ротик, как ножичком прорезанный
Apr. 29th, 2021 05:08 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka1926
1 ноября.
Был у Мгеброва очередной вечер. Обычно я не хожу, противно видеть пьяных, а в этот раз мы еще кончали репетицию, когда пришел Славинский и привел с собой удивительного мальчика. Худенький, маленький, весь какой-то белый и движется, как деревянный Пиноккио.
Одет в черную бархатную блузу, а вокруг шеи — шелковый широкий шарф, завязанный бантом. Носик у него остренький, ротик, как ножичком прорезанный. Я, когда танцевала с ним и близко заглянула в его глаза — увидела в них напряженную мысль. Как будто в зрачках свитую спираль. И потому не очень удивилась, когда за роялем он ожил. Но то, что он играл, мне не понравилось. Я люблю нежную или могучую музыку, а он играл что-то разнобойное и непонятное.
На другой день мы с ним ходили слушать оперетту Славинского «Просперити». Это очень трудная штука. Актеры дергались, как в судорогах, декорации и костюмы Борисковича резали глаза меньше, чем уши, музыка то скрипучая, то гремучая, то визгливая и всегда злая, бездушная. Мальчик — его звали Митя Шостакович, со мной не согласен.
Он говорит, что надо слушать ритм, что в Америке живут люди именно в таких судорожных ритмах, что надо выскочить из плавности, искать новое. Мы спорили от угла Невского и Мойки, где шла оперетта, до моего дома, но Шостакович оказался таким упрямым, что, уходя, посмотрел на меня колючим взглядом и, еле разжав свои губы-лезвия, сухо выдавил: «Спасибо, прощайте». Жаль, что он рассердился на меня. Есть в нем что-то умное, и мне хотелось бы подружиться с ним. Мы почти одних лет. Отец у него тоже умер.
https://prozhito.org/notes?diaries=%5B2321%5D
Татьяна Булах-Гардина
9 сентября 1904 - 13 мая 1973
Актриса, поэтесса, мемуаристка. В апреле-мае 1941 г. была на гастролях в Казахстане. Жена Гардина В. Р.
1 ноября.
Был у Мгеброва очередной вечер. Обычно я не хожу, противно видеть пьяных, а в этот раз мы еще кончали репетицию, когда пришел Славинский и привел с собой удивительного мальчика. Худенький, маленький, весь какой-то белый и движется, как деревянный Пиноккио.
Одет в черную бархатную блузу, а вокруг шеи — шелковый широкий шарф, завязанный бантом. Носик у него остренький, ротик, как ножичком прорезанный. Я, когда танцевала с ним и близко заглянула в его глаза — увидела в них напряженную мысль. Как будто в зрачках свитую спираль. И потому не очень удивилась, когда за роялем он ожил. Но то, что он играл, мне не понравилось. Я люблю нежную или могучую музыку, а он играл что-то разнобойное и непонятное.
На другой день мы с ним ходили слушать оперетту Славинского «Просперити». Это очень трудная штука. Актеры дергались, как в судорогах, декорации и костюмы Борисковича резали глаза меньше, чем уши, музыка то скрипучая, то гремучая, то визгливая и всегда злая, бездушная. Мальчик — его звали Митя Шостакович, со мной не согласен.
Он говорит, что надо слушать ритм, что в Америке живут люди именно в таких судорожных ритмах, что надо выскочить из плавности, искать новое. Мы спорили от угла Невского и Мойки, где шла оперетта, до моего дома, но Шостакович оказался таким упрямым, что, уходя, посмотрел на меня колючим взглядом и, еле разжав свои губы-лезвия, сухо выдавил: «Спасибо, прощайте». Жаль, что он рассердился на меня. Есть в нем что-то умное, и мне хотелось бы подружиться с ним. Мы почти одних лет. Отец у него тоже умер.
https://prozhito.org/notes?diaries=%5B2321%5D
Татьяна Булах-Гардина
9 сентября 1904 - 13 мая 1973
Актриса, поэтесса, мемуаристка. В апреле-мае 1941 г. была на гастролях в Казахстане. Жена Гардина В. Р.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-04-30 08:17 pm (UTC)— Зажги свет, я не могу в темноте — просил Владимир Ростиславович.
А мне казалось, что только и спасение, если будет полная темнота. Я все же зажгла лампу и сказала Володе, что надо одеться. Наспех мы набросили на себя, что могли, я захватила деньги. Даша причитала. А взрывы делались все жутче и слышалось какое-то визжащее шипение, после которого разливались волны грома. Становилось так страшно, что Владимир Ростиславович решил идти вниз, в парадную, где — по его словам — было безопаснее.
И вот, прижавшись друг к другу, мы сидим на холодных ступеньках лестницы, а в открытые окна видны то спиральные пролеты ракет, то вспышки зениток. И разрывы все ближе. Я окаменела. Мне казалось, что молча, открыв напряженно глаза и ожидая смерть, будет легче ее встретить. А глубоко в душе надежда шептала: «И задержать». Несколько раз мы думали, что бомба попала в наш дом. Завизжал Милка, и я испугалась, что «кто-то» услышит его. Не давала говорить Володе, останавливала Дашу. И все ждала. Прибежал дежурный. Сказал, что близко пожар. И что все равно, где нам быть: на лестнице или в своих постелях. Опасность одинакова. Мы решили сходить одеться потеплее и взять подушки, чтобы не было так холодно сидеть. В квартире нам показалось жутче и мы снова спустились, втайне думая, что не стоит изменять места, на которых нас до сих пор щадила смерть.
Часа через два послышался отбой воздушной тревоги и я впервые поняла, какою радостью она может звучать. Позвонила мама. Жиличка сказала, что у них все прошло благополучно. Не раздеваясь, легли в постели и, к моему полному изумлению, Владимир Ростиславович тотчас заснул. А я, открыв глаза, напряженно слушала «чекание» радио, молясь, чтобы не раздалась сирена тревоги. И так до утра пролежала в состоянии пережитого ужаса. Он оставался во мне. Я молилась, обращаясь к папе — Богу моего детства, который вдруг снова стал мне близок и необходим. Я поняла, что смерть бывает разная и, что такая, как мечется вокруг нас, невыносимо кошмарна. И что, если бы у меня был под рукой револьвер или яд, я умерла бы, чтобы не ожидать ее.
Утром мы узнали, что вокруг нас разрушено девять домов: три на Чайковского, два на Фурштатской, два на Шпалерной и два на Кирочной. Разрушенные этажи смолоты в пыль, в которой не видно следов былой обстановки.
В 9 утра снова завыли сирены, я отсиживалась в ванной, завернувшись в одеяло и прижавшись к стене. Состояние мое было ужасно. Есть и пить я не могла. И только твердила о том, чтобы как-нибудь вернуться в Татьянино, к небу, соснам и безлюдью. Несколько раз по телефону пыталась достать машину. Пришла мама. Она легче перенесла ночь. От них все было дальше: бросали бомбы только около нас и у Финляндского вокзала. Я звала ее ехать из города со мною, она не захотела.