они не растворялись

[arbeka]

("а какая ещё страна говорит по-японски, не знаю" https://klausnick.livejournal.com/3371020.html
В растерянности, побежал к тете Вике.)

"В Японии ко второй половине XIX века наблюдалось сильное перенаселение, в результате с 1880-х годов японское правительство стало заключать договоры с мировыми правительствами о размещении иммигрантов[1]. Крупные японские общины возникли на Гавайских островах, западном побережье США, в Мексике и Перу. Однако уже с начала XX века в связи с ростом японского империализма, захватами Тайваня и Кореи, значительная часть японской миграции оказалась направленной в эти страны.

Первый договор о дружбе, торговле и мореплавании между Бразилией и Японией был подписан лишь 5 ноября 1895 года. Японо-бразильские отношения развивались медленно, поскольку республиканская Бразилия официально проводила политику «цивилизования» и «отбеливания», а в 1890 году был запрещён въезд лиц азиатского происхождения. Указом № 528 президент Деодору да Фонсека постановил, что въезд иммигрантов из Африки и Азии допускается только с разрешения Конгресса. Этот же указ поощрял миграцию европейцев. Однако законом № 97 от 1892 года китайские и японские иммигранты допускались в страну[2].

Предубеждение против азиатских иммигрантов было сильно в Бразилии: в западном мире XIX века азиаты считались низшей расой, вдобавок военно-политические успехи Японии породили миф о «Жёлтой угрозе». Японские поселенцы противоречили официально провозглашённой политике «отбеливания», а кроме того обычаи, религия и язык японцев препятствовали их ассимиляции[1]. Профессор социологии Франсиску Жозе ди Оливейра Виана, автор классического труда «Южное население Бразилии» (порт. Populações Meridionais do Brasil, 1918), сравнивал японцев с серой в химических растворах — они не растворялись.

Японцы живут также в США (1,2 млн чел.), главным образом в штате Калифорния и на Гавайских островах, в Бразилии (1,5 млн чел.), в Канаде (99 тыс. чел.) и других странах Америки, в Европе, Азии и Австралии.
125 900 000 чел.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Гарантий там никаких не было, но было чувство свободы невероятное. А когда с нуля удается создать тему, это просто сказка. И работа с людьми, разнообразными, из другого мира, плюс языки, плюс интересные ситуации, импровизация — это было совершенно сумасшедшее, классное время. Ну и деньги... я мог за один удачный день заработать больше, чем мои родители, оба, за месяц, со всеми их командировками.

У меня был дизайн спокойный и взвешенный :) "штраф уплатил уже утром", а как же иначе :) и зачем такси, когда электричка ходит?

Деньги у меня были, хоть миллионером я не был. У меня не было именно коммерческой хватки, чтобы стать реально богатым. Деньги делали или совсем грубым подходом, размашистым -- разбарахлять финнов на трассе, чендж мани ("подберезовики"), плюс совсем глубокая, блатная совковая мафия (девковод в "Прибалтийской", бармен в г-це Московская итп.) Тут в одиночку ничего не поднимешь, это темы серьезных мужиков были, а не для 13-16 летнего одиночки. Капитал, поддержка, сбыт, свои менты, свои люди там и сям. Или хитрые темы, не фарцовые, собственно говоря, а валютные, типа договориться с каким-нибудь чунга-чангой, чтобы приглашение сделал, бабки во внешторге под поездку поменять и не поехать никуда :) А в раннем послесовке уже чисто коммерция была, а в этом плане я совсем мелочь.

Скажем, когда я в 1989 году во Францию поехал, я мог поменять на франки 2000 рублей (т.е. мама могла, у меня паспорта не было еще, мне пришлось мать с собой брать!) -- и эти 2000 р у меня были. У меня и 4000 было, но меняли только на взрослых.

В Лунапарк еще нормально сходить :) В шестом классе я был мелким совсем новичком. Действовал в тайне от родителей даже -- пока меня не зажопили в Березке у "Прибалтийской", куда я по дури сам с инвалютой сунулся.

Мне как-то нужды не было на такси, если вспомнить. В школу, на Шевченко, на такси?! не знаю. Такси в совке — шашечки со счетчиком. Про машину у нас разговоров не было, мой отец до сих пор не водит. Он даже на веле не умеет, у него в юности не было вела, они в нищенстве жили; потом он решил, что это не для него, для более достойных и лучших. В 9 классе я, помню, купил "стенку" в гостиную, и нес значительную часть расходов семьи по жизни; в 10 классе я выплатил бабушкин "кооператив" за квартиру, например.

[belkafoto.livejournal.com]

Кстати, сама мысль, что у тебя может быть собственная, личная машина, совершенно не тривиальна для людей с нашим семейным нищенским бэкграундом. Я и в Германии только в 2003 или 2004 себе первую машину купил, если не в 2005, не помню.

Не знаю. Шмотье у меня было и западное, куртки, ботинки, свитера немецкие. Сумки фирменные были, в основном итальянские. При этом я мог носить отцовскую брезентовую ветровку с нашивками какого-то строяка типа "Пинега '73" В школе я курил исключительно Данхилл из "Березки", и кассетами нормальными снабжался там же. Из Франции привез, помню, мафон Грюндиг, видак из Германии притаранил. Но меня все это лично совсем не интересовало как таковое. Удобные были платные автобусы, когда появились, особенно от Ленинского пр-та, чтобы не ждать, но воздерживался в основном, т.к. Бросе и Серому дорого было. Что я любил, так это хорошо и в приличном месте пожрать, когда такие места стали появляться. А деньги нужны были про запас и "на квартиру".

