастье, что «праздники» бывают только два раза в год! Накануне 1 мая были такие очереди за всем и такие драки со стороны спекулянтов, что Вреденовская клиника пополнилась многими увечными. Я устала от гостей. Сегодня побывала уже в прокуратуре. Не выдержала и сказала, что мне надоело их вранье. Уверяют опять, что задержки на май из-за требования со стороны обвиняемых уточнить расследование. Сознавшихся-то!!!

10 мая. Всю ночь не спала. Григорьев продержал чуть не час в коридоре, и я еле-еле выдавила из него: «Дело прекращено, на днях выпустят. Сообщаю не для широкой огласки».

13 мая. Очень плохо себя чувствую. Расстройство сердечной деятельности и тревожное состояние. Все жду Глеба. А 15-го передача. Думаю все-таки передать, а то вдруг Григорьев наврал, и Глеб будет сидеть еще долго и без денег. А ведь не в свой день не передашь. Разбились насмерть Осипенко и Серова. Почему у нас скрывают причины гибели? Сколько слухов и догадок было о Чкалове, теперь — об Осипенко и Серовой. К чему тревожить умы тайнами? И так у нас их слишком много.

19 мая. Глеба все нет и нет. Деньги передала. Мама так извелась ожиданием, что я сегодня передала письмо следователю НКВД Бутенко с просьбой сообщить, скоро ли кончится Глебино дело. Сердце мое плохо. Уже тепло, а я все не на даче. Пригласили нас с Гардиным сыграть в телевизионном центре сцены из Головлева. Пока репетируем, а 21-го будет передача. Экранчики еще маленькие, и все на них трясется, мелькает и зеленеет. Но все же интересно, и я с охотой проведу эту работу. Только боли в сердце мешают. Помещается «Центр» далеко. На Лопухинской (Академика Павлова) улице. Маленький забавный домик. Свет яркий, но в кино глаза к нему приучены. Когда же вернется Глеб? Как я безумно устала и изнервничалась!

[belkafoto.livejournal.com]

21 мая. Ну вот, прошло наше выступление в телевизионном центре. Вл. Рост. ужасно волновался, что забудет текст, собьется. Но все прошло (так говорят) очень хорошо.

Строят планы на будущую с нами работу. Странный грим — коричневые губы, розовый тон и очень сильная подводка глаз. У меня платье, прическа и вид были удачны. Спела я тоже прилично. Вообще хвалили. Денег мы заработали много. Я за четыре репетиции и спектакль — 500 р. (минус 24 рубля налога), и Владимир Ростиславович за то же самое — 1100 р.

13 июня. Наконец, жара. Я три дня болела. Сегодня приехали мама, приходили Магарилл и Козинцев. Сказали, что выпустили, продержав 14 месяцев и 10 дней, Шмитгофа (режиссера) и Гаккеля (ассистента братьев Васильевых). Оба сидели по обвинению в шпионаже. Выпущены по окончании следствия. Почему не делают сперва следствие, а потом арест? Ведь никто от НКВД не сбежит! А так даром держат сотни тысяч людей! [И сейчас это так же! — А. Б.]

16 июня. Татьянино. Вчера была в городе. Передала (без очереди) Глебу деньги, потом говорила со следователем. Предложил позвонить 25 июня, рассчитывая к тому времени закончить следствие. В городе были гроза и ливень, а здесь — ничего! Дни солнечные, тихие. Мы с Гардиным отдыхаем. Он совсем спокоен, я мучаюсь из-за Глеба, но все же здесь легче переношу мысли о его несчастье, о насилии, над ним совершенном. Живет у меня помощницей татарка Рявза — очень милая девочка. В семье их семь, и мать ее все хлопочет получить 2000 пособия, ей полагающиеся. Пока живут впроголодь, на одном хлебе и картошке. Мать с отцом работают в совхозе, зарабатывают вместе 500 р. в месяц. А хлеб — 1 р. 10 за кило, масло — 20 р., мука — 3 р. 20 и т. д. Конечно, я уже Рявзу одела с ног до головы и откормила. Она повеселела и играет на гитаре, слушает радио. Мне жаль, если эта славная девочка пойдет по стопам родителей в голодную, нудную жизнь чернорабочей, обремененной детьми женщины. Конечно, отец ее пьет. Несмотря на культпросветскую работу, на, безусловно, поднявшийся культуровень, пьянство в рабочей (и служащей) среде — почти массовое явление. Редко, редко попадаются трезвенники, а сколько женщин пьет!

4 июля. Сторожу квартиру. Нигде не можем достать счетчика, «Электроток» отказывается помочь. Живем зайцами. Сейчас звонили Григорьеву — говорит, что дело вернется к нему сегодня или завтра.

Идут дожди. Настроение тревожное — война с Японией продолжается, хоть и носит спокойное название «Столкновений на границе и попыток ее нарушения». На рынке скучно. Нет никакой рыбы, овощей и птицы. По-прежнему пусты обувные и мануфактурные магазины. А улицы полны пьяных уже с утра. У нас в квартире красиво — душа отдыхает. Но извне мы приносим раздражение и ужас перед грубостью. Гардин то здесь, то на даче. За Никиту в «Случае на полустанке» его хвалят. Будет сниматься в роли Юденича в фильме «Оборона Петрограда». Ставит Петров-Бытов на Ленфильме.

[belkafoto.livejournal.com]

12 июля. Отсидела десять дней в городе. Извели духота, мухи и оркестр Таврического сада, играющий одно и то же с 8 утра до 12 ночи. Вл. Рост. хочет взять отпуск и съездить в Одессу сыграть у Гавронского «Приятелей». А здесь у него будут «Артиллеристы» и еще три каких-то картины. Начали подбираться к частной собственности. 10-й параграф конституции поощрил всех хорошо зарабатывающих людей строить дачи — спасение от истерики городов. Им не мешали. Даже наоборот — шли на встречу. Ведь после всегда можно отобрать под тем или иным предлогом. Теперь начались ограничения приусадебных участков. Что будет далее — можно предугадать, раз начались статьи о том, зачем личная собственность, когда все наше должно принадлежать нашей Родине. Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, что скоро у нас начнутся снова компании вроде «головокружений от успехов» и т. д.!

25 июля. Татьянино. Льет уже два дня непрерывный, свирепый дождь. Получила письма от Володи. Он пишет, что номер — на море, жара и гудки пароходов. Зовет скорее приехать. Ужасается зверскому убийству Зинаиды Райх. Я о нем раньше не слышала — в газетах ничего не писали. Жаль мне эту обаятельную женщину — до глубины души. Мейерхольд на другой день после выступления на режиссерской конференции был арестован и потому о смерти жены не знает. А говорят, что он не выйдет. Но, может, через тюремные стены пройдут слухи о его трагедии. Он так ее любил! Весь театр свой перестроил, чтобы развить ее талант.

28 июля. Татьянино. Со вчерашнего вечера десять часов у нас длилась гроза. Все дождь и дождь. Рыбаки принесли громадного судака (28 рублей). Приходили землемеры обмерять участок. Высчитали 4920 квадратных метров. Говорят, что норма — 2500. Площадь, занятая постройками, не вычитается. Значит, у нас будут отрезать 2420 метров — половину участка, в который мы так много вложили сил и денег. Мне грустно за Гардина. Он так любит свое «поместье». Как все у нас непрочно! Как по-детски отнесся Володя к обещанным правительством благам. 10-й параграф Сталинской конституции! Он так же легко поддается изменению, как и все остальные параграфы.

5 августа. Татьянино. Третьего дня хорь перегрыз горла пяти нашим уткам, а вчера я прострелила ему голову. Горда удачным выстрелом. Не так легко в темноте в движущуюся мишень попасть с первого раза. Была мама, привезла билет на 8-е. Завтра еду в город, чтобы приготовить бумаги и перепечатать заявление, которое я подам в особое совещание НКВД. Правов [видимо, режиссер и сценарист И.К. Правов. — А. Б.] ответил на мое письмо обещанием похлопотать о номере и предложением их квартиры. Володя пишет по одной-двум открыткам в день. В Одессе совсем скверно с едой. Скорее бы он вернулся. Сейчас жаркие дни.

[belkafoto.livejournal.com]

9 сентября. В Москве сидит куда больше народа, чем у нас. А несидящие запуганы так, что никаких подробностей о смерти Зинаиды Райх я не узнала, и на мои вопросы мне отвечали позеленевшими от страха губами: «Об этом нельзя говорить».

