Спор о

[arbeka]

Спор о словах

Выяснилось, что в прошлом году я пропустил эту статью ( и соответствующую дискуссию).
https://irin-v.livejournal.com/1507448.html

Столь обширные темы можно откусывать только мааленькими кусочками.
Посему, задамся вопросом "революция или переворот" были в 1917 году?

С советской точки зрения, следовало бы вспомнить, что признаки революции - это когда "верхи не могут, а низы не хотят", накладываются на рев. ситуацию, которая, в свою очередь...

Итак, в 1917, в разгар войны, сместили царя. Зачем? Для победы в войне, не так ли? (В 1944, "тоже", в Германии, была попытка сместить главнокомандующего, но не для продолжения банкета, а с целью сепаратного мира. Можно ли представить смещение Сталина в году, так 1942?)
Смещение готовилось тайно и было произведено узкой группой лиц (напоминая царские перевороты прошлых времен).

Замена лидера государства без перемены политики, представляются таки "переворотом", а не "февральской революцией". Хотя макияж (красные бантики) и восторг присутствующих был.
В октябре-ноябре произошла не только смена пр-ва и захват власти. Было громогласно объявлено об ОТКАЗЕ от империалистической войны с переименованием ее в гражданскую, что чисто внешне выглядело очень революционно, хотя было не менее ужасно.
По старым понятиям, считается, что к власти пришел новый класс. А его скромными представителями были успешные с-д, в смысле, САМЫЕ успешные из социал-демократов.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"– Я рад, что вам понравилось в Падубе хоть что-то.

– Я пыталась вообразить его. Вернее, их. Они, должно быть, пребывали в состоянии… страсти. Я прошлой ночью размышляла о том, что вы сказали об отношении нашего поколения к сексу. Мол, мы усматриваем его везде. Тут вы правы. Мы всё знаем, мы слишком много знаем. Нам, например, известно, что у человека нет целостного личностного начала, что любая личность – это сложная система конфликтующих составляющих… мы в это уверовали как в данность. Мы осознаём, что нами движет желание . Но мы не можем посмотреть на желание их глазами. Мы никогда не произносим слово «Любовь» – в самом понятии нам чудится некое сомнительное идейное построение – особенно нас настораживает Любовь, как её понимали в эпоху романтизма. От нас требуется огромное усилие – усилие воображения – чтобы понять, как они чувствовали себя тогда здесь… вместе… как верили в Любовь… в себя… в значимость своих любовных поступков…

шарлаховые помидоры

[belkafoto.livejournal.com]

"С собой они прихватили простой запас еды: мягкий чёрный хлеб, белый венслидейлский сыр, пучок малиновых редисок, жёлтое сливочное масло, шарлаховые помидоры, круглые сочно-зелёные яблоки сорта «бабушка Смит», и бутылку французской минеральной воды. Книжек не взяли.

Лукавое Логово – укромное место на морском берегу под сенью утёсов;

Re: шарлаховые помидоры

[belkafoto.livejournal.com]

шарлаховый — цвета пламени, рубиновый, красный, огненный, карминовокрасный, карминовый, пунцовый, оранжево красный, цвета коралла, цвета ...

[belkafoto.livejournal.com]

вот она берёт утончённую Мод за руку и тянет за собой. Две женщины вместе пускаются бегом. Писания Леоноры позволяли вообразить и нечто большее. Две женщины вместе…

Он посмотрел на Мод, в джинсах и белой рубашке, озарённую солнцем. Она такая обособленная, отдельная от него… У неё на голове по-прежнему повязка из свёрнутого платка, но уже не прежнего шёлкового, а накрахмаленного хлопчатобумажного, в зелёную и белую клеточку, волосы хитро перехвачены снизу под затылком.

[belkafoto.livejournal.com]

Он из тех мужчин, что спорят по нарастающей, с каждой репликой повышая голос – ты ему робкое возражение, а он тут же в ответ что-нибудь ещё умнее, ещё громче. Он с утра пораньше цитировал Фрейда. «Анализ конечный и бесконечный», вставал очень рано. Встанет и начнёт гарцевать по квартире – нагишом – и выкрикивать длинные цитаты: «Никогда психоаналитика не охватывает сильнее подозрение, что он занимается пустым сотрясением воздуха, чем когда он пытается убедить женщину отказаться от желания обрести пенис». Я, кстати, не считаю, что он – в смысле Фрейд – прав, но так или иначе, в этих глупых воплях – приготовил бы лучше завтрак! – в этом разгуливании… все причиндалы напоказ… – было что-то абсолютно нелепое – я не могла работать в подобной обстановке.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот я и отрастила. Отрастила и спрятала.

