Так садись и рассказывай

[arbeka]

((Жалобно, а почему это советским школьникам не рассказывали?))

"Отец с своей неисчерпаемой энергией объездит всю Москву, но добьется своего. Однажды совершенно неожиданно пришлось ему заступиться за студентов и этим оказать им большую услугу. Не раз слышала я про эту историю от моего отца.
Дело было так.
У одного студента вечером собрались его товарищи: после ужина они вздумали варить жженку. Шампанского дома не оказалось. Один из студентов взялся достать вино и отправился за ним. На обратном пути он был замечен квартальным, подстерегавшим какого-то жулика.
Ошибочно приняв студента за жулика, он стал следить за ним.
Вскоре после того, как студент, ничего не подозревавший, вернулся с вином к товарищам, полиция стала стучаться в дверь. Студенты, не понимая, что нужно от них полиции, двери не отворили, требуя, чтобы привели по тогдашним правилам кого-нибудь из представителей университета. Квартальный ушел и доложил об этом приставу. Пристав, не вникая в дело и бывши в нетрезвом виде, прокричал: "Бей их". И, прибавив к этому ругательство, не обратил никакого внимания на суть дела.
Квартальный, набрав несколько человек из пожарных и полиции, снова пришел к студентам, которые были уже выпивши.
Полиция стучит в дверь. Студенты не отворяют. Полиция выломала дверь и ворвалась к ним на квартиру.
Студенты потушили огонь, и тут началась страшная драка. Били бутылками, тесаками и чем попало. Студент-хозяин был сильно избит и отправлен в больницу.
Дело дошло до обер-полицеймейстера. Обер-полицеймейстер хотел миролюбиво покончить с этой историей и просил суб-инспектора университета передать пострадавшему студенту деньги. Но студент денег не взял и, вынув из-под своей подушки последние пять рублей, швырнул их суб-инспектору.
Эта история наделала много шуму в Москве. И я слышала от отца рассказ про это событие и его восторженный отзыв об отношении государя к этому эпизоду.
Университетское начальство было глубоко возмущено действиями полиции. Попечитель Ковалевский и профессора составили протокол против полиции.
Генерал-губернатор Закревский, видя, что дело плохо, послал телеграмму государю, которого ожидали тогда в Москву:
"Студенты бунтуют. Попечитель и профессора держат их сторону".
Государь Александр II находился тогда в Варшаве и ответил телеграммой:
"Не верю, буду сам".
Через несколько дней государь прибыл в Москву и остановился в Большом Кремлевском дворце. Он был нездоров, не выходил и никого не принял - ни попечителя, ни губернатора. Мой отец был приглашен к царю в качестве врача.
Государь всегда особенно милостиво относился к отцу. Однажды он подарил отцу охотничьего сеттера, а отец через год послал государю прелестных двух щенят. Помню у отца и табакерку с бриллиантами, подаренную царем. И всякий приезд царя в Москву был для отца праздником. Но этот приезд государя был ему всего памятнее и приятнее.
После своего обычного визита, как врача, отец, откланявшись, стал уходить. Государь окликнул его:
- Берс, не можешь ли ты рассказать мне что-либо о столкновении студентов с полицией.
- Точно так, могу, ваше императорское величество, мне известны все подробности этой истории от декана Анке, - отвечал отец.
- Так садись и рассказывай, - сказал государь. Отец правдиво и подробно рассказал царю все, что было ему известно из достоверных источников об этой истории. Результатом этого разговора было разжалование в солдаты квартального и пристава. Обер-полицеймейстеру был сделан строжайший выговор.
Попечителя Ковалевского царь потребовал к себе, сказав ему, что студенты вели себя молодцами, что он благодарит попечителя и профессоров за то, что вступились за студентов.
Так и окончилась эта печальная история.
Она была описана в одном из журналов Андреем Андреевичем Ауэрбахом, который хорошо знал моего отца и всю нашу семью.
Перейду теперь к нашему детству.
http://az.lib.ru/k/kuzminskaja_t_a/text_moya_zhizn_doma_i_v_yasnoy_polyane.shtml

Comments

[olena-bogdanova.livejournal.com]

Замечательно. Спасибо за ссылку.
Нам в университете рассказывали как в начале двадцатого века в КПИ праздновали день студента. Тоже интересная история.

как в начале двадцатого века в КПИ праздновали день ст

[belkafoto.livejournal.com]

А как праздновали?

И продолжалось сие около трех лет

[belkafoto.livejournal.com]

" Опишу всю жизнь, сколько могу вспомнить. Я осталась от отца моего пяти лет, следовательно, почти и не помню его. Имела я двух братьев еще меньше меня: меньшого я страшно любила, а большого не так - по его жесткому характеру. Мать моя, оставшись от отца моего на тридцать втором году и любя его страстно, была в отчаянии, потерявши его. И сколько она роптала на Бога в своей горести - это она сама сказывала, - и наконец до того отчаяние ее довело, что ей стало мечтать, и отец мой ей стал являться и сказал ей, чтоб она ни под каким видом из деревни не выезжала и никого к себе не пускала, даже и детей, а иначе он к ней ходить перестанет. Она все ему обещала и лежала в комнате с закрытыми окошками и все разговаривала с ним и была в удовольствии, забыла совсем о нас и не думала, есть ли у нее дети. И мы тогда были у тетки на руках, которая за нами смотрела; и долго не примечали ужасного состояния матери моей и считали, что она в бреду. Наконец стала примечать моя няня и подозревать, что она никого к себе не впускает и просит всех, чтоб ее оставили одну, "а что мне будет надо, то я позову". Наконец она стала прислушиваться у дверей и услышала разговор, даже имя отца моего услышала, как мать моя его кликала и садила подле себя и говорила: "Ты меня никогда не оставишь? Я для тебя все оставила, даже и детей", но его ответу не было слышно. Узнавши, моя няня в ужасе пришла к тетке моей и рассказала. Она, не поверя ей, сама пошла и уверилась в правде. Не знали, как начать. Сколько ее ни уговаривали, чтоб она позволила кому-нибудь с собой быть, но не могли сделать. Наконец явно сама стала говорить и сказывать, что она не одна: "Я с мужем". Ей стали говорить, что этому быть нельзя, - мертвые не ходят, и сим самым ее привели в бешенство. Родных не было никого, все были в отдаленности. И продолжалось сие около трех лет; все люди за нее молились; нас заставляли, но мы не знали, за кого молились, потому что ее не видали.

да пьешь ли ты водку, мой друг?