1916

[belkafoto.livejournal.com]

Курить папиросы из красной бумаги очень приятно. По крайней мере двойная польза и куришь и губы можно накрасить и бесплатно.

1942

[belkafoto.livejournal.com]

Вот потерян навсегда самый дорогой человек — отец! Снова и снова наплывают воспоминания о Папе, каждый день, каждый час, каждую минуту. С Папой было хорошо, с ним мы были все вместе и в родном гнезде. Куда теперь нас разбросает судьба?

Так и сидели мы в окопе до тех пор, пока не погиб наш дорогой Папочка. Его убил немец-снайпер.

Помню, как полтора месяца тому назад, вечер 26 сентября был очень тихий, светила полная луна, ни ветерка, ни тучки, ни единственного выстрела. Пришел Папа и сказал: «А ну вылазьте все из окопа и подышите воздухом», а сам взял на руки свою любимицу Лиду, т. к. она меньше всех, ей 6 лет. Мы все расселись около него. В тот вечер Папа был почему-то такой задумчивый, казалось, что глаза его смотрели куда-то в одну точку, на Волгу, в них даже было видно отражение «золотой» лунной дорожки на воде. Папа говорил, что все мы уже большие (кроме Лиды), все ему станем помогать, что скоро погоним немцев и мы снова еще раз построим себе дом, выстроим его еще лучше и еще больше. Вспоминали, где кто побывал, Папа впервые улыбнулся за этот вечер и сказал, что я больше всех остальных уже побывала в других городах. Так приятно было сидеть рядом с Папой, с ним как-то не так страшна была война. Затем он проводил нас всех спать в окоп, а сам еще долго что-то делал сверху по устройству нашего окопа.

А 27 сентября рано утром Папа разбудил нас. На улице было так тихо, ярко светило сентябрьское солнце, вода блестела и, казалось, застыла на месте, как залитое стекло-зеркало, казалось, что все кончилось и нет больше войны.

Папа, как и всегда по утрам, приготовлялся идти развести костер, чтобы сварить манной каши. В это время прибежали два Вити и впервые нарушили эту мертвую тишину, перекинувшись несколькими короткими фразами. Витя и «Пачик» ушли. А Папа в это время открыл крышку окопа и крикнул соседу: «Шура, выходи, вы жив...» — на этом недосказанном слове и оборвалась его жизнь. Раздался выстрел, а скорее какой-то щелчок — и Папа стал медленно оседать на ступеньки окопа. Все это произошло в какой-то миг и было как далекий сон, я все слышала сквозь утреннюю дрему, а когда раздался щелчок-выстрел, я открыла глаза, и первое, что я увидела, — оседающего, беспомощного и всего в крови Папу. Мама стояла как завороженная в этот момент и смотрела на него, неспособная двинуться с места. Я подбежала к нему первая, т. к. сидела крайняя в окопе, рядом с Мамой. Но было уже поздно, Папа был мертв, хотя пульс и сердце еще бились, а кровь лилась «ключом» из его правого виска, я попробовала пальцем приостановить кровь, но мой палец легко прошел в это отверстие и кровь лилась, лилась, лилась...

Кричали мы все, и, видимо, на крик прибежал Витя, он стоял молча и смотрел широко открытыми глазами на Папу, по щекам его текли слезы, в это время его волосы чесали пули, видимо, того же снайпера, летели мимо ушей, плеча, а он все стоял и будто не замечал ничего вокруг себя. Я кричала ему: «Беги Витя, беги отсюда». Началась такая ужасная стрельба, но мы ее уже не слышали, крышка нашего окопа опустилась, оставив нам небольшое отверстие, и мы погрузились полностью в свое неутешное горе. Где был Витя? Что с ним, мы не знали, т. к. он остался там, наверху, а мы в окопе. Потом мы увидели, вернее, услышали голос «Пачика», он смотрел на Папу такими же удивленными глазами, как и Виктор, только спросил: «Что, разве убили дядю Мишу?», а сам ползал вокруг окопа, как кошка, и приговаривал: «Туже перевяжите его». Затем все смолкло и мы увидели опустившуюся к нам в окоп руку, с пальцев которой в окоп лилась алая кровь, были видны ноги, обутые в такие же ботинки, что и у Вити, и мы поняли, что на крышке лежит убитый — Виктор, горе наше удвоилось, и мы, кажется, потеряли рассудок.

Так мы и сидели, с мертвым Папой, без еды, воды и сна 2 дня. Много погибло людей в этот день, самый первый погиб наш Папа. Погибли наши соседи Вера и Евдокия Павловна Соснины. Здесь же, рядом с окопом, было много убитых бойцов.