Была на сельскохозяйственной выставке. Красивые павильоны, площадки цветов и фруктов. Очень вкусное мороженое и бутерброды. Вероятно, интересные для агрономов гибриды растений. Но, в общем, после первых двух павильонов все кажется однообразным. Установка, что «так было раньше, а так теперь», ведь очень неинтересна. В конце концов, на выставке 1912 года можно было на таком же контрасте показывать, что было в 1892 году. По-моему, больше всего удивляет мысль: «Почему же при таком райском изобилии всего мы не имеем ничего, кроме очередей за гнуснейшими, стандартными вещами». В Москве было скверно с едой. Все время поездки я провела то с Ирой Правовой, то с Ив. Конст. Заходил Зильберштейн. На другой день после возвращения узнала, что Глеб переведен в Арсенальную. Днем встретила Гардина. Он приехал перепуганный — в Одессе, в день отъезда и в поезде, у него было кровотечение из носа, и он впал в панику. Сейчас уже вполне отошел. Да он сразу же, как приехал домой, успокоился, потому что около меня ничего не боится. Знает, что я все для него сделаю.

Двадцать третьего к нам прилетел Риббентроп, и мы подписали договор с Германией о ненападении и т. д. А 29-го немцы начали занимать Польшу. Вчера вошли в Варшаву. Два дня у нас мобилизация людей, лошадей и автомобилей. Паника с провизией, мылом, спичками. В этот раз я попала в полный расплох. У меня совсем нет сахара! На рынке он уже стоит 12 рублей кило, и то с трудом. Нет водки — это очень хорошо. Стало куда меньше пьяных. Хоть бы ее совсем не было! Гардин ворчит, что у нас полный стол гостей и пустые шкафы. Погода славная.

22 сентября. 17 сентября Красная армия вступила в Польшу для защиты жизни и имущества наших белорусских и украинских братьев. За три дня добила недобитых немцами поляков, и вот уже Львов, Вильно, Литовск и т.д. заняты нашими войсками. За армией приехали агитаторы и трибунал. Аресты начались с князя Радзивилла, не успевшего бежать. Арестован он за то, что «остался для подрывной работы». Может быть, НКВД займется свежими делами в Польше и оставит в покое уже перемученных нас?

Вчера я получила от мамы письмо, что денег Глебу не приняли, потому что 11-го он переведен обратно на Шпалерную. Там же ей сказали, что Булах к ним не прибывал. Так она и не узнала ничего. Я лежу, после ее письма у меня начались жуткие боли, ночью был сердечный припадок. С утра сегодня поехал в город Володя — попытается найти Глеба. Он либо в больнице, или переслан в уголовную за город, или просто в путанице этих дней не внесен в список прибывших на Шпалерную. Я даже минутами надеюсь, что в связи с мобилизацией и нехваткой рабочих рук его освободят. А то думаю, что случилось самое худшее. Бедная мама, как она мучается, если мне и то почти невыносимо становится жить. 19-го был год, как Глеб в тюрьме. Приглашают Володю в Киев. Он не хочет ехать без меня, а мне совсем не интересно скучать там в номере. Если б была необходимость, а то ведь он может отказаться. Все дело в деньгах, а их у нас хватит на жизнь. Покупать же все равно нечего. Мне бы нужно зимнее пальто, но так скучно возиться с поисками материала, денег и так далее, что лучше останусь в своей старой белке. Все еще нет сахара, мыла, а теперь еще почти исчезло масло.

[belkafoto.livejournal.com]

1 октября. Приходила дама, сын которой просидел с Глебом до 15 сентября. Глеб просил передать, что все обвинения от него отпали, что он здоров, ждет суда, уверенный в своей невиновности. Вл. Рост. в жутком настроении — нет работы, лишних денег, кроме того, опять у него усилились насморк, кашель и глухота. По-прежнему в лавках очереди за всеми предметами потребления. Едим татьянинских петушков. Как противно отдавать половину своих дней хлопотам о дровах, провизии и т.п. Скорее бы вышел Глеб!

12 октября. Город. Владимир Ростиславович сегодня в Татьянине с Кирюшкой. У меня днем был урок гитары, потом пришли обедать мама с Андрюшей. Не могу понять, что за странное дело с Литвой. Отняли мы от Польши Виленскую губернию и Вильно, освободили наших братьев от панского гнета и вдруг снова отдаем их капиталистам Литвы. А ведь они только что благодарили нас за освобождение, радовались, что вошли в состав нашей могучей родины. Как же это? Ничего не пойму.

Убегу в Татьянино. Хотелось в город, да ничего в нем нет веселого. Была как-то в театре Радлова. Циничный перевод превратил нежную, юную любовь Ромео и Джульетты в кошачью мартовскую страсть молодой, но лишенной следа невинности пары. Он — Смирнов — хоть и обаятелен, гибок и интересен оригинальным голосом, она же — Якобсон, немолодая еврейка с безобразным ртом и кривыми зубами, пищащим голосом и порочными интонациями, неприятна и скучна. Остальные были бы на месте во время кухонной брани в коммунальной квартире.

22 октября. Город. Радости нет. Выйдешь на улицу — топчутся позеленевшие от холода очереди, поглядишь на маму — худая она стала, глаза замученные, на Гардина посмотришь — лицо, утомленное годами, побледневшие глаза, что-то беззащитное в них. Думали мы с Гардиным выступить на эстраде со сценами из «Иудушки» и из «Василисы». Но начали работать, и на первой же фразе убедилась я, что ничего у меня с ним не выйдет. Полное нежелание считаться с моими взглядами на работу, уверенность в своей непогрешимости, диктаторский тон и после первого возражения — раздраженность. Он слишком резко ставит мне на вид, что я при нем — довесок, весьма неценный. У него 40 лет стажа — у меня едва ли наберется 6—7. У него имя — у меня нет. И все это — мне кажется — должно было бы заставить его идти мне навстречу, смягчить шероховатости работы большого мастера с малоопытным, тем более, если этот партнер — человек близкий, весьма и весьма несчастливый к тому же. Это человек, которому работа нужна для того, чтобы хватило сил продолжать жить.

[belkafoto.livejournal.com]

11 ноября. Третий день на улицах дождь. К покушению на Гитлера мы отнеслись со страшным возмущением. Выразили соболезнования, т.к. при взрыве в Мюнхене (как сообщают «Известия») убито 7 человек и 63 ранено. Все насмешки и ругательства — шедшие раньше от нас в адрес Германии с фашизмом — мы теперь направляем Англии с Чемберленом. С сахаром стало легче, но масла по-прежнему нет.

2 декабря. Очень много работаю над романсами. Трудно с голосом. То звучит, то нет. Играю часто. Мозоли на пальцах, как у настоящего гитариста. Сейчас Вл. Рост. поедет в Филармонию говорить о нашем выступлении в их концертной организации. Надо готовиться и шить туалеты. Вернее, перешивать, т. к. материи никакой нигде достать невозможно.

1940

[belkafoto.livejournal.com]

6 февраля. Наконец пришло письмо от Глеба из Алма-Аты. Пишет, что от Новосибирска ехал ужасно — побоялся опоздать к месту ссылки и поэтому взял свободный единственный билет в бесплацкартный вагон. Ехали с ним бандиты, освобожденные из лагерей. Жуткий запах и боязнь быть обокраденным не дали ни минуты покоя. Душевное состояние дошло до такого кошмара, что он был уверен в аресте в Алма-Ате, в ссылке в несчастный, заброшенный в степи поселок. На станции явился в пункт НКВД, уверяя, что не имеет права быть на свободе. Его не приняли. На утро он пошел в управление НКВД, решив просить местом ссылки Чимкент — маленький городишко. Но его приняли внимательно, выдали документы и сказали, чтобы он оставался в Алма-Ате и что дальнейшее зависит от него. По его словам, этот прием был любезен благодаря моему письму, подписанному В.Р. Гардиным. А Умурзаков [режиссер. — А. Б.] был гостеприимным, угощал, оставил ночевать у себя, пригласил к себе в театр. На другой день устроил номер в гостинице. Письмо Глебино было до той телеграммы, в которой он сообщил о получении комнаты. От города он в восторге. Дай Бог, чтобы кончились его страдания. Он так изувечен тюрьмой! И скорее бы мне приехать к нему, чтобы начать хлопотать о полной реабилитации его. Бедный, бедный Глеб.

Владимир Ростиславович сегодня уже минут двадцать гулял со мной и чувствует себя с каждым днем лучше. Но кинематографию хочет бросать. И, правда, пожалуй, она слишком для него утомительная. Будем работать на эстраде.