[belkafoto.livejournal.com]

" Еще в то же лето был случай. Приходит вечером приказчик и сказывает, что пришел в деревню какой-то человек и просится ночевать и что-то ему он показался подозрителен. А в самое это время кругом нас ходили славные два атамана с партиями и грабили деревни и сжигали. Последнюю выжгли деревню от нас в двенадцати верстах. Но мать моя ничего не страшилась и была очень спокойна. По рапорте приказчика, она приказала мужика позвать к себе, и он пришел. Мать моя спросила: "Откуда ты, мой друг, и куда идешь?" Он отвечал, что "в город, с Демидова заводу, а теперь-де идти поздно, то я и прошу позволить у вас ночевать". Мать моя сказала: "Ночуй, мой друг, у меня: избы крестьянские все пусты, хозяева на работе, то прохожего человека не накормят так, как должно, - и, призвавши мою няню, сказала: - Вот тебе, Костентиновна, гость: накорми его и напой, чем Бог послал, и постель ему дай; да пьешь ли ты водку, мой друг?" И он сказал: "Пью". И мать моя встала и поднесла ему водки. И так он отправился с няней в ее комнату. Накормили его и постель постлали, и няня ему предложила ложиться спать. Он сказал: "Я на час схожу и скоро приду". Как он ушел, няня пришла и говорит: "Матушка, полно, добрый ли человек, которого пустили ночевать? Он куды-то ушел". Мать моя сказала: "Мне и самой он подозрителен, да что ж делать? Ежели бы я его не пустила, то могло бы быть хуже. Молись, мой друг Он нас защитит; когда Он спас от двухсот человек, то от одного верно спасет". Между тем гость наш пришел и лег спать, а мать моя по ночам мало очень спала, однако легла, чтоб нам не дать знать о своем подозрении. Поутру рано приходит мужик благодарить за хлеб за соль и за покой и просит, чтоб при случае его не оставить. Мать моя отвечала: "Да управит Господь путь твой, а я никогда не отрекусь служить, чем могу". И так он отправился. И на дорогу ему дали, что ему было нужно.
Зимой мы приехали в город и услышали, что атаманы оба пойманы, и так как мать моя хаживала в тюрьмы, то по приезде из деревни тотчас пошла навестить друзей своих - так она их называла, - и за наш понесли нужное для несчастных. Входим в тюрьму и видим человека, который кланяется и благодарит за хлеб за соль; мать моя узнает в нем того, который у нас ночевал, и с удивлением спрашивает, каким манером он сюда попал. Он отвечает: "По делам моим: я атаман; а что я к тебе зашел, то я тебя спасал, - боялся, чтоб другая партия к тебе не пришла и чтоб ты не была разорена: без тебя не будет утешителя несчастным; и я выходил в то время на дорогу, которою, я знал, что партия другого товарища будет проходить, - и не ошибся. Я их отправил в другое место, чтоб тебя только сохранить. Да и впредь не бойся,

Мне было тринадцать лет.

[belkafoto.livejournal.com]

" Настал май, и 13-го числа приехал Александр Матвеевич с матерью и с родными и остановился у дяди и тот день у нас обедал. На другой день поутру мать моя позвала меня к себе и начала говорить: "Друг мой Выслушай от меня все спокойно, что я буду тебе говорить. Ты видишь, что я так больна, что нет надежды к моему выздоровлению, да и лекарь сам мне сие объявил. Я не страшусь смерти и надеюсь на милосердие Спасителя моего, но горько мне было тебя оставить в таких летах; но теперь есть у тебя другая мать и покровитель, только не откажи их признать за таковых. Согласие твое мне может продолжить несколько жизнь мою, и ты дашь мне спокойно умереть". Я, никак не подозревая, чтоб это было мне замужество, со слезами ей отвечала, что я никогда ее воле не противилась и всегда ставила законом ей повиноваться, то может ли она во мне сумневаться? "Ну так знай, что я тебя помолвила за Александра Матвеича и ты будешь скоро его женой". Я так одеревянела, что вымолвить ничего не могла, и мать моя опасалась худых следствий. Наконец я сказала: "Кто будет за вами ходить?" Она мне отвечала:" Тебя со мной не разлучают, и ты будешь жить со мной". - "Ежели это так, то пусть ваша юля исполнится. Я повинуюсь вам во всем, но я молода, не буду уметь угождать им". - "Конечно, молодость твоя меня страшит, и ежели бы я не видела приближения смерти моей, я никак бы и не помыслила тебя отдать. Но ты будешь счастлива за повиновение твое, и ты своим ндравом найдешь к себе их любовь Мать же его ты знаешь: она тебя любит, а тебе только остается ей повиноваться и ничего без ее советов не делать. И я уверена в тебе, что ты с охотою сие и без тягости исполнишь". Слушая мою мать, у меня дух спирался, и она, приметивши мою тягость, перестала со мной говорить, обняла меня, заплакала и сказала: "Необходимость меня заставляет сие сделать. Будь же спокойна и знай, что без воли Божией ничего не делается".
И я пошла от нее с стесненным сердцем; слез у меня не было, а только в груди было тяжело, и сия тягость продолжалась до самого того дня, в который моя участь совершилась. Впрочем, могла ли я и знать еще сей великий шаг к моей новой жизни? - Мне было тринадцать лет.

тот не станет в глаза хвалить

[belkafoto.livejournal.com]

" Не предпочитай ему другого мужчину, хотя бы он в короне был; не слушай ласкательств мужчин: они никогда истинны не бывают. Кто прямо тебя любит - тот не станет в глаза хвалить. Веди себя так, чтоб никакой мужчина не мог и не смел тебе сказать никакой неблагопристойности, и не имей в молодости твоей тесного обхождения с мужчиной тем, которого тебе муж не одобрит, но и тут будь осторожна. В выборе друзей не надейся на себя, а предоставляй выбирать новой твоей матери, которая, из любви к сыну и тебе, даст тебе друзей добрых и опытных, от которых ты будешь научаться. Не скрывай от нее ничего, что будет происходить в сердце твоем, - чрез это ты избавишься от многих бед, могущих случиться с тобой. Даже и того не скрывай, кто с тобой что говорить будет: она будет из этого познавать людей и показывать тебе, с кем ты можешь быть в связи и с кем не можешь. Сия твоя искренность от многого тебя избавит. Ежели ты, по молодости твоей, и проступок какой сделаешь, - не стыдись его открыть: через открытие в другие не впадешь. Люби мать мужа твоего - она есть и твоя; она - другая я. Обещаешь литы мне, другу твоему, все сие делать?" Я бросилась к ней на колени и зарыдала. "Все исполню, хотя бы они и врагами и мучителями моими сделались" - "О брате твоем я ничего не говорю; любовь твоя его не оставит, и ты ему будешь мать и нежный друг, а он тоже тебя любит и будет тебя слушать. Ежели ты будешь жить в большом свете, то во всех своих удовольствиях не забывай делать помощи бедным и несчастным; не будь в праздности: праздность есть мать пороков. Гордости избегай, будь ко всем ласкова и снисходительна. Избегай случаев, чтоб с кем ссориться; я во весь мой век не имела врагов и ни с кем не была в ссоре". После сего она обняла меня и благословила, призывая в помощь Отца Небесного, чтоб меня укрепил и утвердил в терпении и в добродетели: она предвидела, что мне должно много вытерпеть. И так день сей совершил мою участь мая 21-го числа.