[belkafoto.livejournal.com]

25 февраля. Вчера с Жильцовым провели эпидобследование дер. Синебрюхи: 180 человек местного населения, 150 беженцев. Живут по сараям и хлевам. Похожи на скелеты, спят на земле в грязи, завшивлены, повальная дизентерия. Половина людей обриты (после сыпного тифа). Только вчера собирала у одной бабки анамнез и наложили с Жильцовым на ее дом карантин, а сегодня она умерла. В сарае умер дед, и труп валяется в навозе. Хозяин дома, где мы пока поселились, строгает для себя гроб. В соседней деревне Малые Скрипки не лучше. Вошли в первый дом — и сразу два гроба с покойниками и пятеро детей: двое болеют (мальчик 5 лет и девочка 9 лет), а трое должны скоро заболеть. В доме напротив на печке колышется груда тряпья, из-под которой слышны стоны девочки, а у остывшей печки копошится мальчонка, совершенно высохший, бледный, окоченевшими ручонками пытается очистить скользкую черную картофелину. Эти двое сирот обречены на смерть. Кошмарнее, чем у Радищева.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B1467%5D

6 марта. Лев Николаевич не спал нормально уже 12 ночей, три дня не вылезал с передовой, совсем дошел. Он появился замерзший и усталый, сел за стол, взял ложку в рот и — бегом на улицу: все вырвало. В деревне зашел разговор о 8 марта, и одна женщина с двумя худенькими ребятишками сказала, что не забудет этот день до самой смерти — ровно 10 лет назад сгорела в доме ее четырехлетняя дочка — «первенькая». А теперь ей совсем пришлось уехать из родной деревни (она оказалась на передовой), и сегодня ей сообщили, что какие-то бойцы-сволочи вырыли из ямы ее картошку — последнее пропитание. А бойцы это сделали не потому, что они голодны, а на самогонку. И ведь не немцы, а свои.

[belkafoto.livejournal.com]

Помню, мы с Виталей «методичку» разработали: «проводить гостей» называлось. Мне лет 13 было. Тема работала очень хорошо. Нужно было оказаться в Пулково 2 к вылету группы качественных «друзей», с которыми было нормально проработано раньше. Предлог встретиться в аэропорту желательно было подготовить; договоренность передать письмо на Запад, например — самая элементарная тема. «Вокзал» был удивительно безопасным местом, хаос. А фишка была в том, что «фирма» ссыпала тебе рубли нерастраченные, их даже вывозить было запрещено, вроде. Ну и дополнительный шанс им отблагодарить тебя за фарцовые туруслуги, ну и просто выразить симпатию савэцкому такому интеллигентному пацану — кассеты, футболки... времена были — симпотную газовую зажигалку Bic, прозрачную такую, за 10 р продать можно было. Даже книжки, прочитанные в отпуске, ценным делом были.

[belkafoto.livejournal.com]

Вчера в крупных городах России прошли акции протеста. Реальная численность участников акций оказалась значительно ниже заявленных 500.000 на карте митинга показателей.

Свернуть
По версии Волкова, в Санкт-Петербурге должны были выйти 58,4 тыс. человек, а в Москве 120,6 тыс. человек. Очевидно, что реальное число протестующих оказалось в десятки раз меньше.

Что примечательно, численность участников митингов оказалась значительно ниже аналогичных акций, прошедших в январе. Это видно по числу задержанных - на акциях 23 января было задержано 3,3 тыс. человек, на акциях 21 апреля лишь 410 митингующих. Жаль потраченных денег впустую.

У меня ощущение, что организаторы работают на Кремль и специально организовал митинги в рабочие будни, чтобы окончательно провалить протест. А вы что думаете?

[belkafoto.livejournal.com]

То есть:
Да, предписание было выписано, но написано не из-за дискуссии на семинаре, а из-за того что студент дважды ругался и устраивал истерики в разговоре с деканом до этого, вплоть до вызова полиции, а также достал свою девушку до того, что ему выписали restrictive order - требование оставить её в покое. Собственно факультет этой девчонки в конце концов и добился того, чтобы его отстранили и изолировали из кампуса.

[belkafoto.livejournal.com]

Про школьника не знаю, но слышал историю про Японию. Приехал учиться туда молодой человек из Африки, впрочем, не важно, откуда он. Ну, пообжился (там тоже интересно, он какое-то время спал в шкафу и страдал от тесноты, не знал, что футон положено на пол стелить, а днем в шкаф убирать), попривык, завел знакомых. Стали его в гости звать. Ну вот нальют чайку, печенек предложат, все чин-чином, сидят, беседуют. Спустя время добавки предлагают. Он считал, что отказываться невежливо, соглашался. Хозяева странно переглядывались, потом еще предлагали, он снова соглашался, они опять переглядывались.
В общем, кто-то ему потом сказал, что когда добавки предлагают, это значит, что хозяева мягко намекают, что пора бы и закругляться, а гость должен вежливо, но настойчиво отказываться и уходить.

[belkafoto.livejournal.com]

— отказ от угощения рассматривается как оскорбление (при том, что блюдо может быть весьма специфическим).
- "тостующий/тостуемый пьет до дна". Вроде М. Влади вспоминала, когда они с Высоцким гостили в Грузии, за спиной у каждого из пары стоял человек, который "за них" выпивал вино после каждого тоста, т.к. хозяева понимали, что обычный человек не в состоянии столько вина выпить.
- в одних культурах принято оставлять немного пищи на тарелке (в знак того, что человек уже сыт), в других, наоборот, это считается оскорблением дома. Переворачивание пиалы в знак того, что напился чаю.
- читал, как один красный командир во время рейда на территорию Афганистана освободил женщин на рынке невест, красавицу, которую уже купил себе жирный богач, командир взял себе в жены. Первое время едва не уморил ее голодом, т.к. предлагал ей есть за одним столом, она не притрагивалась к пище, после чего он доедал всё сам (не пропадать ж е добру). А у них женщина ест только после того, как насытится мужчина. Только потом он понял свою ошибку. Был убит в бою, женщина эта пошла в науку, многого добилась, но повторно замуж не выходила.