Звонил Александр Викторович Ивановский, говорил, что кончает режиссерский сценарий советской комедии и хочет, чтобы в ней снимался Владимир Ростиславович и (с разными оговорками) я. Как я рада, что не нуждаюсь ни в ком. Черт с ними, работодателями. На эстраде я завишу от публики и только. Она аплодирует — мне дают концерты, нет — я сижу дома. Публике от меня надо только мое творчество. И только от него зависит мой успех. А работодатели в кино судят обо мне так: любезна ли я с ними, не состою ли в родстве или дружу с неприятными им людьми, не являюсь ли я опасной или нежелательной даме их или их начальства сердца и т.д. А как меня смотрит широкая публика, это никого не интересует. Не только меня окружает такое отношение. Участь большинства киноактрис и актеров такова. Федор Никитин, игравший в «Парижском сапожнике», «Обломке империи» и многих других картинах, очень любимый зрителями, не угодил фэксам, и в угоду им никто из режиссеров не стал занимать его. Вот уже как года три он без работы. Даже с Алисовой, прекрасно сыгравшей «Бесприданницу» с Ксенией Тарасовой, Софией Яковлевой, Пыряловой, с тем же Гардиным, которому, несмотря на звание, не желают дать настоящей, стоящей его таланта и громадного мастерства роли. И все это только потому, что начальствующей в кино группе что-нибудь в них не нравится. Отчасти, а может, главное, из-за такого отношения Гардин и хочет уходить из кино. В театре тоже интриги и протекции, но там есть компенсация: общение с публикой, своим приемом оценивающей труд актера непосредственно. Там бездарь не очень-то будут выдвигать на главные роли. Публика не примет.

1941

[belkafoto.livejournal.com]

20 января. Москва. Националь. Вчера мы были у художника Михаила Васильевича Нестерова. Узенький переулок Сивцев Вражек. Широкий, с колоннами по сторонам

подъезд. Второй этаж. Около двери — четыре таблички с фамилиями и пояснениями, сколько кому звонить. Значит, чудесный творец одиноких отшельников живет в коммунальной квартире… Входим в прихожую, заставленную стремянками. Высокая узкоплечая седая женщина приглашает раздеться в комнате — в местах общего пользования ремонт. Складываем свои пальто на заваленный вещами сундук. Большая комната освещена только настольной лампой. От нее мягкий, уютный свет. Вижу в левом углу две покрытые узкими шалями постели, а в правом — старинный угловой диван. Над ним портрет женщины в розовом платье — я его не запомнила. На левой стене — небольшой этюд неба и портрет девушки в синем, на плечах и груди — кружевной воротник «Мария Антуанетт»…

Жена Нестерова просит нас присесть — муж занят, но скоро выйдет. Смотрю на портреты - хороши, но сердцу спокойно, не тянет глядеть не отрываясь. В комнате много красивого, но «нестеровского» не чувствуется. Масса золоченых старинных чашек, чайников, стаканов. Висит в золотой раме «Остров Капри» Поленова. Две марины Горелова — польского Левитана, как его мне назвал Нестеров. Тихо. Екатерина Петровна, жена художника, суховато и несколько равнодушно разговаривает с Гардиным о кино. Вошла дочь — Наталья Михайловна. Милое лицо и добрая улыбка потянули меня к ней. Ей уже 35 лет, но искренняя приветливость молодит ее и красит. В ее присутствии уже легче ждать.

И вот из двери налево от дивана, где мы сидим, выходит за высоким, быстро уходящим человеком Нестеров. На портретах он сухой, костистый, острый, а тут подходит ко мне ладно одетый старый человек с мягким взглядом внимательных голубых глаз, большим

нежно очерченным ртом, казалось, готовым к улыбке. И вправду улыбаясь, он здоровается

с нами и просит ему место в сгибе дивана.

— Вы люди молодые, а я стал плохо слышать, так уж сяду между вами. — Как-то легко

начинается разговор о наших ленинградских делах. Семидесятилетнего Яремича, умершего в прошлом году, Нестеров знал еще студентом и всегда считал молодым человеком. С нежной интонацией в голосе вспоминает Костю Коровина, верного друга, злой судьбой оторванного от родины. Рассказывает о том, как часто ему привозят вещи, которые он вынужден признать за подделки под Коровина. Особенно много разных «Вечерних Парижей», порою лишенных смысла, совсем чуждых острому восприятию увиденного, присущему Коровину. Михаил Васильевич вспоминает, как в начале революции приходилось ради хлеба насущного писать и творить «этюдики». Ведь пенсия ему была назначена в 53 рубля, потом повысили до 150, и только с прошлого года он получил должное ему обеспечение. Сам никуда не обращался: «Просто очередь до меня дошла».

[belkafoto.livejournal.com]

Я спросила, почему так странно живет Виктор Дмитриевич Замирайло. Ни с кем не

видится, работы свои прячет. «Вы его знаете? И каким он вам кажется?» — «Очень таинственным и немного даже пугающим». На эти мои слова Нестеров засмеялся каким-то молодым и светлым смехом. «Он всегда изображал никем не понятого гения. Оригинальничал во всем. Был около всех нас, и все мы — Врубель, Серов, Коровин и я — должны были от себя его отстранять, не допускать в свои мастерские. А то еще не кончишь полотно, а он уже подделает, подпишет нашим именем и продаст втрое дороже, чем мы можем за свои полотна выручить. Чудак, ведь и своим дарованием бог не обидел, а норовил иногда прожить за счет чужой известности. Но какая же в этом радость?»

Мы уже так долго пребывали у Нестеровых, что я боялась, не утомили ли мы их. А тут

еще пришли племянники Николая Адриановича Прахова. Заговорили о нем. Мы с Гардиным бывали у Праховых в Киеве и очень любили их дом. А потом собралась попрощаться, с сожалением думая о том, что произведений моего любимого художника Нестерова я так и не увидела. И вдруг, словно прочитав мои мысли, он говорит: «Ну, что же, я вам что-нибудь покажу. Не много, а так… Пройдите сюда».

Увел нас в соседнюю комнату. Большой потрет внучки поэта Тютчева. Старая женщина, в каждой черте лица усталость. Пейзаж и даль за окном — она сидит на веранде — хороши. Но нет в них нежности, прозрачности, такой певучей в прежних работах Нестерова. Два небольших этюда у стен монастыря. Замечательно остро передана трагичность лица и позы сидящей справа женщины. Потом триптих — розовая летящая в голубизне фигура

ангела. Эскиз к большой картине «Русь». «После которой, — сказал Нестеров, — мне не надо было уже ничего писать». На фоне озера, поднимающихся вокруг пашен, избушек и церкви — большая группа людей, устремившихся за идущим у левого края картины мальчиком с простым полевым цветком в руке. В толпе — сестра милосердия, ведущая слепого солдата времен войны 1914 года, священники, монахи, бабы и дамы, устремленный в порыве послушник. У всех напряженные, прислушивающиеся, чего-то ждущие лица, вера в то, что обязательно должно случиться. И все прикованы к мальчику. А он одинок, не замечает толпы, в нем своя особая жизнь. Сама картина никогда не выставлялась, хранится сейчас в подвалах Исторического музея. Готовил ее Нестеров для выставки в Лондоне, но началась революция, и в Англию картина не попала. Я смотрела и думала — не в таких вещах сила Нестерова, не нужны его таланту сложные, надуманные сюжеты и темы. Зачем показывать, как люди тянутся к красоте, — лучше дать это захватывающее душу прекрасное. Гардин восторгался то темой, то композицией. Нестеров о чем-то думал и заметно волновался. Затем решительно сказал: «Побудьте здесь в комнате, а я приготовлю, покажу еще. И тогда все». Выставил к нам из большой комнаты остававшихся в ней Праховых, закрыл дверь. Я с грустью искала в окружавших меня картинах любимого художника и думала, что не увижу его. Но вот Михаил Васильевич позвал нас. Когда мы вошли, он еще переставлял мольберт и сердился на свет, ложившийся не так, как хотелось. «Это нельзя вечером смотреть. Утром это выглядит лучше… Не совсем плохо». Отошел.