Моя невинность и незнание так были велики

[belkafoto.livejournal.com]

"Пошла я посмотреть, спокоен ли мой муж, и нашла его покойно спящего на одной кровати с племянницей, обнявшись. Моя невинность и незнание так были велики, что меня это не тронуло, да я и не секретничала. Пришедши к няне, она у меня спросила: "Что, матушка, каков он?" Я сказала: "Слава Богу, он спит очень спокойно с Верой Алек., и она его дружески обняла". Няня, посмотря на меня очень пристально и видя совершенное мое спокойствие, замолчала, только очень тяжело вздохнула. Я, посидевши у окна, и мыслила, что - сама не знала: думала и о матери моей, живали она, но утешалась тем, что она не одна.

недоверчивый, запуганный взгляд

[belkafoto.livejournal.com]

" Он по-дружески взял меня под локоть, провел через пустую залу с накрытым чайным столом и пропустил во вторую комнату.
Здесь у среднего из трех окон стоял кто-то, а вокруг его сплошной стеной столпились мужчины и нарядные женщины, старые и молодые, и молча слушали. В первую минуту я могла только расслышать глухой, взволнованный голос:
-- Холодно!.. Ужасно холодно было!! Это самое главное. Ведь с нас сняли не только шинели, но и сюртуки... А мороз был двадцать градусов...
И вдруг, в промежутке между стоявшими передо мной людьми, я увидела сероватое лицо, сероватую жидкую бороду, недоверчивый, запуганный взгляд и сжатые, точно от зябкости, плечи.
"Да ведь это Достоевский!" - чуть не крикнула я и стала пробираться поближе. Да! Достоевский!.. Но совсем не тот, которого я знала по портретам с гимназической скамьи и о котором на Высших курсах Герье у нас велись такие оживленные беседы. "Тот" представлялся мне большим, ярким, с -пламенным взглядом, с дерзкими речами. А этот - съежившийся, кроткий и точно виноватый. Я понимала, что передо мной Достоевский, и не верила, не верила, что это он; он - не только великий писатель, но и великий страдалец, отбывший каторгу, наградившую его на всю жизнь страшной болезнью.

"ожидающими откровения глазами"

[belkafoto.livejournal.com]

" Мне было совестно, что он, такой утомленный, все-таки встал с кресла, и я сказала:
-- Сядьте, пожалуйста, сядьте, Федор Михайлович.
Но он не сел и, точно чтобы только сказать что-нибудь, с особой любезно-иронической усмешкой проговорил:
-- Слышал от Якова Петровича, что вы пописываете...
-- Готовлюсь, Федор Михайлович.
-- Постом и молитвою? - все с той же иронией сказал он.
-- Почти.
Он как-то неожиданно серьезно проговорил:
-- Вот это хорошо... Так и надо.
И опять он показался мне "иным". В нем как-то сочетались два разных человека, и потому получались совершенно разные - я бы сказала - противоположные впечатления.
Подошел шумный Григорович и, не считаясь с настроением Достоевского, взял его за руку и сказал:
-- Горло промочить, Федор Михайлович...
Увидя меня, он по-приятельски (он был особенно близок с моим зятем К. Е. Маковским, и мы очень часто видались) взял меня под руку и повел к чаю.
В "артистической" был накрыт стол, и за ним сидели участники этого вечера. И меня посадили между ними... Петр Исаевич Вейнберг незадолго перед смертью, - значит, лет через двадцать пять - тридцать, - вспоминая об этом вечере, смеялся над моим тогдашним "восторженным" видом и "ожидающими откровения глазами"...
Это было первое допущение меня в литературную среду, конечно, не в качестве равной среди равных, но уже в качестве своего человека, никого не стесняющего. Я никому не мешала, и мне никто не мешал слушать и запечатлевать все в сердце и в голове.

Евгений Дмитриевич Поливанов

[belkafoto.livejournal.com]

" И вслед за иностранцами, почти тотчас, вошли двое. "Помощники Троцкого", -- пояснил Афонасьев. Они приближались. Я смотрел на шедшего впереди и глазам своим не верил: двоюродный брат моей жены11 Евгений Дмитриевич Поливанов12 -- двоюродный племянник бывшего военного министра, генерала Алексея Андреевича Поливанова13, недавно перед тем окончивший университет молодой человек, о котором в бытность его студентом говорили, что он член черносотенного "Союза русского народа"!
Студент Евгений Поливанов посещал мою семью, бывая хотя не часто, но не прерывая связи в течение нескольких лет подряд. Я ценил в нем выдающиеся его способности. Поступив в университет по тем временам в очень молодом возрасте, 17 лет, он одновременно проходил два факультета: историко-филологический и восточных языков. И оба факультета, ни на одном курсе не задержавшись, окончил по первому разряду в положенный четырехлетний срок. Он был умен, талантлив, но что-то в нем предубеждало против него, исключало возможность сближения, не давало установиться симпатии. Не то, что, к немалому нашему удивлению, он оказался, несмотря на молодость, запойным пьяницей, морфиноманом, кокаинистом! Эти тщательно скрывавшиеся его пороки вскрыл происшедший с ним несчастный случай. В пьяном виде он соскользнул с площадки вагона перед остановкой поезда у перрона Ораниенбаумского вокзала и лишился руки. Но не несчастные его слабости отталкивали от него. Мало ли мы встречаем среди отпетых алкоголиков и наркоманов людей отменно симпатичных. Отвращала искренный порыв какая-то всего его пронизывающая неискренность слов, взгляда, выражения лица, всякого движения.
........................
С 1934 года Поливанов жил в городе Фрунзе (ныне Бишкек), работая профессором в Киргизском институте культурного строительства[1][21]. Наряду с преподавательской деятельностью он активно занимался исследованием дунганского языка и работал над переводом киргизского эпоса «Манас»[22].

Но в конце июля 1937 года из Москвы пришла шифротелеграмма, подписанная заместителем наркома внутренних дел М. П. Фриновским, с предписанием арестовать профессора Поливанова и доставить его в Москву. Первоначально запрос ошибочно был отправлен в Алма-Ату, лишь позже Поливанова отыскали в Фрунзе. Арест произошёл в ночь на 1 августа, и учёного вскоре перевезли в столицу, во внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке[22]. Евгений Дмитриевич был обвинён в работе на иностранную разведку и шпионаже по статье 58-1а УК и направлен в Бутырскую тюрьму[2][23]. К учёному применяли пытки, вынуждая давать ложные показания; в протоколе от 15 октября рассказывается о шпионской деятельности Поливанова, якобы работающего на японскую разведку с 1916 года. Евгений Дмитриевич подписал протокол, но его почерк заметно отличался от прежнего, что объясняется, по мнению исследователей, последствием пыток[24].

