я упала в радостно потрескивающий огонь

[arbeka]

"К счастью, кормилица была, видимо, славной женщиной. Ее ребенок умер, и ей оставалось любить меня одну. Только любила она, как любят обычно бедные люди — когда у них есть время.

Однажды муж ее заболел, и она пошла в поле собирать картошку; земля сильно намокла, и картошка начала подгнивать. Ждать было нельзя. Она оставила меня под присмотром мужа, лежавшего на узкой бретонской кушетке, острая боль в пояснице не давала ему шевельнуться. Добрая женщина усадила меня на высокий детский стульчик. Перед уходом она заботливо укрепила деревянный стерженек, поддерживавший узкую дощечку, на которой она разложила передо мной мелкие игрушки. Бросив в камин виноградную лозу, она сказала мне по-бретонски (до четырех лет я не понимала другого языка, кроме бретонского): «Будь умницей, моя Пеночка!» (Это было единственное имя, на которое я откликалась в то время.)

Славная женщина ушла, а я принялась вытаскивать деревянный стерженек, так заботливо укрепленный моей бедной кормилицей. Преуспев в этом, я оттолкнула ненадежную преграду, полагая, что соскользну на пол, — бедняжка, я упала в радостно потрескивающий огонь. Крики мужа моей кормилицы, который сам не мог шелохнуться, привлекли внимание соседей. Всю дымящуюся, меня бросили в большое ведро с молоком, которое только что надоили.

Узнав обо всем, тетушки предупредили маму. И в течение четырех дней покой этого тихого уголка нарушал шум следовавших один за другим дилижансов. Тетушки мои съехались отовсюду. Обезумевшая мама примчалась из Брюсселя вместе с бароном Ларреем и одним из его друзей, молодым врачом, входившим тогда в почет. А кроме того, барон Ларрей прихватил с собой медика-практиканта.

Потом уже мне рассказывали, что трудно было вообразить более горестную и очаровательную картину, чем отчаяние моей матери.

Врач одобрил масляную маску, которую мне накладывали каждый час.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Обсуждение

Лейбин: Я понял значение судьбы, благодаря которой у нас открытием сезона является лекция про Японию. Мне кажется, что это лекция совсем не про Японию, а о том, что является одним из важных нервов всех наших встреч здесь. А именно про это самое «мы», про позицию, грубо говоря, интеллигенции и того, что сейчас является преемником поколения интеллигентного сословия, которое, по выражению одного нашего друга, является одним из трех наших традиционных идеологических сословий.

Понятно, что то, что произошло с Россией, мы не можем здесь обсуждать от имени государства и церкви, а от имени интеллигенции можем хотя бы смоделировать. Тем более, что сам лектор говорил «мы». Японское заимствование, «японщина», показала стадии такого падения и, по мнению лектора, если я правильно понял, признаков того, что поставит конец этой самой идеологической традиции, этой инстанции в России. Если вы меня поддержите, я бы за оставшийся час с меньшим обсуждал эту тему. Если не появится каких-либо других реакций для обсуждения.

Я бы здесь сделал два замечания, которые возникают, может быть, из-за того, что я неправильно понял. Первое: тезис о том, что «японщина» - для «поколения дворников и сторожей» была ответом на тоталитаризм, мне кажется, противоречит той роли, которую дзэн сыграл в других странах. Везде сначала был естественный кризис этой страны, ее материально-идеологической части, а потом появилось такое заимствование, и в Японии оно было настоящим – и там появился дзэн, а на Западе и в России оно было ненастоящим – и там появился Сэлинджер как лучший образец. Кажется, и в этом случае это была реакция на готовый идеологический разлад, а не способ «борьбы интеллигенции с тоталитаризмом», пассивная реакция среды на то, что советская идеология перестала жить той жизнью, которой она жила до этого.

Второе соображение. Антитеза псевдодзэнской созерцательности и профессиональной рутины мне кажется либо неверной, либо несущественной в смысле обсуждения интеллигенции. Дело же в том, что происходит не в деятельности, а в идеальном плане, что в головах. Плохо не то, что они работали не инженерами на заводах, а дворниками, плохо то, что по функции идеологической инстанции почти не было произведено ничего такого, что бы могло быть распространено на всех остальных.