[belkafoto.livejournal.com]

Увиденное так взволновало меня, что я растерялась... Ранняя весна. Только что оттаявшая, еще темная, холодная, неживая вода. Выбились первые, удивительные цветы. Высокие березки покрылись зеленой вуалью. Весна еще только коснулась лесной опушки, и она не успела согреться. Не то бежит, не то пританцовывает полный весенней радостью пастушок… Передо мною вдруг ожили вечера моей юности, когда я так же, как этот мальчик, ждала от подошедшей весны чуда новых переживаний, и каждая новая весна, казалось, приближала к тому, что по наивности считаешь настоящей жизнью. Минула пора девичьих грез, и я постепенно поняла, что весна — это только смена года, что вся жизнь человека — это только смена поколений. Круг большой и круг поменьше. Обегаешь его, торопясь, не замечая, что он круг, что до горизонта не добежишь. По сторонам не оглядываешься, как лошадь в шорах. Все вперед, вперед, от класса к классу, от курса к курсу. Давно я поняла, что от каждого наступившего дня надо брать в себя только светлое. Давно ли стало мне ясно страшное слово «неизбежность»?

Все эти мысли нахлынули на меня с картины Нестерова. Хотела сдержаться. Не слушать, не чувствовать того, чем звучала во мне эта весна, но не смогла. Задергались губы, и я расплакалась. Нестеров растерялся. Глаза у него стали какие-то беззащитные и очень добрые. Он ласково и осторожно обнял меня за плечи и увел в другую комнату. Все сделали вид, что не замечают меня, а я отвернулась и изо всех сил старалась собрать себя в комок. Гардин смеялся надо мной, хотя и ему «Весна» показалась прекрасной. А я как будто мгновение прожила другой, уже далекой жизнью.

Нестеров снова позвал нас. На мольберте стояла картина, полная русского простора.

Пашня и пахарь. Простая трогательная лошаденка с белой гривой и длинным хвостом. Сейчас мне кажется, что Нестеров нарочно поставил передо мной эту спокойную даль. Он сам был растревожен моими слезами, все глядел на меня и ждал, когда я совсем успокоюсь. Затем мы снова вышли из комнаты, а потом вернулись к новому полотну… Взволнованный ветром лес. Среди темной зелени одетые в кружева из золота и меди тонкие ветви мятущихся берез. И небо неспокойное, в изорванных облаках. Высокий и стройный слепой монах поднял скрипку и устремил вверх смычок. Казалось, что ее мелодию рождает сама природа, слившаяся с ней воедино в какой-то непостижимой симфонии звуков и образов.

Эта картина захватила Гардина. В восхищении он долго вглядывался в нее. «Весна» («Лель», как назвал ее Нестеров) и слепой монах навсегда врезались в мою память. Полностью прийти в себя я уже не смогла. Гардин смотрел еще фотографию нашей картины «Тишина», говорил о чем-то…

Прощались мы как старые друзья. Казалось, Михаил Васильевич все еще всматривается в мое лицо, а я была счастлива, что видела чудесного человека и большого художника, что знаю, какие вдохновенные картины писал он еще недавно. Ему 79 лет. Он часто говорит о близкой смерти, но жить хочет. И мне хотелось верить, что он еще создаст много светлых прекрасных творений.

https://prozhito.org/notes?date=%221939-01-01%22&diaries=%5B2321%5D

[belkafoto.livejournal.com]

В 1938 году Михаил Нестеров был арестован и провёл две недели в Бутырской тюрьме. Его зять, юрист Виктор Шретер, был обвинён в шпионаже, а затем расстрелян. Дочь художника Ольга Михайловна была отправлена в лагерь в Джамбул, откуда вернулась инвалидом в 1941[10].

Нестеров скончался от инсульта на 81-м году жизни в Москве в Боткинской больнице 18 октября 1942 года. До последнего дня жизни он держал в руках палитру и кисть и рисовал

[belkafoto.livejournal.com]

29 апреля. Алма-Ата. Гостиница «Дом делегатов», номер 4. Всю дорогу нас смешили суслики. При шуме поезда они выскочат из своих нор, встанут во весь рост и стоят как вкопанные. Великое их множество. В Туркестане стало нам жарковато. Я открыла окно и все глядела на проходящие дали. Одни из спутников рассказывал нам о Берлине, где только что был, о Дюссельдорфе, где он работал, пока этот город не был до основания разрушен английскими бомбами. Рассказывал, как на банкете в советском полпредстве немецкие генералы жадно ели и потихоньку прятали в карманы бутерброды и пирожки. В Германии — голод. И все-таки немцы уже принудили к сдаче Югославию и разбили Чехию.

В степях видела я черепах, ящериц, очаровательных голубых сизоворонок, удодов и мощных ястребов. На шестой день пути, усталые, мы уже с нетерпением ждали Алма-Ату.

Я мельком, чтобы не растрогаться, взглядывала на Глеба. То страшное испуганное, что меня так больно ударило в душу, когда я с ним увиделась на свидании в тюрьме, не исчезло. Он боится людей и ждет от каждого зла. Он чувствует себя беззащитным и обнаженным среди людей. Полтора года тюрьмы с ее унижением, издевательством, ужасом, незаслуженное обвинение для Глеба с его нервностью, пессимизмом и отсутствием воли к жизни пройти даром не могли. Только годы хорошей жизни в семье около сильного человека могли бы его вылечить. А здесь он один. Главный инженер большого строительства. Он целые дни в работе, в напряженной борьбе с людской ленью, завистью, просто подлостью. Два месяца он сидит на одной пшенной каше — на стройку ничего не привозят, и наладить хотя бы оплаченную заботу о себе Глеб не умеет. Если бы с ним была хорошая женщина! Или мама не была такой беспомощной и старой. Постараюсь, что могу, устроить ему.

Гостиница очень чистая, большая, красивая, но уборная — за три версты. Душ и ванна в подвале и работают один раз в неделю. Повел нас Глеб в лучший ресторан-кафе «Ала-Тау». Вход по крутой деревянной лестнице, но зал приличный. Правда, столы без скатертей, зато кресла очень уютные. Еда скверная. Вечером мы пили втроем чай с куличом и говорили. Нарком, Глебин начальник, тронутый его самозабвенной работой, обещает по окончании стройки хлопотать о его реабилитации. Дай-то Бог!

Рассказывали мне интересную историю. Сын Максима Горького Алексей, живший с ним на Капри, женился на очаровательной блондинке-итальянке. Горький за год до смерти вызвал их к себе, желая видеть и сына, и внука. А тотчас после смерти «Максимыча» сын его был арестован и не то расстрелян, не то сослан на вечное поселение без права переписки, а невестка с новым внуком во чреве посажена. Сидела она год. В тюрьме родила дочку и с нею по этапу была прислана в Алма-Ату. Через несколько месяцев первая жена Горького приехала и взяла от нее ребенка. После итальянка получила извещение о свободе. Поехала в Москву узнавать о муже. А через неделю снова была арестована и снова по этапу вернулась сюда. Оказывается, извещение о свободе было ошибочным. Сейчас ей ссылку сюда заменили ссылкой в Кашин, на родину к мужу. Там она и проживает с детьми, оплакивая мужа и Италию. Какая странная судьба! А на одной из степных станций, состоящей из десятка ободранных домишек и окруженной зыбучими песками, к нашему проводнику подошла европейская, хоть и грязно одетая женщина. После он мне сказал, что это вдова какого-то эстонского генерала, сосланного в Казахстан после присоединения к нам Эстонии. В один из рейсов она выпросила у проводника сахар, и вот теперь каждый раз встречает поезд, надеясь увидеть своего благодетеля. Год тому назад она и не слышала такого слова «Казахстан». Людские пути страшно изменились в ХХ веке. И однообразие из них исчезло.

[belkafoto.livejournal.com]

Я хочу ехать, потому что неспокойна за дом и маму.

Гитлер зачем-то высадил в Финляндию 12 тысяч войск. Зря он ничего не делает. А с Англией, по-видимому, кончает. Поднял против нее Ирак. Продолжает бомбить, изгнал из Греции, добивает в Африке. Кто у него на очереди — неизвестно. Но в такое странное время лучше быть дома.

23 июня. Вчера в полдень я принимала солнечную ванну на башне в Татьянине. Вдруг слышу, Кирюшка и Леша Вакс кричат: «Война с Германией». Подумала — болтают. А через час сама услышала по радио, что еще ночью Гитлер начал бомбить Киев, Севастополь, Житомир, Каунас и другие города. Есть убитые. Слушаем с Гардиным, и ужас в душе — конец существованию. У меня ни гроша в кармане — все на сберегательной книжке. А завтра надо давать деньги маме на расходы и т.д. Побежали и полетели в город. В кассе — битком, люди закладывают, продают займы, снимают сбережения. Выстояла я пять часов и сняла три тысячи. На первое время хватит. Придется дрожать над каждым рублем. Сумею ли?