засыпаны перхотью с головы

[belkafoto.livejournal.com]

" Отворяется дверь. Входит человек небольшого роста, сухощавый, чернявый, некрасивый в бросающейся в глаза, чрезвычайной степени. Желтоватая кожа лица. Клювообразный нос над жидкими усиками с опущенными книзу концами. Небольшие, пронзительные черные глаза. Давно не стриженные, неопрятные, всклокоченные черные волосы. Широкие скулы, чрезмерно растягивающие тяжелый, низкий подбородок. Длинный, узкий обрез большого рта с тонкими губами. И -- непостижимая странность! Чрезвычайно развитые лобные кости над висками, дающие иллюзию зачатка рогов. Эти рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали приближавшемуся ко мне человеку поразительное сходство с чертом, обличия, созданного народною фантазиею.
Одет он был в потертый сюртучишко. Крахмальный , воротничок, рубашка были сильно заношены. Плечи и рукава сюртука засыпаны перхотью с головы. Штанишки мятые, сильно раздавшиеся у колен, рассыпавшиеся в концах мелкой бахромой.
Такова была внешность остановившегося передо мной человека. И не отвечавший этой внешности раздался приятный мелодичный голос. Поразила неожиданностью и форма обращения:
-- С кем имею честь?.. Троцкий.

"Входите, гражданин, вы арестованы"

[belkafoto.livejournal.com]

" Прогремели выстрелы. Пали видные большевики Володарский и Урицкий. И было произведено в Москве покушение на В. И. Ленина93.
Урицкий был убит в том самом вестибюле бывшего министерства иностранных дел, через который в течение ряда десятков лет чиновники дипломатического ведомства ежедневно проходили, являясь на службу и уходя со службы, -- вчерашние студенты, правоведы, лицеисты, завтрашние посланники, послы, министры.
На следующий день в трамвае я слышал, как некий гражданин, по обличию рабочий, сосредоточенно серьезно, с ненавистью и угрозою в голосе говорил: "За эту кровь нам ответит тысяча жизней!"
Это были страшные дни.
И в эти именно дни, зайдя однажды утром по делу "Гермеса" в контору Лемке, я услышал от отворившего мне дверь и впустившего меня в контору человека в кепке и с винтовкой приветственное слово: "Входите, гражданин, вы арестованы"94.
Я повертелся в передней взад-вперед. Видел через дверь, открытую в зал, всех трех хозяев конторы, следивших за тем, как двое посторонних лиц в кепках рылись в их бумагах и делах, вскрывали и обыскивали ящики столов и шкафов. Ошарашенный арестом, я быстро пришел в себя. Нашелся. "А скажите, товарищ, где у них здесь уборная?" -- спросил я сторожившего меня человека с винтовкой.
"Тут вот", -- указал он мне на дверь в начале коридора, выходившего в переднюю.
Не торопясь, спокойно я вошел в уборную, закрыл дверь на задвижку и тут мигом спустил в горшок все находившиеся при мне документы, предъявление которых при аресте считал для себя нежелательным. "Они" были еще неопытны.
"Гражданин, мы должны вас обыскать", -- сказал мне, по-видимому, старший из группы, производившей обыск.
"Пожалуйста".
Он нащупал у меня бумажник, портсигар, карманные часы. В бумажнике обнаружил выданный мне в последнюю минуту перед уходом из министерства иностранных дел смотрителем зданий министерства "беститульный", как я его назвал, паспорт, не содержащий никаких упоминаний о моей бывшей должности, чине и звании. Спасительный паспорт! Вот когда он сослужил мне первую и едва ли не самую важную службу. Лицам моего прежнего положения приходилось в эти дни нехорошо.

Никакого романа на стороне у него не было

[belkafoto.livejournal.com]

"Среди арестованных вижу две знакомые оригинальные фигуры. Братья Воейковы. Уношусь мыслью к ведомым мне отрывкам бытия этих чудаков95. Старшего, Алексея Алексеевича, я хорошо знаю. Он был одним из первых секретарей канцелярии нашего министерства. Оставил службу по случаю избрания в члены Государственной Думы. Я его встречал, помимо министерства, у тетушки Эмилии Алексеевны. И было время, что он изредка заходил ко мне. Исключительно порядочный, честный и чистый был он человек и очень благовоспитанный. Но не умен, не деловит, чудаковатый -- рассеянный, вечно как будто сконфуженный, робкий и кроткий. Ростом был небольшой, лысенький, с черною бородкою, повадками напоминавший перепуганного цыпленка. Припомнился рассказ, рисующий чудачество его батюшки, от которого немудрено было унаследовать ненормальность -- небольшую у Алексея Алексеевича и избыточную у младшего его брата. Последнего не было еще на свете, но появление [его] {Вставлено нами -- Публ.} со дня на день ожидалось, когда отличился папаша. Семья проводила лето в швейцарском кантоне. Врач, следивший за беременностью его мамаши, предупредил, что пора озаботиться приисканием кормилицы, поскольку мамаша была признана непригодною для кормления ожидавшегося младенца. Приискание кормилицы решил взять на себя папаша. И вот в одно прекрасное летнее утро, напившись кофе со сливками и скушав вкусную булочку, папаша собрался в поход. Поцеловав в лобик мамашу и Алексея Алексеевича, которому было в ту пору 3-4 года, взял тросточку, бумажник с деньгами, соломенную шапочку и пустился в путь. Желая сочетать приятное с полезным -- поиски кормилицы с прогулкою, -- пустился пешком. Вышел. И только его и видели мамаша и сынок. Так он к ним и не вернулся. Шел, шел. Как, когда, где, почему -- сел в поезд и очутился через положенное число дней в России -- так, как был, в соломенной шапочке, с тросточкой, без пальто. Заметьте, что он был очень привязан к своей жене. Никакого романа на стороне у него не было. Никакого не было разлада с женою. Ничем нельзя было мотивировать его бегства, и никогда мотивировано оно не было. Если до этого происшествия мамаша родила чудака, то после необычайного поступка мужа, потрясенная этим поступком, разрешилась уже заведомым кретином,

"Чему ты учился?" -- и я, ...скромно сказал: "Русскому..." -- "Д

[belkafoto.livejournal.com]

