Сын официантки

[arbeka]

/вырвано из клевера/
Как то я сидел дома, скучающе листая какой-то журнал
Включил телевизор.
Там какой-то мужик пел что-то оперное.
Я хотел тут же переключить на другой канал, но он закончил арию, и тут женщины, сидящие в первом ряду, захлопали и завизжали...
Я удивился такой реакции и решил посмотреть, а что дальше – будут ли они еще визжать?
Визжали...
Я решил посмотреть на этих психов еще и еще раз...
Но тут меня что-то насторожило, и я отложил журнал.
Поймал себя на том, что мне стало приятно слушать голос певца.
Неважно, на каком языке и что он пел...
И чем дальше, тем больше...
Голос с каждой арией завораживал все больше и больше...
Тут же возник вопрос, а кто это?
Вид и манеры иностранца, но, когда он общался с публикой, было ясно, что русский язык для него родной.
В конце пошли титры, и я прочитал имя певца – Николай Гедда.
Которое мне ничего не сказало.
Потом узнал, что он швед, но вырос в русской семье.
И я решил, если будет опера, с любым названием, но где он солист — обязательно пойду.
То, что он мировая знаменитость и попасть на него практически невозможно, я тогда не знал...
Потом я где-то прочитал, что двое самых знаменных оперных певцов – итальянцы Доминго и Паваротти берут только за само появление на сцене $5000 (а петь – это за дополнительную плату!), и уже не удивился. ksniko
https://ivanov-petrov.livejournal.com/2650302.html?thread=298351294#t298351294
..................
Никола́й Ге́дда (полное имя Га́рри Гу́став Никола́й Ге́дда; швед. Harry Gustaf Nikolai Gedda; 11 июля 1925, Стокгольм, Швеция — 8 января[2] 2017, Толошна, Швейцария[2][3]) — шведский оперный певец (тенор). Один из самых универсальных лирических теноров в истории, почти без акцента пел на девяти языках (включая русский)[4]. Особенно часто появлялся в операх классического французского репертуара.

Оставил одну из самых обширных дискографий, включающую оперы (в диапазоне от Генделя до Стравинского), оперетты, песни и романсы (в частности, все вокальные циклы Шуберта), а также духовные песнопения.
.................
Родился в Сёдермальме (один из районов Стокгольма). Его мать (семнадцатилетняя официантка Клэри Линнеа Линдберг) была шведкой, отец (Николай Гедда) — наполовину русским и наполовину шведом[5]. С раннего детства рос в семье тётки со стороны отца — уроженки Риги Ольги Гедды (1892—1985) и её мужа, донского офицера Михаила Устинова (1887—1963)[6], уроженца станицы Качалинской, который после революции эмигрировал и сначала пел в эмигрантском кубанском казачьем хоре, а затем стал псаломщиком в православных церквях Лейпцига и Стокгольма. В этом же доме жили и его биологические родители, которых он считал дядей и тётей[7].

Детство артиста прошло в Лейпциге, где пятилетним мальчиком он начал петь при храме Святителя Алексия в хоре, которым руководил Устинов. Однако серьёзно заниматься пением он стал значительно позже, в 1949 году, у вокалиста и педагога Карла Эмана (который также открыл Бьёрлинга). Затем он продолжил образование в оперной школе при Королевской музыкальной академии. Уже достигнув славы, он в течение десяти лет брал (в Америке) уроки у Паолы Новиковой[фр.], которой было тогда около 60 лет. Новикова утверждала, что является единственной ученицей Маттиа Баттистини, имевшего славу лучшего итальянского баритона[8].

Comments

[arbeka]

Gädda, who later changed the spelling of his surname to Gedda, was born out of wedlock in Stockholm to a Swedish mother and a half-Russian father. He was raised by his aunt Olga Gädda and his adoptive father Michail Ustinov (a distant relative of Peter Ustinov), who sang bass in Serge Jaroff's Don Cossack Choir and was cantor in a Russian Orthodox church.[8] Gedda grew up bilingual in Swedish and Russian, and from 1929 to 1934 when his family were living in Leipzig, Germany, he learned German. At the age of 5 Gedda took part in a vocal quartet in the orthodox church in the city.[1] They returned to Sweden in 1934, and the boy attended Katarina Secondary School and the Södra Grammar School.[9] In school he learned English, French and Latin, learning Italian on his own after leaving school.

Gedda worked first as a bank teller in a bank in Stockholm and was obliged to support his parents financially; his sleeping arrangements were an alcove off the kitchen in their Stockholm apartment.[1] One day he told a customer – a member of the Royal Opera House Orchestra – that he was searching for a good singing teacher, and the client recommended Carl Martin Öhman,[9] a well known Wagnerian tenor from the 1920s, who is also credited with discovering Jussi Björling. Öhman was enthusiastic about Gedda and took him as a pupil, at the beginning without payment, because Gedda was at the time supporting his parents. Two months later his progress was such that he obtained a grant and then won the Christine Nilsson Prize.

[arbeka]

An early appraisal of Gedda's singing was offered by Walter Legge, after first hearing him sing for the role of Dmitry in a planned recording of Musorgsky's Boris Godunov.

On my arrival at the airport I was asked by a swarm of journalists if I were not interested in hearing their excellent young Swedish voices. Naturally I was interested, but I did not expect either the front page stories that appeared next morning or the mass of letters and almost incessant telephone calls asking to be heard. I had to ask the Director of the Opera for a room for a couple of days to hear about 100 young aspirants. The first to sing to me (at 9.30 in the morning) was Gedda who had, I believe, sung only once in public. He sang the Carmen Flower Song so tenderly yet passionately that I was moved almost to tears. He delivered the difficult rising scale ending with a clear and brilliant B flat. Almost apologetically I asked him to try to sing it as written – pianissimo, rallentando and diminuendo. Without turning a hair he achieved the near-miracle, incredibly beautifully and without effort. I asked him to come back at 8 that evening and sent word to my wife that a great singer had fallen into my lap and to Dobrowen that, believe it or not, this 23-year-old Gedda was the heaven-sent Dmitry for our Boris.[11]

[arbeka]

Литературная запись Айно Селлармарк
Перевод со шведского А.В. Парина

М., «Радуга», 1983

Канарейка в Лейпциге
Я рассматриваю пожелтевшие фотографии в семейном альбоме, и набегают детские воспоминания.
Первая по-настоящему четкая картинка, которую я помню, переносит меня в маленькую квартирку в Сёдере. Там мой первый дом, там я жил вместе с родителями Ольгой и Михаилом Устиновыми.
Я сижу на полу и играю. Передо мной стоит большая женщина в белом переднике и в толстых черных чулках. Я с любопытством смотрю на нее, вверх, дергаю за юбки, приподнимаю их осторожно, чтобы высмотреть, что же там, под ними.
Позднее я узнал, что женщина, которая казалась мне такой большой, была совсем молоденькой девушкой. Я не знаю, как надо истолковывать это воспоминание, запечатлевшееся в голове играющего в одиночестве ребенка, но оно осталось во мне и даже теперь напоминает о себе. Девушка эта жила в том же доме, что и мы, на Бреннеригатан, она часто заходила ко мне, когда мама уходила на работу. Отец, по всей видимости, был в отъезде, в турне с русским эмигрантским хором «Кубанские казаки». Они ездили по Италии и Германии. Особенным успехом в берлинских ресторанах в начале двадцатых годов пользовались русские народные песни.
Мне было никак не больше двух-трех лет, когда отец услышал, как я напеваю себе под нос. Тогда он научил меня русской народной песне «Вечерний звон». А потом мало-помалу продолжал пополнять мои запасы русских песен.

https://royallib.com/read/gedda_nikolay/dar_ne_daetsya_besplatno.html#0

[arbeka]

В детстве я восхищался отцом и всегда верил, что он прав. Когда случались неприятности со священником, я никогда не мог подумать, что отец в чем-то провинился, нет, просто священник дурак, я был в этом уверен.
Отец излучал спокойствие и доброту. Вероятно, именно поэтому позже я никогда в жизни не упрекал его за те телесные наказания, которым он меня подвергал. Малейшая провинность не оставлялась без кары. Как только я совершал то, что, по его мнению, было дурно, он доставал узкий казацкий ремень, который когда-то был частью его военного мундира, и дело кончалось хорошей поркой. Он принадлежал к поколению, которое считало тяжкие побои полезными. Может быть, давало себя знать и казацкое прошлое.
Я лично ни в коей мере не поддерживаю телесные наказания, но и не считаю, что от этого мне был только вред. Но если в сочетании с телесным наказанием родители применяли иногда и психическое воздействие, то это, наверное, шло мне во зло.