– Напрасно. Вы должны выпустить их на волю.

– Это почему?

– Когда вы их прячете, вы только привлекаете лишнее внимание, все начинают мучиться вопросом, что там такое. Но главное… главное… – Роланд не находил слов.

– Ладно.

Мод развязала головную повязку. Косицы, казалось, состояли из овальных мерцающих камешков с цветными прожилками – так причудливо смешались в прядках оттенки жёлтого: ярко-жёлтого, как цветок чистотела, соломенно-жёлтого и серебристо-жёлтого, – и так блестели волосы от избытка стеснённой жизни. Роланд почувствовал, как его охватывает – нет, не желание, а некое смутное чувство, в котором, пожалуй, больше всего жалости, к этой груде волос – какие сложные, кропотливые воздействия им пришлось вытерпеть, чтобы создались эти повторяющиеся плетёные узоры. Если смежить веки и сквозь ресницы снова посмотреть на Мод, то её голова на фоне моря словно увенчана узловатыми рожками.

[belkafoto.livejournal.com]

– Вы очень странный мужчина.

– Не подумайте, что я к вам клеюсь. Я просто хочу один раз посмотреть, какие они… на свободе. Вы знаете, я говорю правду.

– Да, знаю. Это-то и странно.

Она медленно, чуткими пальцами, принялась расплетать длинные, толстые косицы. Роланд смотрел, не спуская глаз. И вот настал миг, когда шесть толстых прядей – три и ещё три – улеглись неподвижно на плечи. А потом она наклонила голову и принялась мотать ею из стороны в сторону, и тяжелые волосы разлетелись – и воздух ворвался в них. Выгнув свою длинную шею, она мотала головой всё быстрее, быстрее; Роланд увидел, как свет стремительно омыл эту летучую груду и засверкал на ней; а Мод – изнутри – открылось целое море мятущихся золотых волн, – она зажмурилась, и увидела пунцовую кровь.

Роланд почувствовал – что-то разжалось, освободилось в нём самом.

– Вот теперь лучше, – проговорил он.

Мод, пытаясь откинуть с лица волосы, глядела из-за них на Роланда, слегка покрасневшая.

– Да. Лучше.

[belkafoto.livejournal.com]

Дама была одета изысканно, по последней моде. Платье из серо-полосатого муслина, на плечи наброшена индийская шаль: на серо-стальном фоне – криволинейные абстрактные фигуры, сиреневые и переливчато-синие, точно павлинье перо; маленькая серая шёлковая шляпка, из-под полей которой выглядывает несколько роз из белого шёлка. Она была светловолоса и бледнокожа, с большими глазами какого-то необычного зелёного цвета, который принимал разные оттенки в зависимости от освещения. Красивой её вряд ли можно было бы назвать: лицо не в первом цвете юности и, пожалуй, не безупречных пропорций – длинноватое, – хотя чисто и благородно вылепленное, рот – изящно изогнутый, не из тех, что зовут «губки бантиком». Зубы, на строгий взгляд, немного крупноваты, зато здоровые и белые. Понять, замужем эта особа или нет, было трудно, точно так же как и разобрать, каковы её материальные обстоятельства. Всё в наряде дышало опрятностью и вкусом, без намёка на дорогую вычурность, но любопытный взгляд не отыскал бы и признаков бедности или прижимистости. Её белые, из мягчайшей лайки перчатки не были поношенными. Её ножки, являвшиеся порой, когда от качания вагона смещался чуть в сторону пышный колокол юбки, были обуты в пару сияющих ботинок изумрудно-зелёной кожи, на шнурках… Если она и ведала об интересе попутчика к её персоне, она не подавала о том виду; или, может быть, сознательно избегала смотреть на него, из подобавшей дорожному положению скромности.