" Явившись в дом брата на Садовой, я у него поселился и тут только, попав снова в тихий родственный круг, отдохнул после шумной Москвы. Тогда-то начались хлопоты о поступлении моем на службу. Так как первые шаги неопытного юноши всегда играют главную роль в будущей его жизни, то об этом надобно было подумать. Хотя гвардия была тогда уже в походе, но брат мой, служа прежде в ней под начальством в<еликого> к<нязя> Константина Павловича и пользуясь его благоволением, основал на старинном знакомстве мысль определить меня в один из полков гвардии. К тому же брат мои имел много знакомых и приятелей между адъютантами его высочества: он был короток с Кудашевым, убитым впоследствии под Лейпцигом, он знал Сталя, Потапова, Лагоду, Куруту, Шперберга и на их ходатайство надеялся... Я же с детства моего много наслышался о цесаревиче как о человеке страшно строгом в суровом, и потому мысль поступить под его начальство меня пугала. Но делать было нечего, я повиновался и скрепя сердце вошел в роковой момент в карету за своим братом.
С страшным замиранием сердца подъезжал я к Мраморному дворцу. По большой лестнице, показавшейся мне грязною, не быв встречены ни швейцаром, ни даже лакеем, взошли мы в огромную залу. Тут мы нашли уже многих адъютантов великого князя, знакомых брата, которые все обступили нас, и помню, что Кудашев между прочим сказал мне:
-- Я знаю, что ты знаком со многими иностранными языками, но ежели его высочество спросит тебя, чему ты учился, то скажи -- русскому.
Вскоре все засуетились, водворилась тишина и великий князь вошел. Он прямо подошел к брату, хриплым, но отрывистым голосом поздоровался с ним, сказал, что давно с ним не видался, взглянул на меня, наморщил свои огромные брови и спросил:
-- Это брат твой?
Тогда брат мой представил меня его высочеству и изложил свое желание и просьбу. Великий князь, окинув меня своим быстрым взором, тотчас же решил: "В конную гвардию! Димитрий Димитриевич Курута, посадить его на барабан и обстричь эти белокурые Кудрин -- и пошел. Скоро вернувшись, однако, в<еликий> к<нязь> промолвил: "Я раздумал: полк в походе, на него наденут кирас, каску, переходы большие, он пропадет, наживет себе чахотку... потому что, кажется, вскормлен на молоке... Я определю его <в> Дворянский полк к полковнику Энгельгардту и даю слово,-- сказал он, взяв брата за руку,-- через 5 или 6 месяцев, когда он втянется немного, произведу его в офицеры гвардии".
Брат мой благодарил его высочество и поцеловал его в плечо. Великий князь тогда спросил меня: "Чему ты учился?" -- и я, помня наставления Кудашева, скромно сказал: "Русскому..." -- "Довольно",-- сказал в<еликий> к<нязь>, поклонился и удалился в свои апартаменты. И вот как решилась моя будущая судьба.

все с потупившими глазами,

[belkafoto.livejournal.com]

" Дворянский полк (что ныне Константиновское училище) был тогда составлен из двух баталионов, первым командовал полковник Голтеер, вторым -- Энгельгардт. Дворянский полк в то время состоял из разного сброда людей уже взрослых. Помню, тут были и шляхта, и бедные дворяне разных губерний, даже в одно время находились в нем отец с сыном и служили в одном баталионе. Образования молодые люди никакого не получили, многие не умели даже читать; но зато маршировка, ружистика, военные эволюции процветали, и кадеты на смотрах равнялись в выправке с гвардиею, а цесаревич забавлялся нами, часто приезжал к нам, выводил на площадь, нередко в ненастную погоду, и учил нас, учил, учил, приправляя все это самою неприличною бранью. Так текли несколько месяцев моей службы... По воскресеньям нас отпускали по домам, и я с нетерпением ожидал всегда этой минуты, так как меня крепко возмущала паша однообразная, скучная, грустная жизнь. Помню, что в один из воскресных дней я посетил старика Гаврила Романовича Державина, с домом которого семейство наше было давно знакомо. Гостей никого не было, как вдруг в комнату вбегает какой-то напудренный старичок со звездою и, задыхаясь от волнения, говорит:
-- Гаврило Романович, соберитесь с духом... Москва отдана... и третий день пылает в огне...
Державин, как услыхал это роковое известие, закрыл обеими руками лицо свое... и в комнате сделалась тишина... мы не смели прерывать безмолвной горести старца. Наконец он отнял свои руки от лица, омоченного слезами, и просил меня сходить к Дашеньке (супруге его) и велеть приготовить ему одеться.
-- Я еду во дворец к императрице Марье Федоровне,-- промолвил он.
Вскоре и я поспешил домой к брату, предполагая, что он не знает еще этого прискорбного для всякого русского известия, но застал уже весь наш дом в большом горе и смущении. Страшная весть быстро облетела Петербург, и он казался мне тогда в каком-то тумане... Кого ни встретишь, все с потупившими глазами, с поникшими головами. Страшная пустота какая-то сделалась в городе.

Пестель имел громадную память

[belkafoto.livejournal.com]

" Освоившись, обжившись в полку, я, проведя с Пестелем почти неразлучно два года до минуты, где нас судьба так жестоко разлучила -- и навсегда,-- я узнал его коротко и могу сказать про него, что он был один из замечательнейших людей своего времени. Он жил открыто. Я и штабные полка всегда у него обедали. Квартиру он занимал очень простую -- на площади, против экзерцицгауза,-- и во всю длину его немногих комнат тянулись полки с книгами, более политическими экономическими и вообще ученого содержания и всевозможные конституции. Зато я не знаю, чего этот человек не прочел на своем веку на многих иностранных языках. 12 лет писал <он> свою "Русскую правду". К тому же Пестель имел громадную память. Эта "Русская правда" часто хранилась у меня, когда Пестель должен был отлучаться из дома на продолжительное время,-- так берег он до поры до времени свое детище! Я несколько раз прочитывал эту конституцию для России и помню, что вступление было написано увлекательно, мастерски, да и вообще чего, кажется, не сообразил этот человек, приноравливаясь к русским нравам?
Не раз беседуя с Пестелем с глазу на глаз в длинные зимние вечера, я часто спрашивал его:
-- Как это вы, П<авел> И<ванович>, гениальный человек, а не шутя полагаете возможным водворить в России республику?
-- А Соединенные Штаты чем же лучше нас?-- отвечал он мне.
-- Но там другие элементы,-- возражал я,

через два слова в третье делал ошибку,

[belkafoto.livejournal.com]

"Декабрист М.А. Бестужев рассказывает в своих «Записках», что Н. Лорер:

«был такой искусный рассказчик, какого мне не случалось в жизни видеть. Не обладая большою образованностью, он между тем говорил на четырех языках (французском, английском, немецком и итальянском), а ежели включить сюда польский и природный русский, то на всех этих шести языках он через два слова в третье делал ошибку, а между тем какой живой рассказ, какая теплота, какая мимика!.. Самый недостаток, то есть неосновательное знание языков, ему помогал как нельзя более: ежели он не находил выражения фразы на русском, он её объяснял на первом попавшемся под руку языке и, сверх того, вставляя и в эту фразу слова и обороты из других языков. Иногда в рассказе он вдруг остановится, не скажет ни слова, но сделает жест или мину — и все понимают».