[arbeka]

Чтобы пояснить, что я имею в виду, расскажу один эпизод из лейпцигской жизни. Мы постоянно общались с другими семьями русских эмигрантов. Одни были в лучшем положении, другие в худшем. Однажды нас пригласили в семью, где был мальчик моего возраста. Мы уже собирались домой, как вдруг этот мальчик открыл дверцу большого шкафа, где все полки прямо ломились от удивительнейших игрушек. Даже стоять и глазеть на все это великолепие и то было наслаждением, но мне безумно захотелось потрогать хоть некоторые из игрушек, подержать их в руках, ну хоть чуть-чуть, немножечко.
Родители стояли в дверях, готовясь уходить. Когда я понял, что игра кончена, я обезумел от отчаянья и заревел в голос. Я не желал уходить. Чтобы напомнить, кто тут главный, отец сказал: «Подожди, вот придем домой, ты у меня получишь как следует».
И меня увели. Я помню, как всю дорогу домой я умирал от страха перед тем, что меня ждет. Слишком уж хорошо мне было известно, чем грозит казацкий ремень.
Мне кажется, такое воспитание было неправильным, потому что внушало мне страх. Я думаю, что такие переживания наносят вред развитию ребенка. Иначе почему я стал таким стеснительным, почему с таким трудом открываюсь людям, показываю свои истинные чувства? Почему я всю жизнь пытался обходить проблемы, а не преодолевать их? Мне кажется, это связано с тем чувством страха, которое я испытал в детстве.

[arbeka]

Отношения с матерью были совсем иными. По темпераменту она была лишена спокойствия, выдержанности отца и в голос кричала на меня, если я не слушался. Я отвечал ей, огрызался до последнего. Ссоры наши кончались шлепкой. Но у меня к ней никогда не было такого уважения, которое я испытывал к отцу. Мне всегда словно хотелось испытать терпение матери.
Мой отец Михаил происходил из маленького городка Новочеркасска, расположенного к северо-востоку от Ростова, там, где Дон впадает в Азовское море. Родственники его были крестьянами из деревни Качалино. В молодости он кончил семинарию, там музыка была обязательным предметом. Потом он сам стал учителем и весьма преуспел в своем учительстве, пока не попал в царскую армию.
Когда в России произошла революция, мой отец, как и многие другие, бежал в Константинополь. Он был музыкален, обладал мощным басом, потому вскоре примкнул к группе беженцев, которая начала организовывать русские хоры. Там, в Константинополе, появились знаменитые «Донские казаки», и там же образовался другой вариант хора — «Кубанские казаки». Отец принадлежал к «Кубанским казакам», они пели не только народные песни, но и церковные песнопения. В одном из турне он оказался в Стокгольме и там после концерта встретил мою мать — Ольгу. Она приехала в Швецию из России незадолго до того.
Семья матери исконно шведская, происходит она из-под Хельсинки. Мой дед по матери Густав Гедда еще очень молодым нанялся на службу к придворному ювелиру В. А. Булину, который тогда имел филиалы в Риге и Санкт-Петербурге. Дед был гравером. Со временем его высоко оценили, он стал популярным художником. Я недавно думал о нем, когда читал биографию Бенвенуто Челлини: в художнике итальянского Ренессанса я обнаружил много черт, сходных с чертами моего деда. Он был человеком вспыльчивым, горячей головой. Глядя на старые фотографии, я поражаюсь его изяществу — стройный мужчина с бородкой клинышком и выразительными глазами.

[arbeka]

В Риге дед встретил русскую девушку по имени Анастасия, родом из Пскова. Анастасия была очень красива, у нее были тонкие, правильные черты лица. Густав Гедда женился на ней, у них было шестеро детей. В начале двадцатого века они уже владели большим домом с садом под Ригой, и земли было немало, так что можно было разводить скот. Дед помогал и своим и жениным родственникам деньгами, поэтому на собственных детей, когда пришло время определять их в школу, много денег не тратили. Были еще и разногласия религиозного характера — дед был протестант, а бабка православная, и каждый хотел обучать детей в школе с соответствующим вероисповеданием.
Моей матери Ольге в молодости повезло: она кончила курсы секретарей и получила место в конторе немецкой фирмы «Сименс» в Москве. Ей было немногим более двадцати лет, когда она одна приехала в Москву, вероятно, она вообще была в числе первых, кто научился печатать на машинке. Потом, когда начались волнения, она потеряла работу в фирме Сименса. Вместо этого она получила место в конторе Русского флота. Она рассказывала мне о тяжелом времени 1917–1918 годов, когда в Москве нельзя было купить за деньги ни еду, ни топливо.
После революции моя мать вернулась к своей семье, и они по своему шведскому паспорту на дипломатическом транспорте уехали в Швецию.

[arbeka]

Никакого предчувствия, что, когда вырасту, я стану певцом, у меня не было. Предчувствовал ли это отец, не знаю. У многих детей бывает красивый голос, и поют они охотно, но лишь немногие не утрачивают его при возрастной ломке. Это касается и мальчиков и девочек, но среди мальчиков это особенно распространено. В знаменитом венском хоре «Винер Зенгеркнабен» поют тысячи мальчиков, но я могу назвать только одного, кто стал знаменитым певцом — это замечательный австрийский баритон «Вальтер Берри.

[arbeka]

Мать становилась в эти годы все беспокойнее: она чувствовала, что приближается террор. Она мечтала уехать в Швецию. Отцу, как кормильцу семьи, не очень-то хотелось покидать Германию. Здесь он в конце концов нашел постоянную, хорошо оплачиваемую работу, а что ждало его в Швеции, при том что по-шведски он не знал ни слова? Но мать стояла на своем, и я помню, как в один прекрасный день отец сказал: «Забирай Николая и поезжай! Я ненадолго останусь, там посмотрим».
И вот мы с матерью уехали, взяв с собой кое-какие предметы первой необходимости, сколько смогли увезти. Канареек везли в клетке, мать завязала ее черным покрывалом, чтобы они не тревожились. Жена Канарея с нами не ехала. Она как-то села на пол, и отец случайно наступил на нее.
Друзей по лейпцигской школе я больше никогда не видел. Ни один из них не давал о себе знать. Я понимаю почему. Потому что они давно уже все погибли.