[belkafoto.livejournal.com]

"реальному сексу осталось жить недолго", потому что сейчас другие запреты и "тайные удовольствия".

В 2021 году не стыдно рассказывать про оргии, стыдно признаться, что любишь БигМак. Не зазорно спросить про количество половых партнеров за раз, но нельзя спрашивать про размер зарплаты.

Когда актерам на интервью задают вопрос: "What's your guilty pleasure"? (какие у вас стыдные удовольствия) — они рассказывают, что сожрали кило мороженого с печеньками Чокопай и хихикают, краснея.
Дама, скорее, пришлет фотку с голой грудью, нежели фотку весов с сегодняшними показателями (лучше теми, что вечером).

Поэтому какой реальный секс? Люди уединившись и достав свою зарплату в 20 тыщ, покупают доширак и наслаждаются им, а не то, что вы подумали. :)

1946

[belkafoto.livejournal.com]

5 октября. Прошло 20 лет, как я не касалась, не писала в дневник. Кто знает, может пройдет еще столько, когда я соберусь написать следующую страницу. Желание писать возникает все чаще и чаще. Понятно дело к старости и одиночество тяготит все больше и больше. Но людям нашего времени, людям практики трудновато писать дневники. Писать, терять время, не лучше ли, не полезнее ли чулки поштопать, почитать или просто полежать, лениво покорно отдаваясь ходу течению мыслей. Тихо, за стенкой постукивает детская деревянная кровать-качалка и звучит тихая песня матери. Дома из семьи никого нет. Тоскливо, по женской слабости на глазах слезы.

Муж не любимый, но привычный, родной, хороший человек, но неудачник в жизни – пропал. Где он сейчас? Гниет в могиле, работает в лагерях, думает о нас, робчет на судьбу или смирился с ней. Не знаю. Хочу знать, очень хочу, но тараюсь о нем не думать. Это тяжело.

Прости, меня Угрюмыч, живли мертв ли ты. Прости, я мало думаю о тебе. Так легче. Не легко в жизни всем сейчас и мне тоже, вот и ищу пути по легче, без тяжелых дум.

Эх, уже слезы на глазах. Как хотелось бы сей поплакать, по выть по бабьи громко с надрывом. Ведь я ни разу еще досыта не плакала об Угрюмыче. Тоже роскошь, не могу позволить ее в своей суровой жизни.

1947

[belkafoto.livejournal.com]

Как дорого я бы дала за короткую, но искренную ласку, доброе слово, маленькое внимание.

Как тяжело мне бывает делать хотябы маленькие уступки своей гордости для завоевания этого внимания, но надежд так мало.

Ну какие могут быть надежды у пожилой, некрасивой, плохо одетой женщины! Но ведь я не прошу любви, нет я буду довольна просто дружеским вниманием. Неужели, неужели я и этого не заслужила!

Как тяжело! Хватит!!!

Хватит, хватит Ольга Ивановна! Не тоскуй, не горюй моя бедная женщина, жизнь все же хороша. Вот скоро весна, чудная весна с ее бодрящим запахом, искрящем теплым, ласковым солнцем, с далеким нежным голубым небом, с цветами нежными и прекрасными с теплым дыханием майских вечеров, нежными закатами за красавицей Камой, с темными короткими ночами и ранними бодрящими утрами, когда солнце забирается прямо в постель и будит ласковым и горячим поцелуем.

Ну как тосковать, как откроешь глаза, а комнаты все сказочно полны этим солцем, играющим светлыми радостными пятнами на чистых шторах, зеркале, любимом письменном столе, на постели сладко спящего сына Витьки на комоде, где стоит подарок от любимых твоих, благодарных тебе слушателей. И ты еще скажешь, что жизнь плоха!

Нет не скажу, люблю ее, люблю сильно и нежно, ценю все красивое в ней, а его так много и только об одном тоскую, что не всю ее полностью до дна исчерпать сама могу.

Вот пишу, и не довольна тем, что пишу, не то пишу, не так пишу. Кажется пишу не своими, чужими словами. Вот это чувство что мыслишь, думаешь, говоришь часто как то не сам, не своими, чужими словами и мыслями портит настроение.

.................
Нет мне грустно и очень грустно. Грустно от того, что я не верю этим людям, а как как хотела бы я им поверить в их искреннее желание найти во мне друга-женщину, товарища. Грустно от того, что когда я уже готова была поверить одному из них появились факты, грустные факты подтверждающие мои сомнения. В тот день когда я обещала притти и навестить одного из них, его не оказалось дома и я его встретила пьяненьким, жалким на улице с другой женщиной, с которой он был так нежен и с которой кажется бывает последнее время. Все это понятно, но зачем было говорить красивые фразы, которые против желания так согревали уже почти заледеневшее сердце. Как хорошо, что я не поверила до конца. Сейчас горько, а тогда это было бы невыносимо.

Вот сейчас и с другим. Но этому, мне кажется, можно верить еще меньше. Я верю что он сейчас искренен, но я вижу что его характер, его образ жизнии, его желания – это все таково, что его дружба со мной его не удовлетворит, не заполнит. Он любит шумную компанию молодых товарищей, а меня он не может взят с собой туда, а самое печальное, что может и без злобы, но они посмеются над его выбором и он в лучшем случае смолчит, в худшем посмеется с ними.