"обмакивалась"

[belkafoto.livejournal.com]

" Их было трое: Корова, Килька и Метла. Это были сестры, девицы благородного немецкого происхождения, и все три занимали должности в N-ском институте. Корова была инспектриса, Килька -- классная дама, Метла -- музыкальная. Жили они во втором этаже, в "Чертовом переулке", то есть узеньком коридорчике, который представлял собой как бы рукав большого коридора, проходившего между классами.
Корова была маленького роста, с выдающимися лопатками и вечно опущенной головой, как бы готовой боднуть; ворчливая и злая Килька действительно на­поминала своей точно вымоченной и сплюснутой го­ловой эту многострадальную рыбу; была придирчива, мелочна и изводила нотациями. Метла, худая, длинная, с головой, покрытой бесчисленными рыжими кудерками, издали легко могла сойти за новую швабру, но была добра, сентиментальна и хронически обижена. В том же коридоре жил еще Хорек, безобидная "ру­кодельная дама", с собственным сильным и скверным запахом.
Воспитанницы всех трех старших классов, выходив­ших в большой коридор, не заходили в "Чертов пере­улок" без нужды, только если кому-нибудь надо было плюнуть или выбросить какой-нибудь сор. В минуты рекреации, когда шумные волны бежали из каждого класса и сливались в коридоре в один общий бурный поток, обитательницы переулочка, казалось, сторожили за своими дверями, и не успевала воспитанница сделать туда шаг, как чья-нибудь дверь открывалась и, как из чудо-коробочки, выскакивала обитательница.
-- Вы куда? -- спрашивала она строго на немецком или французском языке. Застигнутая врасплох воспи­танница "обмакивалась", то есть быстро приседала, и отвечала невинно:
-- Никуда, я видела, что ваша дверь отворяется, думала -- вы зовете...
-- Дерзкая! -- шипела дама, захлопывая дверь, а девочка, быстро опустив руку в карман, бросала в воздух горсть мелких, тщательно нарванных бумажек, и те летели, как белые мухи, усеивая собой чистый пол коридорчика.

плачу двести пятьдесят рублей в год

[belkafoto.livejournal.com]

" Как раз в это время в зал попарно вошли прощенные девочки. Чернушка первая, разорвав пары, бросилась к своей матери и, повиснув у нее на шее, вдруг зарыдала. Это было уже совсем неприлично! Дежурная дама подошла к ней, солдата, стоявшего у дверей, послали за водою. Все родственники и девочки обернулись на голос классной дамы, объяснявшей сухо и методично, что m-lle Вихорева ведет себя нехорошо, что она на замечании у Maman и что теперешнее ее поведение показывает всю ее неблаговоспитанность.
Мать Чернушки, женщина опытная и с тактом, качала головой, делала строгое лицо, глядя на девочку, и говорила только: "Ай, ай, ай! Как нехорошо!" -- а рука ее любовно ласкала черненькую головку, и, на­гнувшись к дочери, она шептала:
-- Перестань, дурочка, а то она не уйдет, мне с тобой и поговорить не удастся.
Чернушка смолкла, отпила воды и, сев на скамейку, прижалась к матери головой, точно цыпленок под крыло наседки.
Бульдожка, дойдя до матери, толстой нарядной дамы, поцеловала ей руку и сейчас же схватилась за ее саквояж, открыла его, достала какие-то сдобные лепеш­ки и принялась их жевать. Обыкновенно они разгова­ривали мало. Дочь уплетала, а мать с обиженным и высокомерным видом доставала из карманов новый провиант. Весь ее облик говорил: ведь вот плачу двести пятьдесят рублей в год, а дочь-то голодная -- каково?! Она гладила плечи девочки, осматривала ее пухлые с ямочками руки и тоскливо думала: "Худеет, на глазах худеет, и к чему только ведет долгое ученье!"

Начиналась травля.

[belkafoto.livejournal.com]

" Вошел Минаев, на лице его было искательное, ласковое выражение. Он был смущен, так как чувст­вовал глухую оппозицию и еще не понял, вероятно, как держать себя. Он поздоровался со Степановым, который сразу понял положение и пришел ему на по­мощь.
-- Милости просим, пожалуйте в наш "физический кабинет", тесновато у нас, да и не богато, а посмотреть не мешает.
Минаев рад был выбраться за загородку из толпы девочек, разглядывавших его бесцеремонно и недружелюбно. Войдя туда, он, однако, обратился к классу.
-- Как ваша фамилия? -- спросил он Евграфову, стоявшую ближе всех.
-- Иванова, -- ответила она без запинки. Девочки переглянулись. Начиналась травля.
-- Ваша фамилия? -- спросил он Кутузову.
-- Александрова.
Итак, у двадцати девочек подряд, дерзко столпив­шихся вокруг балюстрады, оказались именные фами­лии, весь класс состоял из Ивановых, Николаевых и Александровых. Высокий лоб инспектора покрылся краской, он взглянул на учителя, тот щипал свою козлиную бородку и молча, серьезно глядел на де­вочек.
-- Ваша фамилия? -- спросил инспектор, глядя в упор на Баярда.
-- Франк, -- ответила девочка отчетливо и громко. Инспектор вздохнул с облегчением.
-- Вы из Курляндии? Я там слыхал эту фамилию.
-- Да, дед оттуда.
-- А как ваше имя?
-- Надя,-- наивно отвечала девушка. Инспектор улыбнулся.
-- А ваша фамилия? -- обратился он к другой ученице.
-- Шкот.
-- Кто ваш отец?
-- Отец мой умер давно. Меня воспитывает мой дед, адмирал Шкот.
Минаев повеселел. Эти простые, ясные ответы ус­покоили его, он почувствовал, что своим хладнокровием одержал победу над детской злобой. Поговорив еще с учителем, пообещав ему выписать новые аппараты, он просто и вежливо поклонился девочкам и ушел.