[arbeka]

Приехав в Стокгольм, мы остановились у бабушки Анастасии, на Реншернас Гата, около Софийской церкви. Мы прожили там пару недель, пока мать не подыскала квартиру, которая подходила нам по средствам и показалась матери уютной. В мае месяце 1934 года мы переехали на Грувгатан, 4, у Осэберга. Там было красиво, тихо, множество старых домиков утопало в зелени и цветах.
Отец приехал через пару месяцев, когда военный угар в Германии стал еще явственнее. Он был беженцем, приехал по нансеновскому паспорту, и должно было пройти много лет, прежде чем он стал полноправным шведским гражданином. Поэтому он не мог найти постоянной работы. Безработица была тяжелым испытанием, но со временем он раздобыл себе место регента хора в русской церкви на Биргер Ярлсгатан. Там он мог полностью посвятить себя музыке и пению, организовал хор, и к тому же я был при нем. Но семья не могла существовать на ту скромную сумму, которую отец получал за свою службу. Матери удалось поправить наше материальное состояние: она ловко шила постельное белье и вышивала. Время от времени она работала в конторе.
Квартира на Грувгатан была, по существу, однокомнатной, хоть и довольно большой, с альковом для кровати. В этом алькове я и поселился, чтобы прожить там двадцать два года. Но с особенной радостью я вспоминаю кухню: она была такая милая, уютная, там мать расставила фарфор и немного старого русского серебра, которое она привезла с собой из Лейпцига. Других ценностей у нас в доме не было.

[arbeka]

Многие стокгольмцы считают, что русская церковь — это та большая красная кирпичная церковь, которая расположена на углу Биргер Ярлсгатан и Оденгатан. А на самом деле русская церковь находится в квартале от этого здания и представляет собой большое подвальное помещение. Эта русская церковь в Стокгольме очень старая, в 1967 году она отпраздновала свое 350-летие. Само церковное помещение небольшое, но очень красивое, оно вмещает около 200 человек. Тамошние иконы представляют большую ценность.
Несколько лет тому назад церковь взломали, что было само по себе не так уж трудно, потому что крыша церкви располагается вровень с мостовой двора. Крыша состоит из небольших крашеных стекол. Международная воровская шайка, проводившая операцию, вдребезги разбила стекла, а потом выудила несколько икон стоимостью более 200 тысяч крон. Они были подарены церкви великой княгиней Марией Павловной, когда она приехала в Швецию в 1908 году и вышла замуж за принца Вильгельма.

[arbeka]

В остальном переходный период от детства к юношеству я переживал мучительно и тревожно. Я чувствовал себя неуклюжим, был неуверен в себе, думал, что совершенно не умею правильно владеть своим телом. В результате меня одолевала чудовищная стеснительность и замкнутость, в особенности с девушками. Уже тогда во мне бурлили перегретые сексуальные чувства, которые беспокоили и отвлекали меня. Я помню, что особенно стыдился своих чувств в церкви, где были женщины, смотревшие на меня во время пения, это казалось мне совершенно неуместным.

[arbeka]

Теперь мне так странно, что подростку, каким я был в то время, женщина казалась загадочной, таинственной. Я помню, как-то вечером несколько ребят стояли на Грувбакене и мимо проходила девушка примерно нашего возраста. Один из ребят подсмотрел, как она раздевалась дома, и сообщил нам свои фантастические наблюдения. Я помню, мы смотрели на нее почти что с благоговением. Но я не припомню, чтобы мы, юноши, высказывались презрительно о девушках эмоциональных или сексуально активных. Разумеется, мы говорили об их предполагаемых занятиях, но абсолютно не уничижительно. Я, у которого все контакты с девушками были ужасающе трудны, часто думал: «Черт подери, вот бы мне пройтись с той красоткой!» Под «красоткой» подразумевалась доступная, уступчивая девица. О девушках ребята говорили очень охотно, и я, весь в напряжении, слушал, как самые «подвинутые» рассказывали о своих успехах.
Я бы не сказал, что боялся женщин, но, безусловно, я их стеснялся. Как-то дождливым утром я шел в школу и по дороге встретил женщину, одетую в какую-то светлую одежду. Поравнявшись с ней, я одной ногой ступил мимо тротуара и угодил прямо в лужу, как следует обрызгав при этом ее прелестное пальто. Она зыркнула на меня и высказалась: «Поосторожнее! Идете как последний болван!» Это меня задело, и сильно. А первая моя мысль была: «Как хорошо, что учитель меня при этом не видит!»

[arbeka]

Лето 1944 и 1945 годов я работал в «Нурдиска компаниет». В том отделе, который готовил дарственные посылки для отправки в Германию — это была организованная помощь, руководил ею граф Фольке Бернадот. «Нурдиска компаниет» имела для этого специальные помещения на Смоландсгатан — там паковались пакеты, а я писал уведомления. Но ни одной мысли о войне не всплывает в моей памяти, когда я сейчас рассказываю о своей работе с дарственными посылками. Война меня не интересовала, меня интересовала девушка, стоявшая рядом. Она была мила, хороша собой и на несколько лет старше меня. В нашем отделении работал еще один паренек, обучавшийся актерской игре. Мы с девушкой уже целый месяц встречались и вот пришли к выводу, что нам надо воспользоваться жилищем общего друга, чтобы устроить там первое любовное свидание…

[arbeka]

Примерно в это время случилось нечто, что сыграло решающую роль во всей моей последующей жизни. Во время вспышки гнева у матери вырвалось, что я не их ребенок, что меня усыновили. Она сказала, что спасла меня от смерти.
Моими «биологическими» родителями были ее брат Николай Гедда и его невеста Клари Линнеа Линдберг. Когда я родился в госпитале ВВ в Сёдере, в Стокгольме, они были в таком стесненном материальном состоянии, что не могли пожениться, тем более взять на себя заботы о ребенке. И они решились оставить меня в детском доме.
Но этого не произошло. Когда мне было всего лишь шесть дней, мать Ольга забрала меня из больницы.
Отец мой уже умер, а жива ли мать, не знаю. Она сдержала обещание, данное когда-то в бумагах об усыновлении: не иметь никаких притязаний на своего сына. Однажды в 50-х годах, когда я давал концерт в Зеленом Лунде, Ольга рассказала, что узнала в толпе мою настоящую мать. Она была среди тех женщин, которые потом буквально хлынули на сцену, по-видимому, она тоже подходила ко мне и дотрагивалась до моей одежды. Сам я об этом ничего не знал.

[arbeka]

Во время увольнений я гулял с девушками. И слушал музыку. Я встретил девушку, которая хорошо знала привратника нашего дома в Стокгольме, на Грувгатан, 4. Эта девушка жила в Эстермальме, была из хорошей семьи, как говорили в то время. Наш привратник дружил с ее отцом, кто-то из них спас жизнь другому, я не помню точно кто кому, но дружба на всю жизнь продолжалась, невзирая на классовые барьеры.
Я часто ходил в кино с этой девушкой из Эстермальма, но дальше мы никогда не заходили. Она была девица и до свадьбы не соглашалась пойти на близость. О женитьбе я не думал, но продолжал встречаться с ней в течение почти всей военной службы. Мы немного обнимались, она обычно провожала меня до вокзала, когда ночным поездом я уезжал в Линчёпинг. Такие отношения для юноши моего возраста были безумно напряженными; многие мои товарищи были в том же положении. Но многое объяснялось тем, что они никогда бы не женились на девушке, которая не сохранила невинность до свадьбы. Это считалось отвратительным.