Вечером было объявлено на военное положение чуть не пол-России: Москва, Воронеж, Киев, Ленинград, Архангельск, Мурманск, Орел, Выборг, Минск, Прибалтика, Молдавия и все, что к ним прилегает. Власть передана военному командованию. Введено трудовое подчинение Главному штабу. Полная мобилизация. Затемнение (сейчас белые ночи!). Я ненавижу немцев, ненавидела всю жизнь. Неужто увижу их? С двух до двух с половиной ночи были слышны взрывы. Разрывы бомб. Сейчас передают по радио, что ночью на наши города были налеты. Думаю, что против Гитлера так много стран, что он не справится. Гардина вызвали на кинофабрику. Он встревожен и утомлен. Страх у нас только перед нищетой, конечно, личный, но больно за наших бойцов, за наших соотечественников.

[belkafoto.livejournal.com]

17 августа. Татьянино. Вчера Гардина вызвали телеграммой в Ленфильм. Оказывается, началась эвакуация фабрики в Алма-Ату. Первая партия — в ней предложили быть и Гардину — выезжает 19-го. Владимир Ростиславович отказался и за себя, и за меня. Просил вычеркнуть из списка. Мотивирует отказ болезнью сердца, при которой дорога и жизнь в душном климате Казахстана невозможны для нас обоих. Сейчас поехал за расчетом. Не знаю, оставят ли его в покое или будут насильно эвакуировать. Тогда надо прятаться или кончать жизнь. Без своих вещей мы будем в полной зависимости от хозяев фабрики, ненавидящих нас за нашу с Гардиным гордость — мы не хотим этого. Русских в Ленфильме почти нет. Как бегут из Ленинграда киношники! Пользовались всеми благами, всей полнотой власти и при первой опасности бросают обобранный ими город. Он страшен. Забивают досками окна магазинов. Закладывают песочными мешками подвалы. У нас на станции стоят два поездных состава. Неужто будет и отсюда принудительная эвакуация? Сумеем ли мы умереть, если нельзя будет избежать ее?

Получила письмо от дорогого Михаила Васильевича Нестерова. Пишет, что кончил портрет Щусева. Из Москвы уезжать не будет. Благодарит за мои послания. Как я жалею, что не могу повидать его, посмотреть еще раз его картины. Музеи вывезли — никогда и не увидишь любимых своих картин.

[belkafoto.livejournal.com]

30 августа. Суббота. Татьянино. Запретили выезд из Лисьего Носа (и с других станций) и въезд в Ленинград без особых пропусков, выдаваемых с большим трудом. Вышел приказ о выселении по месту постоянного жительства всех временно прописанных жильцов. Так что владельцам дач, имеющим квартиры в городе, надо оставить свои дачи на разграбление.

Вчера Владимир Ростиславович, болевший несколько дней простудой, выехал в город хлопотать о разрешении остаться жить в своей же собственной даче. Мама достала разовый пропуск на поездку в город за карточками. Причем в сельсовете ее заподозрили в намерении везти продукты. Я осталась сторожить дом.

Из Выборга прибыла к нам масса беженцев, их расселят пока по ЖАКТовским домам и тем дачам, которые брошены владельцами. Конечно, если не хватит места каким-нибудь семьям комсостава, то пойдут и к нам.

Вчера большевики сдали немцам Днепропетровск (Екатеринослав). Зато ввели свои войска в Иран, где совместно с англичанами изгоняют немецких диверсантов. Оставлен русскими и Выборг. Ямбург (Кингисепп) продолжает переходить из рук в руки. Новгород взят немцами, появились они в Саблине, Чудове. По Гатчине бьют ураганным орудийным огнем — настолько сильным, что даже в неразрушенных домах сорваны окна и двери. Очень пострадал Гатчинский дворец.

Эшелоны с театрами стояли чуть не пять суток в Званке. Корчагиной-Александровской было приказано ехать и ее под руки ввели в вагон. Остались Мичурина, Нелидов, Горин-Горяйнов, Лешков, Студенцов. Из певцов — Андреев, Печковский, Преображенская, Атлантов, Вельтер, Кузнецова, Мигай. Не знаю, удалось ли проехать поездам Ленфильма.

Шостакович эвакуируется с кинофабрикой. Как не противно вступать в ряды беженцев ему — русскому человеку, сыну интеллигента? Да еще оставлять здесь мать! Весь мой интерес к нему пропал, как только я представила себе телячий вагон с узлами, детьми, горшками, престарелыми мамашами и еще более древними и согбенными местечковыми папашами, а среди них — инфантильное лицо Дмитрия Дмитриевича... Жалкое зрелище.

Я была третьего дня на кинофабрике, и мне стало стыдно за молодых, здоровенных мужчин, эвакуирующихся в Алма-Ату из города, в котором они последние годы ходили хозяевами-победителями. Козинцеву и Траубергу — по 35 лет, Лукину, Глотову, Гинзбургу, Эрмлеру — около сорока, как и Шостаковичу, почему они не на фронте? Не проливают по призыву их вождя кровь за Ленинград, принадлежавший им? Неужто история не оценит по справедливости поведение этих уже орденоносных «героев»?

[belkafoto.livejournal.com]

Если, благодаря безропотной и героической смерти бедных русских людей, благодаря помощи Америки и Англии большевики удержат власть, то кто, как не эти трусы-дезертиры будут кричать о «своей» победе, а палачи НКВД снова станут унижать и душить попавших в их лапы российских граждан?! Сейчас-то они присмирели, спрятали свою наглость, взывают к помощи народа и даже обратились к «демократическим силам мира» с призывом о спасении советских евреев от зверств Гитлера.

Бедным русским не к кому было обратиться за спасением от зверств большевиков, когда их угоняли в ссылку из деревень и городов, мучили в тюрьмах, концлагерях и всем Союзе, ставшим для них из России чужой страной. Мы, ведь, совершенно больные люди. Мы не уверены в своей безопасности. За двадцать четыре года большевизма мы сжились с возможностью беспричинного ареста любого из нас, отнятия от нас нажитого трудом имущества и с полной невозможностью высказывать свое мнение не только о действиях правительства, но даже об отдельных облеченных властью людях. Только когда эти люди по каким-либо причинам изгонялись из правящей клики, мы могли говорить об учиненных ими подлостях.

Нас — потомственную русскую интеллигенцию, по глупому своему добродушию подготовившую народ к принятию большевизма, — не уставали третировать, попрекать «шляпками», а дальше — пытать и мучить всякие садисты НКВД. Захватившие власть жестоко карали за любой, им показавшийся, признак антибольшевизма, причисляя к этому промелькнувшие в глазах намеки на антисемитизм. Куда бы мы ни пришли, всюду были властные начальники, научившиеся лишь одному: ненавидеть русского дворянина-интеллигента. Если раньше была глубокая пропасть между образованными и необразованными, то за годы революции она стала бездонной: раньше «простонародье» тянулось к культуре через интеллигента, и было благодарно, если его учили. А сейчас: получая знания от того же интеллигента, оно учится его презирать и даже ненавидеть. И при этом оно кичится своим происхождением «потомственного пролетария». Раньше люди, получая образование, делались интеллигентами, как Чехов. Теперь этого нет. Ведь, изучить профессию мало. Надо расширить свой кругозор и научиться привыкнуть жить, не стесняя окружающих тебя людей, отличать мелочи от главного, выработать свой взгляд на мир, свою оценку действительности — для того, чтобы стать не только специалистом, но и интеллигентным человеком. А повторять передовицы газет, речи казенных ораторов — все равно, что строить мосты, не умея их проектировать. Подчиняться же власти, не пытаясь даже отстаивать (тем более, властно отстаивая) свое мнение — это удел «быдла», только поднимающий его на более оплачиваемую ступень, но совершенно не дающий ему свободы мысли, без которой человек не может быть интеллигентом. Но разве мыслимо у нас что-нибудь другое? Признали большевики Иоанна Грозного (чтобы аналогию с нашим временем проводить с пользой для них) и Петра — значит: ни в печати, ни в открытой речи ни один человек не смеет охаять этих царей. Кончили нянчиться с Андре Жидом (не оценил их гостеприимства и назвал безличной их молодежь) — значит: никто не смей громко похвалить любую его книгу.

[belkafoto.livejournal.com]

1 сентября. Татьянино. Второй день глухая канонада. Говорят уже везде, что отдали Выборг.

Владимир Ростиславович в городском райсовете наслушался любезностей. Секретарша стучала по лбу и по столу, объясняя ему, что в Лисьем Носу уже стреляют и через три дня его эвакуируют. Но, уподобляясь Щукиной в «Беззащитном существе» Чехова, Гардин просил направить его туда, где он может получить пропуск. После долгих проверок его личности Гардин был допущен к коменданту города полковнику Денисову. Тот оказался добродушным солдатом и дал Владимиру Ростиславовичу пропуск на троих, высказав мнение, что в Лисьем Носу нам будет спокойнее: — Попадет бомба в дом — вы в лес уйдете. А здесь, в городе — куда? С тем Владимир Ростиславович и приехал...