и в первый раз в детских глазах она увидела

[belkafoto.livejournal.com]

" Надя Франк! Надя Франк! -- Шкот, сидевшая сзади Нади, дергала задумавшуюся девочку за пелерин­ку. -- Смотри, Нот плачет.
Франк подняла голову, посмотрела на классную даму и тихо, голосом, полным волнения, проговорила:
-- Нот плачет?!
Минуты две почти все девочки глядели на классную даму, а Нот, ничего не замечая, сидела, все так же подперев голову рукой, и слезы, одна за другой, падали на дубовую доску кафедры. Без слов, без малейшей попытки привлечь к себе детей Нот покоряла их своими слезами. Чуткие детские сердца понимали скорбь оди­нокой женщины, с крайней парты встала Русалочка и первая подошла к Нот. Она опустилась одним коленом на ступеньку кафедры и прижалась головой к высокому столу.
-- Это правда, что Женина мама умерла? -- спро­сила она по-французски.
-- Да, да, умерла! -- Нот быстро вытерла платком глаза.
-- А у вас есть мама? -- Классная дама почти испуганно взглянула на Русалочку; за ней стояли уже другие девочки, и в первый раз в детских глазах она увидела грусть и ласку, без малейшего луча задорной насмешки.
-- Вы откуда родом, mademoiselle? -- спросил дру­гой голос.
-- А у вас там хорошо? -- добавила третья; и Нот, ожившая от этих вопросов, видя себя окруженной детьми, встрепенулась, румянец разлился по ее лицу, глаза оживились, и она начала рассказывать, спеша, прерываясь, счастливая, как человек, который впервые высказывает громко все накипевшее на душе. Дети узнали про бедного школьного учителя, вдового, с громадным количеством детей, про Каролину, старшую сестру m-lle Нот, которая служила матерью всем этим сиротам, про городок на южном берегу Франции, где в воздухе так чудно пахло солеными волнами, где закат пурпуром разливался в открытом море, узнали и о том, сколько горя пережила эта некрасивая, смешная m-lle Нот, когда еще неопытной, молоденькой девушкой приехала в Россию добывать хлеб для своей семьи.

из ЖЖ

[belkafoto.livejournal.com]

"Надежда Александровна Лухманова родилась 2 декабря 1841 года в Санкт-Петербурге и была пятым ребенком в семье чиновника Александра Федоровича Байкова. Через несколько лет после ее рождения отец принял хлопотное место эконома Павловского кадетского корпуса и получил казенную квартиру в том же здании (важный факт!) Мать будущей писательницы, Надежда Дмитриевна, происходила из рода курляндских баронов фон Пфейлицер-Франк (кстати, два ее дяди участвовали в битве при Бородино и были ранены). Бабушка, урожденная баронесса Доротея фон Пфейлицер-Франк, выйдя замуж за помещика Д.А.Мягкова, была очень несчастлива в браке, претерпела немало насилия со стороны мужа, а потеряв по его вине сына, решилась бежать (эта семейная история подробно описана в повести «Девочки»). Оказавшись под судом, Д.А.Мягков внезапно умер, а баронесса Доротея приняла место наставницы в одном из столичных приютов (тоже важный факт!). Позднее девичью фамилию бабушки Надежда Байкова (Лухманова) дала главной героине своей повести «Институтки».

http://kid-book-museum.livejournal.com/816424.html

дрожа и захлебываясь от слез

[belkafoto.livejournal.com]

"Третий брат, Федор, был необыкновенно толст и неповоротлив; он вел себя примерно, ел много и в девять лет все еще держался за юбку своей няни Марфуши, уроженки Архангельской губернии. Марфуша обожала его, защищала от всех, как коршун своего птенца, и нередко вступала чуть не в руко­пашную с обидчиками ее любимца "Хведюшки". Она собственноручно сшила ему халат и ермолочку, в которых он, на всеобщую потеху, и щеголял по утрам и вечерам. Не только у Андрюши, одиннадцатилетнего мальчика, но и у Ипполита нянек уже не было, но Федор надолго сохранил свою. Уже кадетом, прибегая домой по субботам, прежде всего он отыскивал няню и кидался в объятия своей Марфуши, целовал ее лицо, руки, а та, дрожа и захлебываясь от слез, поглаживала его по спине и проклинала "аспидов", изводящих ребенка.

сто раз буду рассказывать

[belkafoto.livejournal.com]

" И расскажу, и расскажу, -- торжественно повто­ряет няня, -- сто раз буду рассказывать, чтобы барышня моя, как большая вырастет, эту честь помнила.
-- А ты небось испужалась? -- смеется Марфуша.
-- И, Господи! Дня три тряслась, все не верила, что так сойдет...
-- Няня, рассказывай, рассказывай, -- пристаем мы. И, оделив нас лакомствами, няня начинает:
-- Гуляли это мы, Надечке годок был, не больше, она у меня на руках, Душка с нами, а щенок ее, Мумчик, что теперь у дяди Коли живет, у меня в кармане. Уж это мы завсегда тогда такие прогулки делали: без щенка ни-ни, лучше и не выноси мою барышню, вся искричится. Вот я и придумала: положу в карман ваты побольше, а потом посажу Мумчика. Он так привык, что, бывало, спит в кармане, пока не придем в сад, ну а потом вынем его да к матке. Она кормит его, играет, а Надечке -- потеха. Только на­гулялись мы и идем, -- и сколько раз нам барин говорил: не ходите днем по парадной швейцарской, ходите другим входом, тем, что в офицерские квартиры ведет. Ну, а на этот раз, как на грех, барышня моя домой запросилась, и я ближайшим ходом да через парадную. Подхожу, а к швейцарской подкатывает какой-то генерал, ну генералов-то мало ли тут мы видаем, я иду себе, прошла из швейцарской в коридор, а за мною шаги, повернула я голову -- вижу, при­ехавший генерал идет, я себе дальше, а дверь-то к нам в коридор тяжелая. Я посторонилась, думаю: генерал пройдут, я не дам двери захлопнуться и перейму ее. А барышня-то у меня на руках сидит, личиком назад и, слышу, -- смеется, ручонками генералу знаки делает, а он -- ей, играется, значит, с дитей; только я остановилась и хочу переждать, а он-то смекнул, верно, что дверь тяжела, шагнул мимо нас, веселый такой, да красивый, да высокий, ну, чистый орел, дверь сам открыл и говорит:
-- Проходи, нянюшка.
Я говорю:
-- Чтой-то, ваше превосходительство, мы позади. Пожалуйте вы спервоначалу...
А он говорит:
-- Нет, ребенок вперед!
И подержал нам дверь... Поблагодарила я его, дура, -- спасибо, говорю, ваше превосходительство, -- да тут же диву и далась: генерал-то в наш коридор и не пошел, а повернулся от дверей направо -- в классы! Думаю, не знает дороги, жаль, не спросила, кого ему, собственно, надо?.. Только подумала, а в коридоре-то как грянет: "ура!", кадеты-то наши все из классов гурьбой вылетели, только топот по всему дому стоном стоял. Как услыхала я это... поняла! Поняла моя головушка бедная, что то был сам государь, сам император Николай Павлович.. И мне, мне-то, рабе своей последней, двери подержал:
"Ребенок, -- говорит, -- вперед!" Задрожали у меня колени, просто хоть на пол садись, еле доволоклась до дверей, мимо меня барин наш, Александр Федорович, бегом пробежали, должно, им знать дали, на нас только походя руками замахал.
Господи Ты Боже мой! А за нами-то Душка, а в кармане-то у меня щенок!.. Верите, едва жива, посадила я барышню в кроватку, выложила им в ножки щенка, да сама к барыне бегом, да в ноги, слезами обливаюсь... перепугала барыню-то нашу, она подумала, с дитей что приключилось... рассказала я ей... Что, говорю, мне будет? А барыня-то наша горячая, по щекам меня раза четыре ударила... и поделом! Не велел барин по па­радной... вот и наскочила! Я в ножки кланяюсь, молю -- не выдайте!.. Думала, разыскивать станут и невесть что сделают... пошла в детскую, за барышней своей ухаживаю и все Богу молюсь: "Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его"... Вернулся барин... веселый-превеселый: царь-государь в кухню ходил, прямо из котлов кушанье пробовать изволил и всем порядком остался доволен, все похвалил!.. А про меня -- ни слова!..