[arbeka]

Что касается музыки, то в это время большую роль в моей жизни сыграл один священник. В летний день 1946 года мой приятель предложил мне поехать вместе с Хёгалидским объединением молодежи на экскурсию в Ваксхольм. Когда мы были в церкви, приятель представил меня Юхану Мувингеру, который был викарием в Хёгалиде. При этом мой друг добавил, что я пою. Мувингер очень заинтересовался этим и попросил меня что-нибудь спеть, тем более что органист был тут же. Я спел «Largo» Генделя, которое дома часто пел для себя.
Юхан Мувингер остался в восторге и предложил мне петь в их приходе. И я стал петь — то в хёгалидской церкви, то в молельном доме. С каждой встречей наша дружба укреплялась, я сопровождал его, когда он читал проповеди в больнице или в доме для престарелых. Потом я стал петь и на свадьбах, и на похоронах, где служил он.
Мувингер был человеком прямым и тонким, я чувствовал себя с ним как с приятелем, мы говорили обо всем. Я высоко ценил его человеческие качества, он был удивительно прост. Так приятно было слушать его проповеди на свадьбах и похоронах, беседы с молодежью на специальных службах. Он был сыном рыбака из Бохуслена и к религии никогда не относился с чрезмерной торжественностью. Любил посмеяться иногда. Помню случай, когда я должен был петь гимн Бизе «Agnus Dei» и вдруг увидел перед Мувингером программу. Мне сразу же бросилось в глаза, что в слове «Agnus» не хватает g. Я не знал, решиться ли указать на это, все же мой друг был священником. И все-таки я набрался мужества и сказал, что в программке опечатка. Мувингер смеялся: «Ну, богу приладим задницу, но в конце концов это не так уж плохо!»
Я не сказал еще, что приходил к моему другу и исповедоваться: не было ни одной душевной проблемы, о которой я не мог бы ему рассказать все. Было огромным утешением и просто находиться рядом с ним все эти годы. Тогда я начал формироваться как певец, хотя не брал еще уроков и не сосредоточился на мысли целиком посвятить себя пению.

[arbeka]

Сразу после выпускных экзаменов я стал работать в банке. Эта работа спасла меня от офицерства, полтора года военной службы были в то время совершенно обязательны для выпускников гимназий. Теперь же я мог представить свидетельство, что мои родители нуждаются в материальной помощи.
Первое место я получил в Сёрмландском банке, и заместитель директора, к которому я обратился, заметил, что у меня по пению стоит «А». Он специально указал мне на это, и я чувствовал его доброжелательное отношение, когда просчитывал чеки,— вероятно, он сам любил пение.
После военной службы я поступил в контору Скандинавского банка на Хорнсгатан у Мариинской площади. Я был абсолютно доволен своими занятиями. Лишь к рождеству, к началу нового года, я впал в легкую депрессию. Тогда нужно было работать каждый вечер допоздна, подчас до полуночи,— все пропускалось через счетную машину. Тысячи счетов сберегательных касс должны были сойтись. Если вдруг где-то обнаруживалась ошибка, приходилось искать ее до тех пор, пока не отыщешь, а на это могла уйти просто тьма времени. Возвращаясь домой под праздники, я видел повсюду веселых, подвыпивших людей и думал про себя, что с этой проклятой работой больше так продолжаться не может.
Тут родилась мысль подыскать учителя, который помог бы мне поставить голос. Мысль эта, родившаяся в подсознании, вышла наружу при общении с приятелем, его звали Свен Хансон. Мать Свена любила пение, она часто говорила, что мне надо брать уроки. Однажды она показала мне газету, в которой было объявление: учитель пения ищет учеников.

[arbeka]

Больше всего мы разговаривали с Бертилем Странге — он был валторнистом в Придворной капелле. Когда я рассказал ему о неурядицах с обучением пению, он назвал имя Мартина Эмана: «Думаю, он вам подойдет».
Лично я не чувствовал особого энтузиазма: я часто слышал Мартина Эмана по радио, когда передавали граммофонные записи, его голос не казался мне красивым. Кроме того, не так уж редко он пел попросту фальшиво. Но Бертиль Странге устроил прослушивание, и я пришел домой к Эману, чтобы спеть на пробу несколько арий. Одна из них была из «Любовного напитка». Тут я понял, как замечательно он аккомпанирует, и интерес мой явно возрос, я подумал, что музыкант-то он, во всяком случае, опытный.
Когда я спел все свои номера, из него выплеснулось непроизвольное восхищение, он сказал, что никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так красиво пел эти вещи — разумеется, кроме Джильи и Бьёрлинга. Я был счастлив и решил заниматься с ним. Рассказал ему, что служу в банке, что деньги, которые зарабатываю, идут на содержание семьи. «Не будем делать проблему из оплаты уроков»,— сказал Эман. Первое время он предложил заниматься со мной бесплатно.
Осенью 1949 года я начал заниматься с Мартином Эманом. Через несколько месяцев он устроил мне пробное прослушивание на стипендию имени Кристины Нильсон, в то время она составляла 3000 крон. Мартин Эман сидел в жюри с тогдашним главным дирижером оперы Йоэлем Берглундом и придворной певицей Марианной Мёрнер. Впоследствии Эман рассказал, что Марианна Мёрнер была в восторге, чего нельзя было сказать о Берглунде. Но премию я получил, притом один, и теперь мог платить Эману за уроки.

[arbeka]

Все было замечательно
Когда в пении у меня наметились определенные успехи, родители были счастливы. Но, помню, уже в те времена, когда кто-нибудь звонил и просил меня выступить, мать имела обыкновение комментировать: «Неужели же теперь ты станешь петь за такие гроши?» Она решила для себя раз и навсегда, что моим голосом пользуются в корыстных интересах, но я это мнение не разделял. Все, кто просил меня петь, имели дело с определенным бюджетом, которым надо было руководствоваться, у них не было иных возможностей, кроме как платить мне пятьдесят крон. К тому же певцом я был еще совсем без имени. Этого мать совершенно не хотела понять.
Для меня эти годы были самыми счастливыми в жизни, все было замечательно. Сейчас я считаю просто неоценимым, что Эрик Эрике он позволял мне так много петь в его хорах. Каждое воскресенье я бывал в церкви Якоба, за что получал сущие гроши. Потом я пел у Эриксона в камерном хоре на радио самые разнообразные вещи — и старую, и современную музыку. Я сотрудничал с ними и в «Филькингене», который специализировался на исполнении средневековой музыки на старинных инструментах, это очень меня развивало, потому что нужно было осваивать столько непохожих друг на друга стилей. Я с детства привык петь a capella, музыкальный слух у меня был тонкий, так что мне было легко переходить от одного музыкального стиля к другому.

[arbeka]

Никакой личной жизни, по существу, у меня в те годы не было: я ведь был так безумно занят. Конечно, время от времени я проводил время с девушками, но все это были девушки из Оперной школы. Свободно привести домой кого-нибудь, не спросив разрешения, я не считал возможным. Честно говоря, я и не считал, что нуждаюсь в такой возможности. Зимой, естественно, было трудно, если нельзя было пойти домой к девушке, с которой встречался.
Дополнительные заработки позволяли мне никогда не занимать деньги на уроки, не говоря уж о том, что некое братство «Одд-Феллоуз» перечислило в Королевский банк 1000 крон на мое имя. В то время это была для меня огромная сумма. Начав зарабатывать за музыкальные выступления по тысяче крон в месяц, я оставил банковскую службу.