Ленфильм выехать не успел, так как эвакуация прекращена. Уже пять дней, оказывается, прерваны все пути из Ленинграда. А сегодня к нам пригнали четыре тысячи беженцев из горящих Териокк. Там уже близко немцы. Так что сидим мы на узлах и не знаем, что делать. Фарфор зарыли в землю. Но, ведь, книги не зароешь и не унесешь — их больше трех тысяч. Собак и кошек не бросишь. Да и все Татьянино как-то страшно оставлять на разгром и сожжение. Оставаться — рисковать жизнью. Уезжать — так же... Не кидать же «Орел или решка», чтобы остановиться на одном решении? Сказала Гардину, и сейчас бросили три раза монету. Два раза вышло: оставаться, один раз: уезжать. Ночью было видно зарево.

[belkafoto.livejournal.com]

3 сентября. Татьянино. Осенние солнечные и голубые дни. Уже холодно, по утрам окна затуманиваются. Вставила вторые рамы, мамина и Кирюшина комнаты теперь тоже теплые.

Ося Вакс бросил своего эрделя Роба. Когда я увидела этого несчастного пса, спрятавшегося под веранду пустой дачи, мне стало жутко. Он был похож на несчастного, обиженного, одичавшего старичка. Меня и профессора Хмельницкого, бывшего со мною, не узнал. Кругом — красноармейцы. Вероятно, в него что-то бросали. А он, ведь, на цепи — убежать не может. Вечером я пошла и привела это чудище к себе. Немного трусила, когда подходила. С этим псом всегда дружил Кирюша, но сегодня его со мною не было. Подошла и вижу, что пес стал приходить в себя, вильнул своим куцым хвостиком. Тогда я приласкала и повела его. Сейчас он сидит у меня — веселый и ласковый. Гардин немного поворчал и успокоился.

С Териокками и Райволой вышла такая история: в них высадили или спустили десант в полторы тысячи финнов. Они перебили и сожгли все, что могли. Зарезали старика начальника станции Райвола. Но потом были не то отогнаны, не то — истреблены.

То же самое, только без зверств, проделали немецкие мотоциклисты, спущенные на парашютах в Любани и Колпине. Сейчас горят Ижорские заводы. До нас долетает канонада, взрывы — не разберешь, откуда.

В газетах объявлено о сдаче нами Ревеля (Таллина). А далше кратко: «Бои по всем фронтам». Так что все, что мы узнаем, сообщают очевидцы. Об истории с Териокками в газетах ни слова. От того — лишняя паника и полное недоверие газетам.

У нас расквартировали стрелковый полк для сопротивления возможным десантам. Многие удрали отсюда в страхе. Я же совсем его не испытываю. Сплю крепко. Но, конечно, полна тревоги за свою судьбу и судьбу своих близких. Да и то — временами. А так хорошая погода делает меня веселой и заставляет все забывать, вернее — дает возможность не думать ни о чем, кроме данной минуты.

Вещи все сложены. Гардин хочет и книги упаковать в ящики и зарыть в землю. В городе совсем плохо. Убавили норму на хлеб. Даже спички выдают по карточкам. Затаскали всех на разные работы и дежурства. С поездами было скверно. У нас шли без расписания и только до Тарасовки. Дальше были повреждены пути. Сейчас идут до Сестрорецка. Но их так мало и в составах не больше пяти вагонов, так что люди висят с подножек, едут на крышах, выдавли­вают окна — и то не могут поместиться. И так — на всех дорогах пригорода.

Начался жуткий грохот не то — орудий, не то — взрывов бомб в стороне Ленинграда. Продолжается он уже часа три. Говорят, что бомбили Кировский (Путиловский) завод.

У Владимира Ростиславовича все время сердечные припадки. Раздражается он невозможно. Каждое слово, противоречащее его желанию, встречает чуть не криком, стоит над душой у рабочего, копающего нам убежище, мерзнет, кашляет. А зовешь домой, советуешь лечь — начинается возмущение и разговоры о том, что его изводят.

Стоит ли, в конце концов, отдавать столько своих сил, так скупить свою жизнь ради человека, считающегося только со своими желаниями? В горе, в этой нашей напасти — я его не брошу. Но, когда мы от нее избавимся, и Гардин сможет хорошо устроить свою жизнь, думаю, я оставлю все благополучие и уйду куда-нибудь, где никто не станет от меня требовать благодарности, терпения, исполнения взятого на себя долга и так далее. Сил у меня больше нет выносить на себе чужие жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

6 сентября. Татьянино. Утром подали нам грузовик, нагрузили часть библиотеки, кушетку и екатерининскую канапе, ковры, сундук с гардеробом Владимира Ростиславовича. Он сам сел с шофером, Поля с грузчиками — наверх и покатили в Ленинград. Бои под Белоостровом. Вчера немцами были сброшены в Сестрорецк три бомбы. Целили, но неудачно, в вокзал. Стекла у нас тряслись от пальбы.

Лисий Нос превращен в военный лагерь. Во всех дачах — красноармейцы, по всем улицам — патрули. И жители очень напуганы этим: думали остаться в стороне от схватки, а с приходом бойцов пришла и война. Красноармейцы измучены и нерадостны. Кормят их плохо. Хлеб им сократили до 500 граммов в день, при малом приварке это голодно. Толки о нехватке и пуль, снарядов, пороха.

Комсостав одет щеголевато и в их столовой обеды сытные. Например, из базы их снабжают курами, свининой и лучшим маслом. Заведующий базой знаком с Владимиром Ростиславовичем и поэтому мы не только знаем о снабжении комсостава, но и сами смогли купить там трех кур.

Настроение у людей подавленное и растерянное. Сожжение финнами Териокк и Райволы, пожары в Белоострове и Парголове толкают наших лисьеносцев на помыслы об эвакуации в Ленинград. О нем слухи также жуткие. Рассказывают, что там минировали все военные объекты, мосты, многие улицы. Начался уже голод.

Мне не хочется уезжать. Я так не люблю толпу, а сейчас она ужасна своей паникой. Жить в доме, наполненном оголодавшими, измученными и озлобленно-завистливыми женщинами — что может быть страшнее? А здесь мы одни, кругом столько неба, леса, что в этом растворяются люди. Да и, не стиснутые домами, они проще и спокойней. И голосов их не слышно. А залпы — так они, ведь, будут и в Ленинграде.

Погода испортилась: то — ливни, то — просто дожди. Похолодало.

Если во время взятия немцами Ленинграда нас не будет в квартире, ее, конечно, разграбят. Но угадать и переехать вовремя в город — чрезвычайно трудно. В газетах только истерические выкрики: «Не отдадим Ленинград! Не отдадим Киев!»... А в каком положении наши войска, где прорывы, что взято немцами — неизвестно. Об этом не пишут ни слова. Мы, ведь, даже не знаем, что с Одессой, Кишиневом, наконец — Москвой! И потому так чудовищны слухи. Почему нас не информируют ясно и точно? От растерянности, неразберихи или от запрета печатать что-либо без цензуры Кремля? Все сведения о войне уже две недели ограничиваются одной строчкой: «Упорные бои на всех направлениях». После сообщения о сдаче Смоленска еще неделю печатали «Смоленское направление». Так оно стало, ведь, уже Вязьминским с того момента, как отдали немцам Смоленск. Не наступали же наши, а отходили на Восток.

В народе толки о том, что Англия предъявила Сталину требование для России свободной торговли, свободного труда, земли крестьянам и только в случае принятия этого ультиматума будут продолжать нам помогать. А то говорят, что это предлагает Америка и чуть ли не Германия! И, конечно, все русские (вернее, населяющие Россию люди) мечтают об освобождении от ига пришлых правителей.

Я не националистка, но считаю: если бы наша правящая верхушка даже не обладала своими скверными качествами, все же, в Грузии должны управлять грузины, в Казахстане — казахи, а в России — русские. А те, что прибыли из чужих краев, захватили власть и, пользуясь ею, мучили людей, должны поплатиться за это.

Мама остается пока со мною. Боится за мою жизнь. И, хоть считает, что в городе безопаснее и веселее, сидит здесь и даже не очень ноет. Как волнует меня судьба Киры! Ведь, именно в его возрасте началась и для меня война, голод, гибель близких.