Любит ли он так жизнь, людей так как я, чтобы понять мою тоску, мою печаль что мало красоты и радости в нашей жизини, у наших людей и эту тоску это жажду ко всему прекрасному, красивому, чистому, возвышенному.

1946

[belkafoto.livejournal.com]

Я ненавижу быт, а он меня одолевает. Третьего дня жена протодьякона рассказывала мне об измене мужа.

— Какая обида самолюбию. Подумайте. Я на десять лет постарела с прошлого года. И подумайте: зачем это ему?

Далее женственным интимным полушепотом:

— Ведь мы сношения имели раз в год. И мне не нужно, и он слаб. И вот!

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B517%5D

Вера Фигнер в переписке жалуется на утомительное путешествие в течение 10 дней через пять государств домой в 1915 г., в первую Германскую войну. Попробовала бы теперь путешествовать в течение месяца куда-нибудь из Москвы на Кавказ.

Что же? Ехать к Тоне, доить коров, не пить чаю, пить молоко, ничего не читать и, в конце концов, получить наименование «лодырь». Перспективка.

Я мечтала о даме с библией в одной руке и со стаканом грога в другой, о диккенсовской даме-спасительнице. Черт побери! Приходится довольствоваться хитрой, уморительной, жалостливой и ехидной старухой, к[отор]ая величает всех курвами и б..., будучи таковой чуть ли не с младенческого возраста.

Тоня? Характер ужасный. Любила она меня до чертиков. Это верно. Всячески любила. Но ревность? Но визгливые ноты в голосе и вульгарные выражения? Общее недоброжелательство по отношению к людям. Измотанные нервы, истерия, чувство ressentiment

[belkafoto.livejournal.com]

Судят за растрату мою соседку по квартире. Другую соседку вызвали свидетельницей. Мать обвиняемой умоляла свидетельницу:

— Матушка, уж ты там скажи, как было... Какие у нас гулянки и гости... Ничего у нас не было. А я тебе за это — зарежем теленка — булдыжку дам.

Свидетельница на следствии заявила:

— Вечеринок не было... Как свадьбу справляли, не знаю — бывали у них только родственники. Наступил момент расплаты.

— Эх, матушка, какие булдыжки! Уж мы и теленка-то продали.

Теперь свидетельница кается.

— Ах, старая б... булдыжку! Хрена она мне не дала, не только булдыжку. А я дура по самую п... Рассказать бы все, как было на самом деле.

Люди, побывавшие в оккупации, внушают большое недоверие и всячески неудобны.

Во-первых, мы живы, т. е. опровергаем аксиому, что немцы всех убивали и насиловали.

Во-вторых, мы видели бюсты... с отбитыми носами, валяющееся в грязи, и портреты... освободителя на пламенном фоне многообещающей зари. Затем мы увидели обратное: бюсты с реставрированными носами, воздвигнутые на прежние пьедесталы, и портреты, разорванные и втоптанные в грязь и навоз. Люди, за столь краткое время и с такой очевидностью убедившиеся в тщете и суетности земного величия, в тайниках души своей не могут сохранить чувства благоговения перед авторитетами.

В-третьих, эти люди приобрели силой вещей печальное и циническое убеждение, что бомбы ихние и наши били одинаково метко и больно, убеждение для хорошего патриота явно неподходящее.

Эвакуация... В сущности, ее не было. Выехало несколько тысяч праведников с вещами, продуктами и водкой, а несколько десятков тысяч грешников осталось.

Им объявили:

—Не сейте паники, не играйте в руку шпионам и врагам народа. Город не сдадут.

Вошел враг, предварительно ошеломив грешников бонбоньерками. Потом с небес посыпалась отечественная манна.

Весьма интересная политическая «верояция» с точки зрения Маркса-Ленина-Сталина.

[belkafoto.livejournal.com]

7 мая. Продолжаю просматривать «Журнал Московской патриархии».

Почтенный духовный журнал утверждает, что вся православная церковь, все верующие глубоко скорбели по поводу кончины патриарха Сергия. Свидетельствую перед читателями, если они у меня будут, что большая часть верующих препаскудного областного города Калуги и не подозревала, что у них есть патриарх, именуемый Сергием, и по поводу его кончины даже не почесались.

Женщина. Трое детей. Не работает. Продает остатки вещей.

— Все время настаивают, чтобы я шла на работу. А что она мне дает? 300 руб., а с вычетом 200. Чем кормить троих детей, как одеться? Если бы я хоть была уверена, что куском хлеба и картошкой меня обеспечат.

Другая. Замуж вышла поздно. Воспитывала братьев и сестер. Долго ухаживал какой-то молодой человек. Не соглашалась.

— Потом он поехал за хлебом, привез мне много белой муки.

—Давай поженимся.

—Согласилась. Одного малого оставили у себя, других раздала по родственникам.
...........
Рассказывал человек, служащий в милиции. Во время войны в селе, обреченном на сожжение, какой-то немец вошел в избу и приказал хозяевам выходить, показывая знаками, что дом будет подожжен. Хозяева завыли, пали на колени — немец повторил распоряжение.

Утроенные слезы, мольбы, страшное отчаяние.

Немец вышел и на улице застрелился.

