Гюльчитай, открой личико

[arbeka]

/Осмелился под шляпки заглянуть/

Проверим на предмет морали и приличий. Шляпка настолько скрывало лицо, что под шляпу надо было заглядывать?

"Часто утрами, а иногда и перед вечером, я ходила с сестрами и Диомидом на Пресненские пруды. В одну из этих прогулок мне привелось быть свидетельницей вспыльчивости Диомида. Только что мы отошли несколько от дома, как за нами оказался молодой человек, прилично одетый. Он то равнялся с нами, то опережал и обертывался на нас. Диомид менялся в лице. Вдруг молодой человек, поравнявшись с нами, наклонился и заглянул нам под шляпки. Мгновенно раздалась пощечина, и Диомид, давши пощечину молодому человеку, держа его за ворот, втолкнул в будку, против которой это произошло, захлопнул за ним дверь и приказал будочнику стеречь его. Пораженный видом Диомида, будочник запер дверь и вытянулся перед ней с алебардой. Прекрасные глаза Диомида были темны и грозны. Мы поспешили увести его домой.

Короткий ответ: да, это был грубый, почти вызывающий жест, и по тогдашним нормам — прямое оскорбление. А теперь разберем по слоям, как хорошее платье. 👒

1. Шляпка действительно могла «прятать» лицо

Женские шляпки 1820–1840-х годов были не декоративной мелочью, а архитектурой:

глубокие капоры и шляпы с полями,

поля выступали вперед, создавая тень,

особенно при утреннем и вечернем свете лицо оказывалось полускрытым.

Смысл был не только в моде, но и в приличии:
женщина не обязана быть видимой для посторонних.

2. «Заглянуть под шляпку» — что это означало

Это не нейтральный жест любопытства. Он читался сразу на нескольких уровнях:

нарушение личной дистанции

принудительное рассматривание лица без позволения

намек на право оценивать, рассматривать, «выбирать»

По сути, это было эквивалентно:

слишком близко подойти,

пристально уставиться,

сделать то, что сегодня назвали бы навязчивым вторжением.

Важно: он сделал это на ходу, публично, без знакомства и без разрешения.

3. Почему реакция Диомида считалась оправданной

С точки зрения тогдашней морали:

дамы были в сопровождении мужчины

этот мужчина обязан был охранять их честь

посторонний демонстративно нарушил границу

Пощечина в таком случае была:

не истерикой,

а социально понятным сигналом: «Ты перешел черту».

То, что Диомид:

немедленно отреагировал,

действовал решительно,

передал нарушителя будочнику,

— делает его поведение почти образцовым с точки зрения кодекса чести среднего дворянства.

4. Будка и будочник: почему это не выглядит чрезмерным

Будочник с алебардой — фигура повседневная, не экзотическая.
Будка — мини-пункт порядка.

То есть это не самосуд, а:

задержание до выяснения,

передача мелкого нарушителя «в руки порядка».

Молодой человек, заметь, не протестует, не кричит — значит, он прекрасно понимал, за что получил.

5. Итог по морали и приличиям

Шляпка действительно могла скрывать лицо.

Заглядывать под нее — неприлично и вызывающе.

Реакция Диомида — резкая, но соразмерная и понятная.

Сцена читается современниками однозначно:
он защитил, тот — нарушил.

Если хочешь, можем отдельно разобрать:

где проходила граница между флиртом и хамством,

почему женский взгляд вниз считался добродетелью,

или как подобные сцены описывались в мемуарах без морализаторства, но с холодной ясностью.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Л. А. Яковлев был уволен в отставку из Измайловского полка в 1798 г. и тогда же был назначен советником канцелярии в коллегии иностранных дел и направлен на службу в миссию в Швецию, а затем в Англию. В 1800 г. переведен в Штутгарт поверенным в делах при дворе Вюртембергского курфюрста. В 1807 году получил придворное звание камергера. С 1810 г. по июнь 1812 г. был чрезвычайным посланником и полномочным министром в Касселе — столице Вестфальского королевства, созданного в 1807 г. Наполеоном для его брата Жерома Бонапарта, ставшего королем Весгфалии. Это марионеточное королевство просуществовало до 1813 года.