И лишь после того, как далеко миновали Йорк, вопрос их отношений, столь загадочный для наблюдателя, прояснился: мужчина, чуть наклонясь вперёд, осведомился тихо и серьёзно, удобно ли ей в дороге и не устала ль она. К этому времени в вагоне уже не оставалось других пассажиров: большая их часть переменила поезда или следовала только до Йорка и, во всяком случае, никто не ехал далее Малтона и Пикеринга, – так что эти двое были в вагоне одни. Прямо на него взглянувши, она ответила: нет, она нисколько не устала, – и, чуть помешкав, прибавила ровным голосом, что она не в том состоянии духа, которое располагает к усталости. Тут у них на лицах засветилась улыбка; и мужчина, ещё сильнее наклонившись, завладел одною из маленьких рук в лайковой перчатке, – эта маленькая рука сперва лежала в его неподвижно, а затем отозвалась на пожатие. Есть вещи, заговорил он вновь, которые необходимо обсудить до прибытия, вещи, которые они не успели – или из-за волнения не смогли – прояснить в суматохе отъезда, вещи не совсем простые, но всё можно решить, если захотеть, постараться.

Эту речь он складывал в голове от самого вокзала Кингз-Кросс. И не мог представить, как он произнесёт эти слова, или как она их воспримет.

Она сказала, что слушает внимательно. Маленькая рука в его руке напряглась, он бережно сжал её.

– Мы путешествуем вместе, – начал он. – Мы решили… вы решили… поехать со мною. Но я не знаю, как вам будет угодно… захотите ли вы… с этого момента проживать от меня отдельно и независимо – или… или вам будет угодно представляться моей женой. Это большой шаг, связанный со всякого рода неудобствами… неприятностью… неловкостью для вас. У меня заказаны комнаты в Скарборо, где жена вполне могла бы… расположиться. Я мог бы также снять другие комнаты… под каким-нибудь вымышленным именем. Или вам, может быть, вообще не нравится делать такой шаг… вам хотелось бы поселиться где-то ещё под своим собственным достойным именем. Простите мне мою дерзость. Я лишь пытаюсь понять ваши желания. Мы уезжали в волнении… конечно, лучше, если б решение пришло потом само, естественным путём… но ничего не попишешь, надо решать сейчас.

[belkafoto.livejournal.com]

– Не угодно ли вам будет подняться в спальню первой? – произнёс он, и собственный голос, который во весь этот долгий, необычайный день ему удавалось удерживать лёгким, ровным и мягким, показался ему чуть ли не скрежещущим. Она встала и поглядела на него, напряжённо, немножко усмешливо. И ответила: «Как прикажете», – не покорно, совсем не покорно, а пожалуй, с каким-то весельем. Потом, взявши свечу, удалилась. Он налил себе ещё чаю – он бы много отдал теперь за глоток коньяка,

[belkafoto.livejournal.com]

Он поставил свою свечу на столик и, выступя за круг света, в потёмках, проворно разделся. Она продолжала смотреть на него. Он поймал её взгляд, едва к ней повернулся. Ей ничего бы не стоило лечь, глядеть в сторону, но она не пожелала этого сделать.

И когда он заключил её в объятья, она спросила, грубовато:

– Как, не страшно?

– Нет, теперь уж ни капельки. Моя заколдованная тюленька, моя белая госпожа, Кристабель…

То была первая из этих долгих странных ночей. Она встретила его с пылкостью, такой же неистовой, как его собственная, и, распахнув себя для удовольствий, искушённо добивалась его ласк, и с краткими животными криками, пожимая его руки, требовала всё новых. Она гладила его по волосам, целовала его веки, но сверх этого не предпринимала ничего, чтобы доставить удовольствие ему, мужчине, – и во все эти ночи не сменила своего обыкновения. Он однажды, в какой-то момент, подумал, что держать её в объятиях – всё равно что держать самого Протея, неуловимого, – словно жидкость, она протекала сквозь его жаждущие пальцы, точно вся была морем, волнами, вздымавшимися вокруг него.

[belkafoto.livejournal.com]

Утром, моясь, он обнаружил у себя между ног следы крови. У него было ночью ощущение, что она не искушена в самом последнем, и вот – истинное и древнее тому доказательство. Он стоял, с губкой в руке, размышлял о своей возлюбленной озадаченно. Такая тонкость в утехах, такая сведущесть в страсти – и девственница! Объяснений могло быть несколько, из которых самое явное возбуждало в нём лёгкое отвращение и вместе – если задуматься повнимательнее – интерес. Спросить же он никогда не отважится. Показать проницательность, или даже простое любопытство – означало её потерять. Тут же, навсегда. Он знал это, чувствовал.