Не знаю, вернется ли сегодня Владимир Ростиславович. Сердце его совсем неважно, сильный кашель и удручение такое, что он очень изменился. Думаю, что многие не смогут вынести это жуткое время. Многие усиленно крестят детей, не крещеных раньше из-за антирелигиозных воззрений, пропаганды и преследований. Одевают им образки и кресты, чтобы немцы не приняли их за евреев. Только не в крестах, думаю, дело. Многих может погубить не их нехристианство, а слава о делах после революции. О Троцком, Зиновьеве или Каменеве и вспоминать незачем, достаточно Кагановича с его сегодняшними подпевалами.

[belkafoto.livejournal.com]

7 сентября. Татьянино. Быть может, последний раз пишу я за своим старым письменным столом в дорогом моем Татьянине.

Всю ночь была жуткая стрельба. Глухо бахали бомбы. Несмотря на мрак и проливной дождь, гудели над крышей аэропланы. Сестрорецк обстреливают орудийным огнем немецких батарей. Их, в свою очередь, громят русские форты.

Владимир Ростиславович к вечеру становится совершенно больным от нервного ожидания катастрофы. Врачебной помощи здесь получить нельзя. И потому, наконец, мы решаем переехать в город, хотя мало радости в несчастном осажденном городе. Немцы обстреливают из тяжелых орудий Нарвскую заставу и Лиговку, где есть военные заводы.

Сейчас получила милое, искреннее письмо от Николая Михайловича, посланное им в час выхода в бой на подступах к Ленинграду. Значит, он уже третий раз перекидывается с одних позиций на другие. Жаль мне славного своего приятеля и всею душой желаю ему быть невредимым. Достаточно помучила его жизнь.

День сегодня странный. То черные тучи, льют потоки дождя, то — солнце и яркое голубое небо отражаются в каплях, висящих на отмытой зелени веток.

Ночью я молилась о том, чтобы дожить без горя до следующего дня и уехать в город. А сейчас снова дом сотрясается от выстрелов. Но Гардину поручились, что три дня в Лисьем Носу ничего страшного не будет, и мы остаемся еще на день. И снова передо мною бессонная ночь.

Тащим в яму большой ящик, который наполняем книгами. Ведь, много данных, что сожгут наше дорогое Татьянино. Так хоть книги останутся целы, если, конечно, их не отроют и не возьмут соседи.

Из Сестрорецка, после сегодняшнего орудийного обстрела, бежали чуть не все жители. Большинство поселилось в Разливе, поближе к своим домам, из которых бежали в чем были в постелях. Если бы я была одна или с Кирой, и не была бы связана с мамой и Гардиным, во мне нуждающимися, я ни за что не уехала бы отсюда. Простор леса, неба, залива спасает меня от жути, давящей русский народ. А сколько надо красоты, чтобы отогнать мысли о возможном разрушении чудесного нашего Петербурга?

[belkafoto.livejournal.com]

8 сентября. Татьянино. Вчера вечером пролетели над нами чужие самолеты. Сбросили где-то близко (мне кажется в форту) бомбы, пострекотали пулеметами, а потом начал палить Кронштадт. Дача содрогалась от его выстрелов. Заснула я к утру. Поднялась рано — ждали автомобиль. Но его все не было. Поля пошла узнать, почему, но вернулась не с ответом, а с ужасной историей.

В доме рядом с нами недели две назад поселились семьи, не то — военных, не то — агентов НКВД, приехавшие из Горской. Одну из жен я видела вчера и заговорила с ней о наших общих тревогах. Она несла домой отрез сукна. Уверяла меня, что здесь безопаснее, чем в городе. И вот: сегодняшней ночью три женщины были зверски зарезаны. Сейчас вокруг нас часовые.

Вчера вечером Треф дико лаял, я послала Полю посмотреть: отчего? Она заперла калитку, но собака не унималась. А утром наша калитка снова оказалась открытой.

Чем вызвано это убийство? Кто толкует, что жены поплатились за мужей из НКВД, кто подозревает грабеж. Поля и Тася, конечно, взволнованы. Я сказала им, чтобы все оставшиеся после нашего отъезда в случае нападения на дачу убегали к соседям, не спасая никого, кроме себя. Если не придет машина, мы поедем с мелочью в поезде, а тяжести увезут и без нас.

Говорят, что на Староневском от бомб развалилось два пятиэтажных дома. Весьма возможно, что в городе будет страшнее, чем здесь, и мы через несколько дней вернемся в Татьянино. Но жутко, когда черными ночами кругом рвутся снаряды, бродят неведомые люди, может быть — поджигатели, и некого позвать на помощь. Военные все ушли от нас, милиции почти нет. Только на вокзале ее и видно. Но что ждет в городе — худшее или лучшее? А, будь, что будет!

[belkafoto.livejournal.com]

10 сентября. Татьянино. Вероятно все мои дневники, писанные с 1921 года по 8 сентября этого года, пропадут. А сколько страниц заполню я здесь, Бог ведает. И что это будут за страницы, не знаю.

Начинаю я свой новый седьмой дневник в таком состоянии душевной боли, какого еще не испытывала. А что ждет впереди? Предела ужаса и страданий в нашем мире НЕТ. Будет ли когда-нибудь человечество, не то, чтобы счастливо, нет, но хоть просто осмысленно и нормально, как звери, уничтожающие себе подобных только при необходимости и только своими личными силами? Вот что я пережила и переживаю:

Восьмого сентября поездом 18.18 я, мама и Владимир Ростиславович, распростившись с Татьянино, выехали в город. Решили, что там спокойнее. Нет опасности от бандитов, от финского десанта и связанных с ним убийств и пожаров, словом — на людях, за толстыми стенами не так страшно. Я не хотела уезжать, но Владимир Ростиславович так нервничал при каждой сильной стрельбе, мама так была убеждена в безумии оставаться здесь, что я устала выносить их настроения и не только согласилась, но торопила: раз ехать, то ехать скорее к людям, за толстые стены.

И вот мы поехали. В поезде, против обыкновения, было совсем мало народа. У Новой Деревни встретили эшелон карелов. Над Ладогой шел воздушный бой и гремели зенитки. Мама и Владимир Ростиславович перебегали от окна к окну, звали меня, но я не двинулась с места. Любоваться зрелищем человеческой смерти я не могу.

Подъехали к платформе города. Милиционеры встретили нас криками: «В убежище, в убежище, нечего оглядываться!». Убежища в вокзале нет. Надо полкилометра бежать к парадным большого дома. И нам хватило времени на то, чтобы оглянуться. Над городом, за Невой стояло плотное, громадное облако, ближе к земле окрашенное в розово-оранжевый цвет. Оно медленно росло вверх и вширь, клубясь, меняя оттенки и форму. Долго стояли мы в подъезде. Какой-то молодой рабочий рассказывал, как накануне немцы разбомбили Шлиссельбург и Дубровку. Говорили, что в толпы выбежавших из домов людей они не стреляли. Когда мы вышли, дождавшись, наконец, отбоя тревоги, уже темнело и покрасневшее облако стало еще страшнее.

— Горит «Электросила» и верфь, — сказал какой-то прохожий.

Улицы были переполнены людьми — все пригороды сбежались сюда, масса военных в повозках, в автомобилях, пешком. На остановке такая тьма народа, что попасть в трамвай мне показалось невозможным. Я пошла пешком, оставив маму и Владимира Ростиславовича и забрав рабочего, везшего наши вещи. Квартира встретила меня полным мраком, воющим Милым и отекшей Дашей [Милый — любимая такса Гардина — Прим. ред.]. Затемнение она не сделала, и мне тотчас пришлось схватить стремянку и начать приколачивать к окнам тряпки. Дошла мама. Она, как обычно, повздорила с Владимиром Ростиславовичем и бросила его с багажом, через несколько минут прибыл и Гардин. Я уже успела приготовить ему постель и заменить лампу. Так что мы смогли напиться чаю и через час улеглись спать.

— Здесь все же спокойнее — сказал, укладываясь, В.Р.

Я, услышав, что завыла сирена, поспешила выключить радио, чтобы он ее не услышал. Но не прошло и двух-трех минут, как раздался резкий взрыв. За ним — другой.

— Танечка, иди ко мне! — закричал Владимир Ростиславович.

[belkafoto.livejournal.com]

Взрывы не прекращались и становились ярче. Меня начало не то, чтобы трясти, а дергать. Захотелось спрятаться куда-нибудь с головой.

— Зажги свет, я не могу в темноте — просил Владимир Ростиславович.