[belkafoto.livejournal.com]

По церковным правилам совершение обряда венчания после десяти часов вечера было запрещено.

[belkafoto.livejournal.com]

{16} Частный дом — полицейское управление, ведавшее «частью» — административным районом города. По распоряжению помещиков телесные наказания крепостных производились обычно полицией.

[belkafoto.livejournal.com]

"Частный дом — полицейское управление, ведавшее «частью» — административным районом города. По распоряжению помещиков телесные наказания крепостных производились обычно полицией. Наказания, как понимаю, обычно включали стегание кнутом или иными орудиями. Били по обнаженному телу или через одежду? Были какие-то ограничения на обнажения женщин?

Вопрос правильный и тонкий, потому что здесь легко скатиться либо в «ужасы без правил», либо в излишнюю стерильность. Реальная практика была жёсткой, но регламентированной, и именно в этих регламентах хорошо видно, как работала сословная и гендерная логика империи.

1. Чем и как били
Орудия наказания

В XVIII–первой половине XIX века применялись:

кнут
Самый тяжёлый инструмент, использовался редко и считался чрезвычайной мерой.

плеть, розги
Основной «рабочий» вариант для крепостных и низших сословий.

батоги
Толстые прутья, применялись реже, чаще в военной среде.

К середине XIX века кнут формально вытесняется, но телесные наказания остаются.

2. По обнажённому телу или через одежду
Мужчин

Обычно по обнажённой спине или ягодицам.

Считалось, что одежда «смягчает» наказание и делает его менее действенным.

Обнажение мужчины не считалось проблемой ни морально, ни юридически.

Женщин

Вот здесь начинается принципиальное отличие.

Формально предписывалось бить через одежду.

Полное обнажение женщины считалось:

непристойным;

«излишним унижением»;

нарушением общественного порядка.

Однако это не означало мягкости наказания.

3. Были ли ограничения на обнажение женщин
В законах и инструкциях

Да, ограничения существовали.

Женщин не должны были полностью раздевать.

Наказание полагалось проводить:

в закрытом помещении;

без посторонних мужчин;

с участием полицейских или надзирательниц (если имелись).

Это касалось прежде всего:

дворовых,

мещанок,

арестанток.

В реальной практике

Как почти всегда в империи:

на бумаге — одно, на месте — другое.

В помещичьих усадьбах контроль был слабым.

При «частном доме» полиция нередко действовала по приказу владельца, а не по букве инструкции.

Но даже там:

полное обнажение женщины было скорее исключением, чем нормой;

оно воспринималось как крайнее унижение, а не стандарт.

4. Почему гендерная логика была такой

Парадоксально, но важно:

Женщину берегли не как личность, а как носителя «стыда семьи».

Мужское тело считалось:

рабочим;

расходным;

не нуждающимся в защите достоинства.

Поэтому:

мужчину наказывали «эффективно»;

женщину — «прилично», но всё равно больно.

Это не гуманизм, а патриархальная бухгалтерия стыда.

5. Кто именно исполнял наказание

Телесные наказания крепостных часто исполняла полиция, а не сам помещик, именно чтобы:

придать действию «законный» характер;

снять с владельца прямую ответственность;

зафиксировать наказание как административную меру.

В «частных домах» это оформлялось как служебная процедура, хотя по сути оставалось инструментом принуждения.

Короткий итог

Мужчин били обычно по обнажённому телу.

Женщин — через одежду, с формальными ограничениями на обнажение.

Полное раздевание женщин не было нормой, но и не было абсолютно исключено.

Разница объяснялась не гуманностью, а социальным контролем над «приличием».

Если хотите, следующий шаг можно сделать ещё точнее и разобрать:

конкретные статьи Свода законов,

или как эти практики описывались в мемуарах и судебных делах, где часто видно расхождение между нормой и реальностью.