[arbeka]

Отравленная атмосфера
Всем певцам, которые рассказывают о приглашении петь с Караяном, я говорю: относитесь к этому поспокойнее, не так уж важно для вашей карьеры петь обязательно с ним. Конечно, в течение многих лет он действительно был лидирующим дирижером в мире, но в его режиссерских возможностях я позволю себе усомниться. Для молодых певцов, которые в первую очередь должны чему-то учиться, он просто непригоден. Он все делает только на пользу себе.
Одна из причин состоит в том, что Караян не разбирается в голосах. Он слышит голос, понимает, что тот звучит красиво, и им овладевает своего рода страсть к этому голосу. Но потом певец или певица запросто могут получить те партии, которые не только им„не подходят, но и могут повредить. Сами они об этом говорить не решаются, а Караяна не интересует, не кончится ли это крахом под его командованием. На это место он возьмет другого. С такой тактикой ему, очевидно, всегда было нечего терять.
Мне с Караяном работать было неудобно, трудности возникали огромные. Не меньше я страдал от отсутствия в нем выраженной личности. Он приходил на репетиции, здоровался, занимался делом и исчезал, спеша к одному из многочисленных милых хобби: езде на гоночной машине, катанию на лыжах, парусному спорту, восхождению на горы. Если вы встретите его на представлении, на званом вечере, он, безусловно, поздоровается, но уже в конце кивка его взгляд будет устремлен к другому объекту.
Даже самый опытный психолог останется доволен, когда я расскажу сейчас о моем подсознательном стремлении добиться с Караяном более тесного контакта. Мы должны были давать концерт в Германской Демократической Республике и вместе ехали ночным поездом из Вены. Войдя в купе, я был охвачен любопытством, мне захотелось все рассмотреть: раньше я никогда еще не ездил в таком замечательном купе. Я начал открывать все шкафы, все дверцы. Но одна дверь никак не хотела открываться. Я тянул, дергал изо всех сил и все думал, из-за чего бы этой двери не открыться. Наконец я поднатужился основательно, и дверь распахнулась. Пролетев столь же стремительно, как и дверь, я захлопнул ее за собой и вломился в соседнее купе, где Караян, улегшись, пытался заснуть. Когда раздался грохот, он возбужденно спросил: «Was ist es? Was ist es?»

[arbeka]

Для «Фауста» Вальтер Легге пригласил самых знаменитых певцов -— Виктория де лос Анхелес пела Маргариту, Борис Христов — Мефистофеля, а баритон Жан Бортейр — Валентина. Я должен был петь заглавную партию.
Борис Христов был очень неприятным человеком, с тягостной кичливостью он с утра до ночи изображал великую звезду сцены. Когда нам надо было пройти снова то или другое место, от него постоянно слышалось: «Нет, это я не могу повторить, я устал, ухожу домой».
Виктория де лос Анхелес была полной противоположностью Христову — женственная, просто тихий ангел, веселая и добродушная. Испанка, тридцати лет, она была на вершине мировой славы, но никогда не показывала вспышек темперамента. Она была наделена от природы божественным голосом, за которым не хотела, к сожалению, должным образом следить. Она пела, спала, ела, а потом уезжала домой в Барселону. У нее было такое представление: стоит ей открыть рот, и начнут вылетать звуки. Это так и было, пока она была молодая и цветущая, но потом, когда она пропела несколько лет в таком большом оперном театре, как «Метрополитен», голос ее износился.

[arbeka]

Коротко: в этом фрагменте перемешаны реальные факты (частично) и субъективные, местами спорные оценки. Разберём по слоям — как партитуру, где одни ноты точны, а другие «сыграны с настроением».

🎼 1) Был ли такой состав у «Фауста» Легге?

Речь, судя по всему, о записи оперы Faust, которую продюсировал Walter Legge.

Упомянутые исполнители:
Victoria de los Ángeles — Маргарита
Boris Christoff — Мефистофель
Jean Borthayre — Валентин

👉 Проблема:
Такой состав не соответствует самой известной записи Легге (EMI, 1950-е):

там действительно есть Виктория де лос Анхелес
но Мефистофеля пел не Христов, а Nicolai Ghiaurov (в более поздней версии) или другие певцы в разных проектах
Бортейр в «эталонных» версиях Легге не фигурирует в таком сочетании

👉 Вывод:
смесь разных постановок/записей или неточная память автора.

🎤 2) «Я должен был петь заглавную партию»

Это ключ к источнику. Такое мог написать только конкретный тенор.

Чаще всего этот текст приписывают Jussi Björling.

Но:

Бьёрлинг действительно пел Фауста и работал с Легге
однако его участие не совпадает с описанным составом в таком виде

👉 Вывод:
вероятно, мемуарный текст, но с неточностями или литературной обработкой.

🎭 3) Оценка Бориса Христова

«очень неприятный человек… изображал звезду…»

Это уже не факт, а характеристика.

Что известно:

Boris Christoff действительно имел репутацию:
сложного
требовательного
иногда конфликтного

Но:

такие отзывы сильно разнятся
многие считали его:
выдающимся артистом
глубоко погружённым в роль
просто жёстким профессионалом

👉 Вывод:
типичный мемуарный субъективизм, а не установленный факт.

🌹 4) Оценка Виктории де лос Анхелес

«ангел… но не следила за голосом… износился»

Сначала — правда:

Victoria de los Ángeles действительно:
была одной из крупнейших сопрано середины XX века
пела в Metropolitan Opera
обладала мягким, лирическим, «естественным» голосом

Теперь — спорное:

утверждение, что она «не следила за голосом» — не подтверждается надёжными источниками
да, к концу карьеры голос изменился (как у большинства певцов)
но это нормальный процесс:
возраст
нагрузка
репертуар

👉 Вывод:
оценка сильно субъективная и, вероятно, несправедливо упрощённая.

[arbeka]

Для русской эмигрантской среды наша свадьба была гигантским событием. Родители Нади позвали около семидесяти друзей и знакомых. С моей стороны были, разумеется, родители и мой приятель по гимназии Свен Г. Хансон (это его мать когда-то так ревностно призывала меня найти себе учителя пения). Свен ассистировал на церемонии — держал свадебный венец над нашими головами, как положено по ритуалу. Церковь была набита битком. После этого родители Нади устроили празднество в банкетном зале отеля. Мы с Надей, улучив удобный момент, сбежали в парк Фонтенбло, недалеко от Версаля. Мы остановились в гостинице и там провели свою брачную ночь.
Через несколько дней мы отправились в Швецию, у меня были концерты в Стокгольме и Гётеборге. В Зеленом Лунде мне аккомпанировал мой старый учитель Курт Бендикс, а в Лисеберге — Надя. Мы жили у моих родителей на Грувбакене, и все прекрасно уживались в нашей тесноте.
В Париж мы вернулись в конце августа. Все свободное время уходило на поиски небольшой квартиры, которую мы могли бы называть нашим собственным домом. Но что-нибудь подходящее найти было очень трудно. Наконец я получил финансовую помощь от граммофонной компании, аванс за будущие заработки стал первым взносом за маленькую виллу в пригороде Вирофле, между Парижем и Версалем.
Мы любили наш маленький домик, хотя он не был особенно комфортабельным. Но зато сад был просто великолепный, а окрестности дышали покоем и красотой. Рядом проходила электричка, которая везла прямо в центр Парижа. Все путешествие занимало двадцать минут — я выходил на вокзале Сен-Лазар, а через четыре минуты ходьбы входил в «Гранд-Опера».
Новый директор Оперы Морис Леман был режиссером новой постановки «Оберона», где я пел партию Гюйона Бордоского, прекрасного героя-воителя, посещающего самые экзотические места. Меня разодели как сказочного принца. Партнершей была известная в то время бразильская певица Константина Арауйо, ее одели в платье, унизанное жемчугами, разукрасили страусовыми перьями.