Соньку приставлю к себе трубку закуривать

[belkafoto.livejournal.com]

" Большой грех за меня на душу старая барыня в те поры приняла, а только без этого не спасти бы ей меня и не быть мне в живых. Было мне тогда годков восемь, не более, девчонка я была здоровая, бойкая да румяная, дедушка-то ваш, уезжая как-то в Питер по делам, и сказал бабушке: как вернусь, так Соньку приставлю к себе трубку закуривать. Ничего ему не
ответила Дарья Германовна, а только как уехал он, меня она ночью с отцом моим выслала верст за сорок, в другую деревню, где подруга ее замужем была, а на другой день вышла моя мать со слезами да всем и объяснила, что больна я и в барыниной комнате лежу. И дня через три гроб сколотили, чурбашку туда поло­жили и в могилку зарыли, даже поп отпел. Приехал недели через две старый барин, и ни один человек ему не выдал, что у нас тут было, кто и знал, так за барыню стоял. Знали, что не меня одну, а всякого, кого могла, спасала она от лютости мужа своего. Так я два года и прожила в чужой деревне, у чужой барыни, а тем временем много делов совершилось: бабушка ваша, Дарья Германовна, в столицу сбежала, до самой царицы матушки дошла, дело разбирали, дедушку име­ния всего лишили и тем самым так рассердили его, что он и умер.

Поставит папенька его в открытое окно

[belkafoto.livejournal.com]

" Да как же она убежала-то? -- допытывался Федя.
-- А вот все по порядку, дойдем и до этого... Уж коли начала рассказывать, так надо все вспомнить. Поставит папенька его в открытое окно, лицом в сад, на голову ему наденет шапку теплую, а поверх нее ружье положит и почнет стрелять ворон в саду, а бабушку-то, Дарью Германовну, в спальне на замок запрет, уж та и молит, и просит, и рыдает за дверью, а он знай себе: паф да паф -- до тех пор, пока Сашенька без чувств на пол скатится. Толкнет он его ногой и уйдет, а назавтра опять за то же. Гулять пойдет, примется ребенка учить плавать, а как учит? Разденет да в воду и бросит, как щенка... Только раз вот так-то и доигрался... Сидел Сашенька в углу ком­наты и книжку читал, а отец у окна трубку покуривал да вдруг как крикнет:
-- Александр, ступай в мою комнату, неси ружье!.. Барыня и взмолилась:
-- Дмитрий Александрович, Христом Богом прошу, не тронь ребенка, дай ему хоть неделю отдохнуть, извелся он совсем, по ночам не спит, горит весь...
-- Небось, -- говорит, -- не сгорит, а учить надо, зачем такую дрянь родила!..
А барыня молить, известно -- мать, встала на колени и руки целует, а Дмитрий Александрович и толкни ее в грудь...
С Сашенькой ровно что случилось! Вскочил, побелел, что плат, затрясся да к отцу; глаза горят, как у волчонка! Не смей, кричит, бить маму! Не смей! -- и кулак на отца поднял. Захохотал барин да как хватит чубуком черешневым Сашеньку по головке... упал тот... да так и зашелся, словечка не крикнул .. Что тут было, что тут было -- не приведи Господи! Барыня бросилась к барину, и сорвалось тут у нее страшное слово... Коли ты, говорит, убил своего сына...-- и Божьим прокля­тием пригрозила! Маменька моя у дверей стояла и все слышала; вбежала она в комнату, подхватила ребенка на руки и бросилась вон, а бабушка за нею... а барин кричит: убью, убью, Дарья, убью! Побежал он в свой кабинет, схватил ружье и бросился за барыней, а та вместе с моей маменькой в спальню вбежали и дверь за собою на замок заперли, а дверь-то дубовая, пушкой не расшибешь... Барин давай дверь ломать и все кричал: убью, убью, Дарья!.. Сашенька-то очнулся и застонал. Маменька моя давай молить барыню бежать. Бегите, говорит, матушка барыня, Христа ради, бегите на де­ревню, там вас спрячут, а к ночи гнев у него уляжется, и вернуться можно... остальные дети далеко с мадамой в лесу, а Сашеньку я не выдам, да он теперь его и не тронет...
Дарья-то Германовна знала, что Сашеньку маменька моя лучше ее самой отходит, коль Бог поможет... Перекрестила она его, да из окна и выпрыгнула, да садом, оврагами -- на деревню. На их счастье, барыня старосту повстречали, а тот мужик умный, как услыхал, в каком раже барин находится, до того осмелел, что схватил барыню за руки да задами по огородам с нею бегом, в самую бедную избу-развалюху, бобылки Афи-мьи. Печки-то, знаешь, Марфуша, небось наши русские? По субботам в них мужики да бабы парятся, так вот в эдакую печку и схоронили они Дарью Германовну, заставили ее корчагой квасной, заслонку не закрыли и в избе дверь открытой оставили; Афимья легла на лавку в угол под образ и ну стонать, как больная... Староста убег, а через минуту на селе уж такие страсти стояли, что не рассказать!
Барину дверь-то маменька моя как отперла, потому Сашенька опять чувств лишился, так и увидел он, что барыни нет! На сына и не взглянул, смотрит -- окно открыто, сам в него прыгнул да в деревню! С ружьем из избы в избу бегал, подай ему барыню, да и только! В воздух стреляет, бабы воют, на коленях на улице стоят, ребята ревут, за матерей прячутся, девки -- кто куда: которая в лес, которая на гумно, одна со страху в колодезь о ту пору бросилась, так и утопла без помощи, не до нее всем было...
Забежал барин и в избу Афимьи, да та от стона слова вымолвить не могла! Видит он, изба на все ветры открыта и окромя больной старухи ни души, он туда больше и не вернулся...
До ночи рыскал, пригрозил: деревню, говорит, сожгу, мужиков всех в солдаты, лоб забрею, а баб пытать стану -- кожу сдеру!..
К ночи вернулся домой, заперся в кабинете и начал пить; под утро стих, видно, сломился, заснул...