[belkafoto.livejournal.com]

Из биографических данных о наследственности писателя известно, что мать Хармса (по образованию педагог), работала в исправительном женском заведении, где около десяти лет проживала вместе с сыном, почему о Хармсе один из биографов написал: « Родившись рядом с тюрьмой, он умер в тюрьме». Мать отличалась волевым, напористым характером, вместе с тем была малообщительной, достаточно формальной и жесткой, скупой на выражение чувств. Каких-либо доверительных, теплых отношений с сыном, видимо не существовало. Дневниковые записи писателя изобилуют именами тетушек, другой родни, однако упоминаний о матери мы в них не находим. В автобиографическом наброске («Теперь я расскажу, как я родился…») Хармс в присущей ему гротескно-абсурдной форме сообщает, что «…оказался недоноском и родился на четыре месяца раньше срока…акушерка…начала запихивать меня обратно, откуда я только что вылез…», затем выясняется, что его « запихали второпях не туда», и он вторично появился на свет после того, как матери дали слабительное. Таким образом, мать становится объектом насмешки, а сам автор, идентифицируя себя с экскрементами, демонстрирует крайнюю степень самоуничижения с налетом эмоционального изъяна, воссоздавая жизненный сценарий человека-неудачника, который и родился не как все и не смог реализоваться в жизни. С другой стороны, данную «метафору» можно рассмотреть как подтверждение отчужденности от матери, которая остается статично-безучастной во время событий, не проявляя интереса, каким именно путем родится её ребенок. Можно предположить, что Хармс пытается отомстить матери, обесценивая её образ, а затем, словно наказывая себя за неуважение к материнской фигуре, ассоциирует себя с нечистотами. Данное предположение, являясь сугубо гипотетическим, имеет целью показать сочетание черт ранимости и чувствительности в личностной структуре Хармса с элементами эмоционального уплощения и регрессивной синтонности по типу «дерево и стекло».

http://www.psychiatry.ru/stat/129

[belkafoto.livejournal.com]

У маленького Даниила Ювачёва было много талантов. Он имел абсолютный музыкальный слух, хорошо пел, играл на валторне, много рисовал, был смышлён, находчив, склонен к проказам. С детства обладал неуёмной фантазией, причём почти всегда мог убедить сверстников в реальности своих выдумок. Учась в лютеранской гимназии, он в совершенстве овладел немецким и английским языками. При этом не только читал зарубежную поэзию исключительно в подлинниках, но и обладал безукоризненным произношением. Уже в гимназии проявилась страсть Даниила к театрализованным мистификациям и экстравагантным проделкам. Он создал продуманную до мелочей систему поведения - от одежды до стихотворных заклинаний и масок - псевдонимов. Всерьёз убеждал учителя не ставить ему двойку - «не обижать сироту», под лестницей дома «поселил» свою воображаемую, нежно любимую «мутерхен», с ней заводил долгие беседы в присутствии пораженных соседей. Залезал на дерево и мог часами сидеть среди ветвей, записывая что-то в книжечку. Эти примеры показывают, что, не смотря на явно выраженный демонстратизм и экстравагантность, Хармсом двигало не столько желание произвести впечатление, сколько реализовать свои аутистические и нарциссические фантазии. Уже в подростковом возрасте из-за странностей в поведении начинаются конфликты с социумом: в 19 лет Ювачёв исключается из электротехникума, он не смог получить ни высшего ни среднего специального образования. «На меня пали несколько обвинений, за что я должен оставить техникум…1). Неактивность в общественных работах 2). Я не подхожу классу физиологически» - таким образом, шизоидная личностная динамика вносит дисгармонию в отношения с окружающим, что осознаётся самим Хармсом.

[belkafoto.livejournal.com]

В юношеские годы он много и интенсивно занимается самообразованием, с помощью которого достиг значительных результатов. Круг его интересов трудно ограничить: наряду с произведениями литературных классиков - произведения античных и современных философов; сакральные тексты христианства, буддизма и индуизма, трактаты мистического и оккультного содержания, перемежаются с многочисленными книгами по психиатрии и сексопатологии. Постепенно очерчивается литературное пространство, с которым впоследствии будут связаны тексты Хармса (реминисценциями, цитатами, мотивами): А.Белый, В.Блейк, К.Гамсун, Н.Гоголь, Э.-Т.-А. Гофман, Г.Мейринк, К.Прутков. В контекст своего творчества он вовлекает и философов: Аристотеля, Пифагора, Платона, И.Канта, А.Бергсона, З.Фрейда. В свободное от чтения и письма время юный Хармс продолжает «чудить»: курит трубку какой-то необычной формы, носит цилиндр и гетры, переводит нэповские песенки на немецкий язык и отстукивает под них чечётку, придумывает себе невесту - балерину и.т.д. В 1924 году появился наиболее известный псевдоним Ювачёва - Даниил Хармс. Вообще, псевдонимов у Даниила Ивановича было около 30, и он играючи менял их: Ххармс, Хаармсъ, Дандан, Чармс, Карл Иванович Шустерлинг, Гармониус, Шардам и др. Однако, именно «Хармс» с его амбивалентностью (от фр. Charm - шарм, обаяние и от англ. Harm - вред) наиболее точно отражало сущность отношения писателя к жизни и творчеству: он умел иронизировать над самыми серьёзными вещами и находить весьма невеселые моменты в смешном. Точно такая же амбивалентность была характерна и для личности самого Хармса: его ориентация на игру, мистификации сочетались с болезненной мнительностью, алогичность внутреннего мира переносилась на мир окружающий, магическое мышление предопределяло внешний смысл псевдонима - Даниил Чародей - человек, уверенный в своих парапсихических и сверхъестественных способностях («зажечь беду вокруг себя»), приносящий несчастье тем, кого любит. Начало литературной деятельности Хармса приходится на 1925 год. Он, входил в объединение поэтов - «чинарей», затем - «заумников», выступал на эстраде со своими стихами, причём нередко публика воспринимала его смысловые и формальные поэтические эксперименты весьма неоднозначно. Нередко вспыхивали скандалы, так в 1927 году, Хармс отказался читать перед аудиторией, сравнивая её то с конюшней, то с публичным домом. Несмотря на то, что к тому времени он уже был членом союза поэтов, вряд ли строились иллюзии, насчет прижизненных публикаций своих «взрослых» произведений. Ранняя поэзия Даниила Хармса состоит из отдельных, порой не связанных между собой фраз, а неологизмы заполняют весь возможный смысловой спектр:

[belkafoto.livejournal.com]

Скандальная репутация Хармса поддерживалась не только его необычной творческой манерой, которая будет рассмотрена ниже, но и экстравагантными выходками и манерами, а также вычурным внешним видом. Стремясь отличаться от основной массы граждан, влившихся в борьбу за индустриализацию страны, Хармс появлялся в общественных местах «в длинном клетчатом сюртуке и круглой шапочке, поражал изысканной вежливостью, которую ещё больше подчеркивала изображенная на его левой щеке собачка». «Иногда, по причинам тоже таинственным, перевязывал он лоб узенькой черной бархоткой. Так и ходил, подчиняясь внутренним законам». Одной из выдумок Хармса было «изобретение» себе брата, который якобы был приват-доцентом Петербургского университета, брюзги и сноба. Манерам этого «брата» он и подражал. Так, отправляясь в кафе, брал с собой серебряные чашки, вытаскивал их из чемоданчика и пил только из своей посуды. Когда шел в театр, то наклеивал фальшивые усы, заявляя, что мужчине «неприлично ходить в театр без усов». Читая с эстрады, надевал на голову шелковый колпак для чайника, носил при себе монокль-шар в виде вытаращенного глаза, любил ходить по перилам и карнизам. При этом, люди, знавшие Хармс достаточно близко, отмечали, что его чудачества и странности как-то удивительно гармонично дополняли его своеобразное творчество. Однако в целом облик и поведение Хармса вызывали недоверие и неприятие окружающих, воспринимались как насмешка или даже издевка над общественным мнением, иногда возникали прямые столкновения с представителями власти: его принимали за шпиона, знакомым приходилось удостоверять его личность. Эпатажное поведение, часто составляющее часть имиджа творческой натуры, в данном случае абсолютно дисгармонировало с социальной средой и общественными установками. Можно резюмировать, что несмотря на сгущавшуюся политическую атмосферу, поведение Хармса диктовалось внутренними малообъяснимыми мотивами, без учета реалий.

[belkafoto.livejournal.com]

В довольно молодом возрасте он женился в на 17-ти летней девушке, из семьи французских иммигрантов, которая едва говорила по-русски и была абсолютно чужда тех интересов, которыми жил Хармс, а также далека от его круга общения. Несколько стихотворений Хармса, посвященных жене, написаны в диапазоне от патетического воодушевления, нежной страсти, до вульгарной порнографии. В дневниковых записях звучит мотив непонимания и нарастающей отчужденности в семейных взаимоотношениях, нежность смешивается с брезгливостью, ревность сочетается с каким-то навязчивым и монотонным флиртом со случайными женщинами. Нарастающая амбивалентность чувств и диссоциация эмоций в сочетании с бытовой неустроенностью сделали неминуемым разрыв отношений с женой.

[belkafoto.livejournal.com]

В нашей стране долгое время Хармс был известен прежде всего как детский писатель. К. Чуковский и С. Маршак высоко ценили эту ипостась его творчества, даже в какой то степени считали Хармса предтечей детской литературы. Переход на творчество для детей (и феноменальный успех у детской читательской аудитории) был обусловлен не только вынужденными внешними обстоятельствами, но более всего тем, что детское мышление, не связанное привычными логическими схемами, более склонно к восприятию свободных и произвольных ассоциаций. Неологизмы Хармса также инфантильны и напоминают исковерканные ребенком слова или сознательные аграмматизмы («скаска», «песенька», «щекалатка», «валеньки», «сабачка», «матылек» и т.д.).

При этом весьма характерным было отношение Хармса к детям: «Я не люблю детей, стариков и старух…Травить детей - это жестоко. Но что - нибудь ведь надо же с ними делать?». Писатель из повести «Старуха» категорично заявляет: «Дети - это гадость». Сам Хармс объяснял свою нелюбовь к детям в бредоподобном ключе: «Все вещи располагаются вокруг меня некими формами. Но некоторые формы отсутствуют. Так, например, отсутствуют формы тех звуков, которые издают своим криком или игрой дети. Поэтому я не люблю детей». Тема «нелюбви к детям» проходит через многие произведения Хармса. Причины этого явления нужно искать в детстве самого писателя, по-видимому, Хармс не может принять свой детский образ, в связи с какими-то неприятными воспоминаниями и ассоциациями, и переносит свою неприязнь на детей вообще. Современник вспоминает: «Хармс терпеть не мог детей и гордился этим. Да это и шло ему. Определяло какую-то сторону его существа. Он, конечно, был последним в роде. Дальше потомство пошло бы совсем уж страшное».