А мне казалось, что только и спасение, если будет полная темнота. Я все же зажгла лампу и сказала Володе, что надо одеться. Наспех мы набросили на себя, что могли, я захватила деньги. Даша причитала. А взрывы делались все жутче и слышалось какое-то визжащее шипение, после которого разливались волны грома. Становилось так страшно, что Владимир Ростиславович решил идти вниз, в парадную, где — по его словам — было безопаснее.

И вот, прижавшись друг к другу, мы сидим на холодных ступеньках лестницы, а в открытые окна видны то спиральные пролеты ракет, то вспышки зениток. И разрывы все ближе. Я окаменела. Мне казалось, что молча, открыв напряженно глаза и ожидая смерть, будет легче ее встретить. А глубоко в душе надежда шептала: «И задержать». Несколько раз мы думали, что бомба попала в наш дом. Завизжал Милка, и я испугалась, что «кто-то» услышит его. Не давала говорить Володе, останавливала Дашу. И все ждала. Прибежал дежурный. Сказал, что близко пожар. И что все равно, где нам быть: на лестнице или в своих постелях. Опасность одинакова. Мы решили сходить одеться потеплее и взять подушки, чтобы не было так холодно сидеть. В квартире нам показалось жутче и мы снова спустились, втайне думая, что не стоит изменять места, на которых нас до сих пор щадила смерть.

Часа через два послышался отбой воздушной тревоги и я впервые поняла, какою радостью она может звучать. Позвонила мама. Жиличка сказала, что у них все прошло благополучно. Не раздеваясь, легли в постели и, к моему полному изумлению, Владимир Ростиславович тотчас заснул. А я, открыв глаза, напряж­енно слушала «чекание» радио, молясь, чтобы не раздалась сирена тревоги. И так до утра пролежала в состоянии пережитого ужаса. Он оставался во мне. Я молилась, обращаясь к папе — Богу моего детства, который вдруг снова стал мне близок и необходим. Я поняла, что смерть бывает разная и, что такая, как мечется вокруг нас, невыносимо кошмарна. И что, если бы у меня был под рукой револьвер или яд, я умерла бы, чтобы не ожидать ее.

Утром мы узнали, что вокруг нас разрушено девять домов: три на Чайковского, два на Фурштатской, два на Шпалерной и два на Кирочной. Разрушенные этажи смолоты в пыль, в которой не видно следов былой обстановки.

В 9 утра снова завыли сирены, я отсиживалась в ванной, завернувшись в одеяло и прижавшись к стене. Состояние мое было ужасно. Есть и пить я не могла. И только твердила о том, чтобы как-нибудь вернуться в Татьянино, к небу, соснам и безлюдью. Несколько раз по телефону пыталась достать машину. Пришла мама. Она легче перенесла ночь. От них все было дальше: бросали бомбы только около нас и у Финляндского вокзала. Я звала ее ехать из города со мною, она не захотела.

[belkafoto.livejournal.com]

Около трех мы вышли на улицу, но оказалось, что только что кончившаяся тревога началась снова. У нашего подъезда стояла военная машина, я упросила шофера и сидевшего в ней капитана отвезти нас хоть на вокзал. Если не пойдет поезд, я решила идти пешком, ночевать хоть в лесу, только бы не оставаться здесь. Поцеловала маму и оставила ее в слезах, крестившую нас с Гардиным вслед мелкими и частыми движениями руки.

Около вокзала мы увидели разрушенный дом. Прошли под ворота и остались дожидаться конца тревоги во дворе громадного дома, не имевшего ни одного целого стекла. Я боялась позволить себе поверить, что доеду в Татьянино. Останавливала Владимира Ростиславовича, когда он заговаривал о будущем: «Сглазишь, не искушай судьбу».

Когда мы сидели в полупустом поезде, началась седьмая тревога. Немецкие самолеты кружились над самым вокзалом. Я заметалась, кое-кто из пассажиров ушел из вагона. Но убежище было дальше и большинство осталось. Гардин читал газету. Взрыва ни одного не было.

За Новой Деревней мы долго стояли в поле — чинили путь. Мне стало уже легче, несмотря на то, что над нами все еще были немецкие самолеты. Но зато и наши поднимались с находящегося рядом аэродрома.

Когда мы сошли с поезда, в Лисьем Носу еще была тревога. Но я начала приходить в себя, словно тяжелая завеса, окружавшая меня, рассеивалась. Дала маме телеграмму, что доехала и умоляю ее завтра же выезжать ко мне. Хотела расцеловать деревья и небо, не грозившее мне ужасом. И каким родным другом встретило меня Татьянино! Даже не верилось, что я только накануне покинула его.

С 11 ночи над нами зазвенели фашистские эскадрильи. Начал громыхать Кронштадт, лопаться снаряды зениток. Провизжала бомба. Было страшно, и Гардин сидел около меня, держась за мою ногу и уверяя, что так спокойнее. А меня утешала мысль, что мы — не цель налета, а случайная бомба принесет в нашем хрупком доме моментальную смерть. Ужаса чужих смертей я не услышу, потому что кругом никого нет. Погасив свет, мы сидели тихие, как мыши. А после заснули и до утра спали спокойно.

Налет на Ленинград был тяжелый. Пострадали все районы, кроме центрального. Разбита Нижегородская тюрьма, завод «Треугольник» и многое другое.

Сейчас приехала мама, а Владимир Ростиславович уехал на военном грузовике в город за вещами. Бомбят и днем. Сейчас уже семь часов, у меня болит сердце, и плакать хочется, так я боюсь за него. Но ужаса такого, как был у меня в городе, я не чувствую, хотя весь день над нами немецкие самолеты и гремят залпы.

Говорят, что Гитлер сбросил листовки: «Граждане, возьмите провизии и уходите на десять дней в пригороды — лучше вдоль финского берега. Эти дни я буду добивать город». Суждено если нам погибнуть — что ж делать? Я буду бороться с собой, чтобы привыкнуть выносить опасность спокойнее. Но жить мне хочется. Отдохнуть от всего, почувствовать, если не радость, то хоть покой жизни — как я хотела бы.

А сейчас снова бьют где-то землю взрывы, и я тревожусь за своего друга Гардина — такого беспокойного, неустрашимого человека. Какое горе любить в наше время!

Владимир Ростиславович приехал и привез работы Нестерова, Семирадского и других.

Без Бога пережить наши дни немыслимо, не хватит сил чувствовать себя одной, без возможности молить у кого-то защиты. Счастье, что вера никогда не умирала в моей душе и так окрепла теперь. Я не говорю, как в детстве: «Боже, сделай так — и я буду такой-то». Я просто думаю? «Ты существуешь. Не бросай меня, если можешь».

[belkafoto.livejournal.com]

11 сентября. Татьянино. Всю ночь бомбили Ленинград и Кронштадт. Продолжают и сейчас. От залпов орудий дача скрипит и шатается. Хлопают двери. Неумолимо сверлят небо немецкие самолеты. Спать невозможно. Шум от падения снарядных осколков я приняла за ружейные выстрелы и решила, что высадился десант. Оделась, подошла к окну. Было серебристо-светло от большой луны и ярко горевших звезд. Словно в другой какой-то мир я выглянула из комнаты, где с сердцебиениями лежала в постели, прислушиваясь к разрушительному гулу. Он не прошел и сейчас — в 11 часов солнечного чистого дня.

Шумы как-то мечутся в пространстве и не понять, где они возникают, где гаснут. Конечно, жутко мне очень. Но сравнить с сумасшедшим ужасом, охватившим меня в городе, нельзя. Может быть, если нас будут бомбить, я снова рехнусь и сильнее, чем в ночь с восьмого не девятое. И сейчас я не сплю, не могу есть, чувствую себя испуганным, несчастным, но все же — психически здоровым человеком. Жаль, что у нас так и не закончено убежище. Неужто весь день не будет промежутка в грохоте орудий, бомб и всего, что разрушает жизнь?

Володя привез мне мои дневники и, если я завтра встану, то уложу их в ящик и зарою в нашем убежище. В нем нет воды. Наверное, я простудилась, сидя на лестнице неодетой, и у меня температура и боли, так что я лежу. Грохот продолжается.

Все дачи вокруг нас заселили беженцами из Гатчины, Павловска, Шлиссельбурга и других местностей, уже обстреливаемых орудийным огнем немцев. Их самолеты не прекращают своих полетов над нами. А сейчас снова забахали зенитки. Неужто будет время, когда мы перестанем каждую минуту ждать гибели? Все, что было до войны, кажется таким далеким. А что будет после войны — несбыточными смелыми мечтами.