[belkafoto.livejournal.com]

Мод довольно опрометчиво уселась на своё привычное место в изголовье белого дивана, в углу под высокой настенной лампой, – гостья, не преминув этим воспользоваться, подсела сбоку. Рука Леоноры лежала на спинке, за спиной Мод, как бы обнимая без прикосновения, а тёплая ягодица Леоноры, от её движений, прижималась к ягодице Мод. Мод пребывала в крайнем смущении и напряжении, несколько раз чуть было не встала, но дурацкая английская воспитанность сковала её по рукам и ногам. Притом Мод была уверена, что Леонора всё прекрасно понимает и в душе ужасно веселится.

[belkafoto.livejournal.com]

Тебе нужно раскрепоститься. Испробовать другие восхитительные возможности…

– Ты имеешь в виду женщин. Спасибо. Я сейчас пробую хранить целомудрие. Знаешь, мне нравится. Единственная беда, что отыщутся какие-нибудь слишком рьяные приверженцы и начнут всех силой обращать в эту веру. Ты, кстати, не пробовала, выражаясь по-старинному, жить в чистоте?

– Пробовала, целый месяц. Прошлой осенью. Сначала было очень приятно. Я буквально влюбилась сама в себя. Но потом подумала: любить себя – это нездорово. Лучше с кем-нибудь собой поделиться. Тут я и встретила Мэри-Лу. По-моему, доставлять радость и удовольствие другим – гораздо увлекательнее. Понимаешь, Мод, это свидетельствует о душевной щедрости, благородстве человека…

[belkafoto.livejournal.com]

Когда же наконец она забралась в прохладную постель, послышалось шарканье босых ног, и в дверях появилась Леонора, обнажённая, если, конечно, не считать малозначительного и к тому же неподпоясанного халата алого шёлка.

– Поцелуй в щёчку на ночь, – потребовала Леонора.

– Извини, я не могу.

– Можешь. Это же так легко…

Мод не успела опомниться, как очутилась в щедрых объятиях Леоноры. Пытаясь освободить свой притиснутый нос, она вслепую водила ладонями, но натыкалась то на величественный живот подруги, то на её тяжёлые груди. Отбиваться она не могла, это было ничуть не лучше, чем сдаться. К своему стыду, она расплакалась.

– Что такое, Мод? Что с тобой?

– Я же сказала тебе, я сейчас вообще ни с кем и никак. Мне хорошо одной. Я же тебе сказала!

– Я могла бы снять с тебя напряжение.

[belkafoto.livejournal.com]

Иди к себе, Леонора. Ну пожалуйста.

Леонора издала странные звуки, больше всего напоминавшие смущённое ворчание большой собаки или даже медведицы, и в конце концов откатилась от Мод.

– Ладно, доживём до завтра… – произнесла она усмешливо. – Сладких тебе снов, Принцесса.

Некое отчаяние охватило Мод. На ее диване, в ее гостиной грудой лежала Леонора, преграждая путь к полкам с книгами. Мод отметила, что суставы заныли от чувства воображаемой скованности, заставляя вспомнить о последних ужасных днях с Фергусом Вулффом.

[belkafoto.livejournal.com]

Вся эта ясность, головокружительная ясность, подумал Роланд, не оттого ли, что мы, будучи вместе, обладаем не друг другом, а чем-то иным?..

– Постели здесь, о каких мы мечтали, узкие, чистые, белые, – невольно проговорил он.

– Да. Тебе нравится сверху или снизу?

– Мне всё равно. А тебе?

– Если не возражаешь, я полезу наверх. – Мод засмеялась. – Леонора сказала бы, что это у меня от Лилит.

– При чём здесь Лилит?

– Лилит напрочь отказывалась лежать под Адамом. Тогда Адам услал её прочь, и она скиталась по пескам Аравийским и по тёмным, захолустным краям Ойкумены. Лилит – более современное воплощение Мелюзины.

[belkafoto.livejournal.com]

Наяву он увидел лишь её лодыжки, в тот миг, когда она поднималась наверх по лесенке, лодыжки белые и стройные, одетые белым носком;

[belkafoto.livejournal.com]

Две женщины с самого начала понравились друг дружке, в науке их обеих отличала страсть к ясным, точным формулировкам; они тут же принялись с увлечением обсуждать женскую лиминальную поэзию и природу чудовищного тела Мелюзины, усматривая в нём то, что Уинникотт называет «переходной зоной» – воображаемое умственное построение, освобождающее женщину от необходимости полового самоотождествления.