[belkafoto.livejournal.com]

Кто составлял круг общения Хармса, помимо собратьев по перу? Среди людей, его окружавших преобладали чудаки, душевнобольные ( как он их называл - «естественные мыслители»), больше всего ценились им в людях такие качества как алогизм и независимость мышления, «сумасшедшинка», свобода от косных традиций и пошлых стереотипов в жизни и в искусстве. «Меня интересует только «чушь»; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт - ненавистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех». «Всякая морда благоразумного фасона вызывает во мне неприятное ощущение». Хармс, таким образом, провозглашает спонтанность и непосредственность чувств, без их логической трактовки и любой внутренней цензуры. Такой мировоззренческий подход объясняет утрированную «детскость» в поведении и творчестве писателя. Этот литературный стиль, близкий по своим принципам к европейскому «дадаизму» лег в основу созданной в 1928 году Хармсом и единомышленниками группы ОБЭРИУ («Объединение реального искусства»). Устраиваемые перфомансы и литературные вечера проходили с элементами клоунады и эпатажа: участники читали свои произведения восседая на шкафах, разъезжали по эстраде на детских велосипедах по всевозможным траекториям, очерченным мелом, вывешивали плакаты абсурдного содержания: «шла ступеньки мима кваса», «мы не пироги» и т.д. ОБЭРИУ категорически не вписывалось в литературный процесс эпохи социалистического строительства и надвигающегося тоталитаризма. Просуществовало объединение около 3 лет, его участники были заклеймены в печати как «литературные хулиганы», их выступления были запрещены, а произведения никогда не напечатаны.

[belkafoto.livejournal.com]

К 1930 году у Хармса на фоне внешних неблагоприятных факторов (семейный разлад, социальный остракизм, материальная нужда) отмечаются периоды отчетливо пониженного настроения, с наличием идей самоуничижения, убежденности в своей бездарности и фатальной невезучести. По склонности к неологизмам, Хармс дал своей меланхолии женское имя: «Игнавия». Свою аффективность и чувствительность Хармс упрямо скрывает за аутистическим фасадом. Таким образом, можно клинически рассматривать личность Хармса как психопатическую. В структуре личности просматриваются как нарциссические и истерические («лгуны и плуты», «чудаки и оригиналы» по E. Bleuler), так и психастенические черты, что позволяет отнести эту психопатию к кругу «мозаичных» шизоидов. Однако отсутствие признаков стабилизации и компенсации психопатии, невозможность приспособиться к жизни и найти свою социальную нишу к зрелому возрасту, а также нарастание аутизации с ещё большим отрывом от реальности, позволяет говорить о признаках латентного шизофренического процесса. Игра в человека, совершающего экстравагантные и загадочные поступки, постепенно перестала быть игрой, стала сердцевиной личности Хармса. Речь идет о «амальгамировании» нажитых психопатических черт с шизоидным ядром личности, что также говорит в пользу эндогенности процесса. Личностная динамика, проделанная Хармсом, таим образом, укладывается в рамки псевдопсихопатии и имеет признаки процессуальности. Грубый демонстратизм сочетается с аутистическим мышлением и повышенной ранимостью, аффективные расстройства со временем принимают всё более атипичный характер: в депрессиях преобладают признаки моноидеизма, дисфории, а гипомании сопровождаются дурашливым аффектом и расторможенностью влечений. Благодаря склонности к самоанализу и самонаблюдениям, из дневниковых записей Хармса мы узнаём об эпизодах дромомании, в некоторых автобиографических литературных отрывках и набросках описываются субпсихотические переживания («О том, как меня посетили вестники», «Утро», «Сабля»). Некоторые рассказы и письма могут служить образцами расстройств мышления по шизофреническому типу (обрывы мыслей, соскальзывания, персеверации, символическое письмо). При этом необходимо отделять формальную писательскую манеру, которая могла меняться с течением времени, от общей стилистики творчества Хармса, полностью отражающей все грани его личности. Косвенным

[belkafoto.livejournal.com]

В последние дни 1931 года Хармс был арестован по ложному доносу. В тюрьме НКВД провел около полугода, затем был сослан в Курск. В тюрьме и ссылке Хармс тем более не смог приспособиться к окружающей обстановке. За нарушение тюремного режима его неоднократно переводили в изолятор. Тюрьма разрушительно подействовала на личность впечатлительного писателя. В Курске им были сделаны такие характерные дневниковые записи: «…Собачий страх находит на меня…От страха сердце начинает дрожать, ноги холодеют и страх хватает за затылок…Тогда утеряется способность отмечать свои состояния, и ты сойдешь с ума». «Курск - очень неприятный город. Я предпочитаю ДПЗ. Тут, у всех местных жителей я слыву за идиота. На улице мне обязательно говорят что-нибудь вдогонку. Поэтому я, почти всё время сижу у себя в комнате…». Осенью 1932 года Хармс вернулся в Ленинград. Неприкаянный, неприспособленный («Я весь какой-то особенный неудачник»), голодающий, он тем не менее безуспешно пытался прожить только литературным трудом. Подрабатывать «на стороне» он не хотел, или просто не мог.