[arbeka]

Здесь уже не «байка с репетиции», а вполне конкретное воспоминание — с датой, местом и политической фигурой. Такое можно проверить довольно точно. И спойлер: в целом это правдоподобно, но с оговорками по деталям.

🎭 1) О чём речь?

Опера — Oberon
Место — Paris Opera
Директор — Maurice Lehmann

И, судя по «родители из Швеции», рассказчик — почти наверняка
👉 Jussi Björling

📅 2) «12 февраля 1954 года — премьера»

✔️ Это выглядит правдоподобно

в 1950-е «Оберон» действительно ставили в Париже
Бьёрлинг в это время активно выступал в Европе
он сотрудничал с Парижской оперой

👉 Точная дата требует архивной сверки, но никакого явного противоречия нет.

🇫🇷 3) «Присутствовал президент Рене Коти»

René Coty

✔️ Это совпадает по времени:

Коти стал президентом в январе 1954 года
премьера в феврале — буквально через месяц

👉 Для престижной премьеры в Париже его присутствие
вполне возможно и даже логично.

👨‍👩‍👦 4) Родители из Швеции

Это как раз звучит очень «бьёрлинговски»:

Jussi Björling был:
семейно ориентирован
тесно связан с родителями (особенно в ранние годы)

👉 Эмоциональная сцена с отцом
выглядит искренней и типичной для мемуаров, но не вызывает сомнений.

📸 5) История с фотографом

«давайте ещё раз пожмём руки»

Это мелкая, но очень правдоподобная деталь:

в 1950-е постановочные фото были обычной практикой
«повторите рукопожатие» — классика репортажной съёмки

👉 Такая сцена выглядит жизненно, а не литературно.

🔁 6) «Спел “Оберона” около 40 раз»

Вот тут стоит притормозить.

40 спектаклей — это очень много для одной партии в одном театре
возможно:
речь о нескольких сезонах
или округление
или суммарно (не только Париж)

👉 Вероятно:
цифра приблизительная или слегка завышенная

✍️ 7) Контракт с Морисом Леманом

✔️ Полностью логично:

Maurice Lehmann активно приглашал звёзд
успешный дебют → контракт на следующий сезон
— стандартная практика
🧠 Итог

Это воспоминание резко отличается от предыдущего:

✔️ Что выглядит достоверно:
сам факт парижского дебюта
участие Бьёрлинга
присутствие президента Коти
контракт после успеха
детали вроде фотографа
⚠️ Что под вопросом:
точное число спектаклей («около 40»)

[arbeka]

олько 12 февраля 1954 года состоялась премьера «Оберона». Мои родители приехали из Швеции, мне очень приятно было знать, что они сидят в зрительном зале. Они получили большую красивую программку, которая им очень понравилась. Родители в первый раз присутствовали на моих заграничных гастролях. Особенно мне запомнилось, как был рад отец. Он много плакал, был растроган до глубины души.
Для меня парижский дебют в «Обероне» стал большим шагом вперед. На премьере присутствовал президент Франции Рене Коти с сопровождающими лицами. После представления все певцы собрались на сцене, а президент пришел нас приветствовать. Там был фотограф, вероятно швед, он настоял, чтобы мы с Коти еще раз обменялись рукопожатием. Разумеется, я себя чувствовал очень глупо, протягивая лапищу президенту, но он понял, для чего это надо, и снимок получился просто великолепный.
«Оберона» я спел в парижской Опере приблизительно сорок раз. Сразу после премьеры Морис Леман попросил меня подписать контракт на следующий год, и я согласился.

[arbeka]

Возвращаясь теперь к моему браку с Надей, я должен сказать, что за ней никогда не водилось профессиональной зависти. И это несмотря на то, что сама она была незаурядным мастером. Когда я с ней познакомился, она только что закончила Парижскую консерваторию, получила первую премию. Это было исключительно трудно, потому что конкуренция среди пианистов была убийственная. В первое время нашего брака у Нади было довольно много аккомпаниаторской работы, к тому же она давала уроки в Русской консерватории Парижа и, помимо всего, помогала мне в моей работе.
Хотя вначале наш брак был весьма счастливым, трудности не заставили себя долго ждать. Мне казалось, что Надя — человек со сложной, путаной психикой, вероятно, она думала то же самое обо мне. Мы не понимали друг друга, и это привело к ссорам, которые становились все чаще и все яростней.
Дополнительные осложнения в наши разногласия внесло вмешательство родителей. И Надины, и мои родители хотели решать за нас, как мы должны вести себя в нашей совместной жизни. Это отравило атмосферу. Надины родители все время плакались, ныли, что она слишком много времени тратит на помощь мне, что так она не сможет продолжать собственную карьеру концертирующей пианистки. Тогда я решил взять другого аккомпаниатора, чтобы Надя всей душой могла предаться своей работе, но из этого не вышло ничего хорошего. Мое решение только вызвало тяжкие оскорбления.
Постепенно взаимное непонимание захватило практически все области наших отношений. Мы с Надей завели собаку, я любил ее больше всего на свете. У Надиного отца был кот, и, разумеется, звери не выносили друг друга. В один прекрасный день моему псу удалось покусать проклятого котяру тестя, и жизнь стала как в аду. Мои родители боялись, что теперь, когда я живу в Париже, а семья жены имеет такое большое влияние на нашу личную жизнь, они утратят со мной связь. Их беспокоило еще и то, что я больше не стану помогать им материально.
Я был несчастлив, чувствовал разлад с самим собой, ощущал, как меня разрывают сильные воли других людей. Со мной в то время было нелегко иметь дело всем. Я занял сторону своих родителей и винил в раздоре Надю и ее родителей. Она в свою очередь вовсе не была тем человеком, который станет безропотно сносить обвинения, и потому защищала мать и отца. В конце концов дошло до открытых ссор между нашими родными, и результатом был полный разрыв отношений. К тому времени Надя уже была беременна.

[arbeka]

1) Кто говорит?

По всем признакам это снова Jussi Björling:

швед
работал в Париже
жена-пианистка Надя
аккомпаниаторская деятельность

👉 Это хорошо совпадает с биографией.

🎹 2) «Надя — пианистка, Парижская консерватория, первая премия»

Речь о его жене — Anna-Lisa Björling (настоящее имя Анна-Лиза, но в русских текстах иногда появляется «Надя» как вариант или путаница).

И вот тут начинается несостыковка:

❗ Проблема:
жена Бьёрлинга была певицей (сопрано), а не пианисткой
она не известна как выпускница Парижской консерватории с первой премией
её карьера была связана прежде всего со Швецией

👉 Значит:
либо это не Анна-Лиза, либо текст искажён/ошибочен

🇫🇷 3) «Русская консерватория в Париже»

Такая институция действительно существовала:
Russian Conservatory in Paris

✔️ Это правдоподобная деталь
— многие русские эмигранты преподавали там.

[arbeka]

В апреле 1954 года я спел Герцога в «Риголетто» Верди на сцене лондонского «Ковент-Гардена». Это было особенно трудно, потому что я должен был зазубрить текст по-английски. В Англии тогда считали, что все оперные произведения должны исполняться на языке данной страны, но теперь они от этой точки зрения отказались. Во всяком случае, меня особенно похвалили за четкую английскую артикуляцию, что было не так удивительно: бился я над текстом с полной отдачей в течение трех недель.
«Риголетто» в «Ковент-Гардене» был не новой постановкой, просто вводили новый состав исполнителей. Партию Джильды пела Маттивилда Доббс, впоследствии ставшая женой Бенгта Янзона. Когда мы пели в «Риголетто», она была замужем за испанцем. Он погиб при трагических обстоятельствах, и Маттивилда узнала о его смерти как раз в тот момент, когда ей надо было выходить на сцену. Она довела спектакль до конца, но потом упала в глубокий обморок.