[belkafoto.livejournal.com]

Леонора была аляповато-ослепительна: алая шёлковая блузка, брюки в каком-то не то азиатском не то перуанском вкусе. Кайма на штанинах горела всеми цветами радуги. Чёрные волосы распущены по плечам, в ушах, на запястьях и открытой до выреза груди сияли золотые солнца и звёзды. Источая волнами приторный мускусный запах, она озарила своим присутствием угол возле питьевого фонтанчика.

[belkafoto.livejournal.com]

Вэл представляла до сегодняшнего дня, что на ипподроме должно быть гадко, должно пахнуть пивом, окурками (как в тех забегаловках, куда отец, бывало, затаскивал её в детстве, чтобы сделать ставки) – и ещё почему-то опилками, и мужской мочой…

[belkafoto.livejournal.com]

– Я жила раньше с человеком, который изучал творчество Падуба… – сказала Вэл и тут же остановилась, сама изумясь лёгкости, с какой перенесла отношения с Роландом в прошедшее время.

Эван нежно прикрыл её ладонь своей ладонью и подлил всем ещё шампанского. Потом сказал:

– Если это письма, то, наверное, уже возник сложный вопрос с правами собственности и с авторскими правами.

[belkafoto.livejournal.com]

Вэл оглядела нагого Эвана Макинтайра, растянувшегося на постели. Он чем-то напоминал Ревербератора, но в перевёрнутом цвете: вся средняя часть тела у него бледная – от светло-желтоватого до настоящего белого, зато конечности – у жеребца белые! – у Эвана, наоборот, коричневые. И лицо – вполне лошадиное! Вэл прыснула. Потом проговорила:

– «Питайся яблоками, о Любовь, пока твоя пора…»

– Что-что? – не понял Эван.

– Это Роберт Грейвз. Обожаю его стихи. Они меня… воспламеняют.

[belkafoto.livejournal.com]

Мод и Роланд бежали вместе, и остро сознавали все неминуемые побочные значения подобного поступка. Они степенно, словно супруги, разговаривали друг с другом, и часто – до пародийности часто – звучало в их речи простое, исконное слово супругов – «мы», «нам», «нас». «Что мы делаем завтра? Не съездить ли нам в Понт-Аван?» – безмятежно спрашивал один.

[belkafoto.livejournal.com]

Второе стихотворение Мод склонна была понимать в том смысле, что ребёнок родился мёртвым; последнее же стихотворение, о «пролитом млеке», очевидно, указывает на ужасное чувство вины, владевшее Кристабель, вины за судьбу младенца, какой бы эта судьба ни была в действительности.

– Когда приходит молоко, нужно кормить, – говорила Мод. – Груди набухают, и может быть очень больно… Если же говорить о литературной стороне, здесь интересная перекличка сюжетов. Кристабель постоянно читала «Фауста» Гёте, сохранились её записи об этом произведении. Вообще, невинное детоубийство – один из сквозных мотивов в европейской литературе того времени.

[belkafoto.livejournal.com]

но словно в отместку именно теперь расцвёл изощрённый код, связанный с сексуальной сферой, лингвистический психоанализ, диссекция, деконструкция, экспозиция сексуального. Мод и Роланд были прекрасно подкованы теоретически: они всё знали о фаллократии и зависти к пенису, о паузации, перфорации и пенетрации, о полиморфной и полисемической перверсии, об оральности, об удачных и неудачных грудях, об инкременте клитора, о мании преследования полостью, о жидких и твёрдых выделениях; им ведомы были метафоры всех этих вещей, они чувствовали себя уверенно в сложном мире символов, связанных с Эросом и Танатасом, с инфантильным стремлением овладения, с репрессальностью и девиантностью; прекрасно разбирались в иконографии шейки матки;

[belkafoto.livejournal.com]

Они приохотились к молчанию. Они касались друг друга, но не шли дальше и не упоминали об этом вслух. То ладонь нечаянно накрывала ладонь, то одетое плечо припадало к одетому плечу. Или, во время сидения на пляже, скрещивались и не спешили отдёрнуться их лодыжки.

Однажды ночью они уснули рядом, на кровати у Мод, где сон настиг их за бутылкой кальвадоса. Роланд спал, обольнув Мод сзади – тёмная запятая на краю матовой, изящной фразы.

Наутро они не стали говорить об этом событии, но мысленно примеривались к другой такой ночи. И для Мод, и для Роланда было важно, что прикосновения лишены преднамеренности, не ведут к бурным объятиям.