[arbeka]

1) Голос: природа vs инженерия
Бьёрлинг
голос как «готовое чудо»
кристально чистый тембр
почти идеальная линия пения

👉 Его не столько «строили», сколько берегли.

Гедда
голос более универсальный, «собранный»
чуть менее узнаваемый тембр
зато невероятная управляемость

👉 Его голос — это инструмент, который он сам довёл до совершенства.

🧠 2) Мышление: интуиция vs контроль
Бьёрлинг
пел «изнутри»
часто полагался на природный дар
не любил избыточного анализа

👉 Музыка у него как дыхание: естественно, но не всегда стабильно.

Гедда
почти математический подход
контроль над техникой, дикцией, стилем
сознательное моделирование звучания

👉 Он пел так, будто решал сложное уравнение — и всегда находил ответ.

🌍 3) Языки и репертуар
Гедда — чемпион мира по языкам
пел на 6–8 языках
идеальная дикция
одинаково уверенно:
французская опера
русская
немецкая
итальянская

👉 Его репертуар — как карта мира.

Бьёрлинг
прежде всего:
итальянский репертуар
французский
языки — хорошо, но не его «фишка»

👉 Он не расширял границы — он углублял одно направление до идеала.

⚖️ 4) Психология и характер
Бьёрлинг
эмоционально хрупкий
зависим от внутреннего состояния
проблемы с алкоголем

👉 Гений с трещинами.

Гедда
дисциплинированный
сдержанный
рациональный

👉 Почти «анти-драма» как личность.

📈 5) Карьера: вспышка vs марафон
Бьёрлинг
ранний взлёт
огромная слава
нестабильность
ранняя смерть (49 лет)

👉 Карьера как яркая комета.

Гедда
постепенный рост
железная стабильность
пел десятилетиями
дожил до глубокой старости

👉 Карьера как длинная орбита.

🎭 6) Отношение к театру
Бьёрлинг
иногда «концертный» стиль на сцене
меньше актёрской трансформации
Гедда
больше внимания к стилю и роли
гибкость в разных жанрах
🧩 Главный парадокс

Бьёрлинг:

звучит «лучше» почти инстинктивно

Гедда:

делает «правильнее» почти всегда

🎬 Итог

Если свести к образам:

Бьёрлинг — это голос, который рождается раз в поколение
Гедда — это певец, который показывает, как далеко может зайти человек с умом и дисциплиной

Их траектории разошлись не случайно:

один зависел от дара
другой — от системы

Johan Jonatan Björling

[arbeka]

От едва уловимого пианиссимо до мощного форте голос Бьёрлинга сохраняет неизменный тембр — без истончения на высоких нотах или размытости в нижнем регистре. Средний диапазон (примерно от соль первой октавы до ля первой октавы) насыщен, отшлифован, богат. Его тенор далёк от шаблона: лёгкая назальность — не резкая, а скорее мягкая, с передней подачей — добавляет голосу остроты и лёгкости. Тембр льётся плавно, с бесшовным легато, почти текучей естественностью. Даже в сложных пассажах нет ни намёка на напряжение: messa di voce (постепенное нарастание и убывание громкости на одной ноте) идеально, создавая ощущение безграничной свободы. Когда того требует музыка, особенно в драматичных партиях Верди или веризма, под этой шёлковой оболочкой проступает металл, без труда прорезающий звуковую ткань оркестра. Про «Риголетто» с его участием журнал Gramophone писал: «Теноровый звук так чист, что кажется парящим, но в ключевых моментах в нём чувствуется стальная мощь»[10].

Виктория де лос Анхелес, вместе с которой Бьёрлинг записал оперы «Богема», «Паяцы» и «Мадам Баттерфляй», свидетельствует, что «по сохранившимся записям невозможно составить истинное представление о его голосе… он был гораздо, гораздо прекраснее, чем вы слышите в записи»[11].
Признание

Юсси Бьёрлинг (полное имя Юхан Юнатан Бьёрлинг; швед. Johan Jonatan Björling; 5 февраля 1911[1][2][…], Стора-Туна[вд][2] — 9 сентября 1960[3][4][…], Энгельбрект[вд], Стокгольмское обер-губернаторство[вд][2], Швеция) —

Re: Johan Jonatan Björling

[arbeka]

His widow, Anna-Lisa Björling, published a biography with the cooperation of Andrew Farkas that described Björling as a loving family man and generous colleague. Nevertheless, she did not attempt to hide the destructive influence of Björling's alcoholism.

Re: Johan Jonatan Björling

[arbeka]

Anna-Lisa Björling (née Emy Anna-Lisa Berg; 15 March 1910 – 24 November 2006)[1] was a Swedish opera singer and actress. She was married to tenor Jussi Björling from 1935 until his death in 1960.

[arbeka]

В январе 1958 года в «Мет» состоялось первое исполнение оперы Сэмюэла Барбера «Ванесса», автором либретто и режиссером был Джан Карло Менотти, дирижировал Димитриос Митропулос. Музыка представляла смесь Пуччини, Штрауса и Стравинского, действие было основательно запутано, с какими-то сексуальными сложностями. Вероятно, насколько можно было судить, оно развертывалось в каком-то замке в Швеции. Я сподобился роли Анатоля, молодого человека, приезжающего во дворец, где он соблазняет свою мать и столь же несчастную, сколь и бедную девушку.
На генеральной репетиции я должен был зажечь свет для ужина с той самой столь же несчастной, сколь и бедной девушкой, которую пела красивая ливанская певица Розалинд Элиас. Настроение было очень романтическое, я только что налил вино нам в бокалы и придвинул к себе подсвечник и спички. Огня не осталось совсем. Менотти заорал мне: «Черт побери, да зажгите же свет!» Я ответил, что уже зажег. Внезапно передо мной вспыхнуло гигантское пламя. Весь зал разразился бурным хохотом. Единственный раз за всю оперу.

[arbeka]

В тот первый американский год домом мне служили комнаты в разных отелях. В самом начале я жил в неприятном, скверном здании совсем рядом с «Карнеги-Холл». Позднее я переехал в другой отель. Причиной этого переезда стала русский педагог пения Паола Новикова.
Все устроилось вот как: слушая собственные записи, я заметил, что мой голос стал гуще. Я чувствовал, что делаю какую-то ошибку. Но невозможно было продолжать занятия с Мартином Эманом, пока я был на гастролях в Америке, и тут явилась Паола Новикова, словно ее послало само небо. Еще в Париже я слышал, как о ней говорил дирижер Игорь Маркевич, а теперь с новыми рекомендациями выступил Джордж Лондон. Лондон у нее занимался, он находился на вершине владения голосом (бас-баритон), мы подружились. В интервью для телевидения он очень мило высказался обо мне, произнес что-то в таком роде: «Сейчас у нас в Америке на гастролях находится весьма многообещающий тенор из Швеции, зовут его Николай Гедда, я уверен, что в будущем мы о нем много услышим». После представления «Дон Жуана», в котором Джордж Лондон пел заглавную партию, а я — Дона Оттавио, ко мне пришла пожилая русская дама. Она была хрупкая, небольшого роста, с рыжими волосами — типичная русская еврейка. И пригласила меня в гости.
Я нанес этой даме визит, она оказалась просто очаровательной. Я понял, что она была бы рада мне помочь, поэтому снял номер в гостинице «Вестовер» поблизости от ее дома на 72-й авеню, недалеко от Гудзонова залива.
Паоле Новиковой было около 60 лет. Новикова утверждала, что является единственной ученицей итальянского баритона Маттиа Баттистини. В свое время Баттистини был столь же знаменит, как Карузо, он был также известен тем, что не имеет учеников, так что было вполне похоже на правду, что Паола Новикова была абсолютным исключением в этой области.

[arbeka]

Paola Novikova est une soprano colorature et pédagogue de la voix américano-russe née en 1896 en Russie près de Moscou et morte à New York en 1967. Unique élève du baryton Mattia Battistini, elle est considérée comme l'une des dernières authentiques détentrices de l'ancienne grande école italienne de chant. Coach vocal, éducatrice spécialisée, enseignante émérite réputée, spécialiste hors-pair de la production phonatoire spécifiquement liée à l'art lyrique, formatrice de nombreuses sommités de l'opéra qui, ayant bénéficié de son enseignement magistral, ont pu accomplir une carrière internationale sous l'égide de sa guidance technique, elle est notamment connue pour avoir également été l'un des principaux professeurs de chant du baryton basse canadien George London et du ténor suédois Nicolai Gedda[1],[2],[3].

[arbeka]

Достоверно:
Паола Новикова существовала
была педагогом по вокалу
работала в США
учила Nicolai Gedda
⚠️ Частично или слабо подтверждено:
обучение у Mattia Battistini
влияние на George London
❌ Скорее преувеличение:
«единственная ученица»
«одна из последних хранителей школы»
«обучила множество великих звёзд» (в широком смысле)

[arbeka]

В те первые годы моей карьеры газеты часто писали, что я — достойный преемник Юсси Бьёрлинга (он умер осенью 1960 года).
Рассуждение о том, что я являюсь преемником Юсси, самому мне кажется глупым до чрезвычайности. Очень рано я понял, что никогда не смогу стать всенародным, национальным певцом. Юсси явился с шумом лесов и полей Даларна, с запахом разложенного для просушки льна, с шелестом берез. Он вошел своими песнями прямо в душу шведского народа. На такое у меня никогда не было никакого шанса, отчасти это связано с тем, что меня никогда не рекламировали как стопроцентного шведа из-за сложных корней и к тому же в стокгольмской Опере я никогда не был столь же большим именем, как Юсси. Зато моя публика по заслугам оценила то, что я делал со своим голосом.

[arbeka]

Я человек совсем другого рода: мне всегда претило чрезмерное внимание к моей персоне.
Хотя нет, не всякое внимание. В те годы я жил холостяком и не думал о женитьбе, особенно на певице. Я считаю, что брак между двумя певцами не имеет смысла, я в этом убедился на многих примерах. Всегда получается, что один из супругов сильнее и достиг большего успеха; обидно, когда у одного карьера складывается удачней, как бы сильно ни любили люди друг друга вначале. Потом часто случается, что эти супруги видятся все реже, оказывается довольно трудным связать воедино две карьеры так, чтобы выступать обоим в одном месте. В результате такой брак превращается в мучение, и возникают раздоры.
И все же с певицами я встречался. В 1958 году я пел с итальянкой Марчеллой Поббе, и наше знакомство перешло в любовную связь, которая длилась два года. Марчелла была крупной, красивой женщиной с пышными формами. При том что она была итальянка, в ней были нордические черты. Я уже видел ее в парижские времена, оперный театр Неаполя приезжал на гастроли с «Богемой». Она пела Мими с очень известным итальянским тенором Ферруччо Тальявини. Помню, он был на голову ниже Марчеллы, и я заметил, что во всех любовных сценах она старалась как-то уменьшиться, сжаться, чтобы он не производил комического впечатления.
Марчелла Поббе была замужем, в то время развод в Италии был запрещен. Имела ли она определенные брачные планы в отношении меня, я не знаю. Я встречался с ней несколько раз в 1959 году, когда пел в Италии, а она приезжала ко мне на лето в Стокгольм. Но потом Марчелла решила поехать в Америку, и на том наша любовная история весьма мирно закончилась.

[arbeka]

Моя мать Ольга всегда говорила: «Я знала, что с пением у тебя все пойдет на лад, Николай». Но родители не предполагали, что успех мой будет столь огромным и сразу на дебюте, и позже. Моя карьера, безусловно, была полным сюрпризом для отца и матери.
Радость омрачалась тем, что я так быстро уехал из Швеции и подолгу жил вдали от них. Задним числом я рад тому, что не принадлежал к тем юношам, которые рано хотят покинуть родительский дом. Я жил при родителях, пока мне не исполнилось двадцать шесть лет, и даже после развода с Надей все время тянулся к родному дому, когда приезжал на гастроли в Стокгольм. Своей «норы» у меня не было до 1969 года. Тогда я снял наконец квартиру на Эстермальме.
Я бывал растроган всякий раз, прилетая домой на самолете. Когда я в первый раз уезжал из Швеции, все самолеты приземлялись в аэропорте Бромма. Я переселил родителей в большую квартиру на седьмом этаже в высотном доме на набережной Хассельбю, и, когда самолет снижался, мне было видно, что они стоят на балконе и машут мне рукой. И потом всегда бывали объятия и обоюдная радость.

[arbeka]

Потом Анастасия Каравиотис этот интерес полностью отрицала. Она только подумала, что я плохо одет: на мне была рваная рубашка, и она просто не могла взять в толк, как это всемирно известный тенор ходит в таком неряшливом виде.
Я сказал своему агенту, что с удовольствием пригласил бы ее на одно из своих выступлений в Нью-Йорке. Она поблагодарила меня и явилась на концерт с молодым человеком. Потом я пригласил ее на обед, мы стали встречаться. Вскоре после этого я сделал ей предложение.
Стаси по национальности гречанка, родилась она в Нью-Йорке — родители эмигрировали с Кипра. Когда мы встретились, она жила вместе с матерью в верхнем Манхаттене. Мать овдовела, жила на страховую пенсию. У Стаси было две сестры и один брат, эта греческая семья очень мне приглянулась. По характеру все были спокойные, здравомыслящие. Я подумал, что Стаси будет мне подходящей женой.

[arbeka]

О нашей супружеской жизни со Стаси много не расскажешь. Большую часть дня, с утра до вечера, каждый занят своим делом. У Стаси достаточно дел по дому, она занимается стиркой и рукоделием.
24 августа 1976 года у нас родился мальчик, которого назвали Димитрием Александром. Почти все время беременности мы со Стаси не встречались — она была в Америке, я — в Европе, только говорили по телефону. Когда Стаси родила, я был в Стокгольме, она предложила имя Димитрий. Мне оно сразу же понравилось, потому что имя одновременно и русское, и греческое и к тому же так звали моего первого героя в грамзаписи — я ведь пел Самозванца Димитрия в опере Мусоргского «Борис Годунов». Мальчика крестили 23 января 1977 года, церемония в греческом соборе Нью-Йорка была очень красивой.
Как южанка, Стаси человек ночного образа жизни: когда она гостит в своем греческом семействе, они могут проболтать всю ночь напролет. Я познакомил ее с русской литературой, книг моих она не отвергает, но все же предпочитает газеты и книги, стоящие в списках бестселлеров.
Что мне нравится в моей жене — это ее спокойствие, терпимость. Она выдерживает жизнь со мной, несмотря на то что иногда я могу быть трудным в общении. Она совершенно не злопамятна, а если чувствует себя оскорбленной, потом может найти в себе силы простить и забыть обиду. Одно из преимуществ нашего брака состоит в том, что мы можем жить вдали друг от друга, не воспринимая слишком остро разлуку. Наши расставания не означают никаких физических страданий.