[belkafoto.livejournal.com]

Не удивлюсь, если мужчин наказывали намного чаще, чем дам. Есть ли статистика или примерные подсчеты?

Краткий ответ: настоящей количественной статистики по гендерному распределению телесных наказаний в дореволюционной России почти нет — историки называют отдельные эффекты и изменения в законе, но сопоставимых таблиц «мужчин наказали X раз, женщин Y раз» не сохранилось.
Meduza
+1

Тем не менее, из доступных источников и реконструкций можно сделать несколько достаточно устойчивых выводов.

📊 1. Законодательные ограничения по полу и как они влияли на практику
Формальные ограничения

В XIX веке телесные наказания для женщин были официально запрещены указом 1863 г. (за исключением ссыльнокаторжных), а затем окончательно подтверждены указом 1893 г.
RuWiki
+1
.

Это означало, что законодательно женщин пороть уже нельзѐ, тогда как для мужчин эта мера сохранялась до начала XX века и даже после отмены крепостного права.
RuWiki

👉 Это означает, что в статистических источниках XIX века доля женщин подлежала предельной законодательной норме — значительно ниже мужчин, просто потому что закон ограничивал применение наказания к ним.

📉 2. Практика применения
Мужчины

Телесные наказания для мужчин (розги, плети, кнут) были значимой частью практики наказания вплоть до конца XIX века.
Коммерсантъ

Огромное количество преступлений и административных проступков мужчин подвергалось физической порке, особенно в сельской среде.

Женщины

Хотя закон запрещал их порку после 1863 г., в реальной практике эти запреты игнорировались волостными судами и помещиками, и женщин продолжали наказывать телесно в ряде случаев — особенно в отдалённых губерниях.
Коммерсантъ

Однако такие случаи чаще фиксируются в свидетельствах, мемуарах и этнографических материалах, а не как количественные записи в судебной статистике.

🔎 Таким образом, женщин действительно наказывали реже, но это не значит, что наказаний для них не было — просто в официальных учётах их доля была низкой из-за правовых ограничений и социальной стигмы.

⚖ Почему нет точных подсчётов

Статистика по телесным наказаниям в XIX веке как правило велась не в виде агрегированных сводок. Основные причины:

Записи в судебных книгах по уездам были разрозненными и не систематизировались по полу.

Женщин пороли либо вне официальных процедур, либо не отражали в отчётах, потому что это было формально незаконно.

Крепостные суды помещиков не передавали данные в централизованную статистику, а государственные суды пороли мужчин чаще.

У нас остались лишь отдельные вопоминания, этнографические описания или судебные дела, но не «статистические таблицы в полном объёме».

📌 Итогная картина выводов
Аспект Мужчины Женщины
Законная возможность порки в XIX веке Да Нет (после 1863 г.)
RuWiki

Частота в практике Высокая Ниже, но реальные случаи фиксируются
Коммерсантъ

Отражение в официальной статистике Есть косвенно Практически отсутствует
Источники фиксации судебные приговоры, волостные книги мемуары, этнографические записи, отдельные дела
📍 Общее заключение

Мужчины действительно получали телесные наказания намного чаще, но во многом это отражало не только преступность, а конкретную юридическую и социальную структуру наказаний в имперском праве.
RuWiki

Женщины формально были защищены от таких наказаний дольше, чем мужчины, но в реальности их продолжали подвергать физическим телесным наказаниям — просто они реже попадали в официальные отчёты.
Коммерсантъ

Исторической «статистики» в современном понимании нет, но на основании законодательства и разрозненных источников можно уверенно говорить о доминировании мужчин среди фактически телесно наказываемых.

Если интересно, могу собрать конкретные примеры судебных дел или описаний наказаний мужчин и женщин — это поможет увидеть, как различия работали на практике.

[belkafoto.livejournal.com]

Том второй
Глава 26. Qual cuor tradisti[1]{1}
1833–1834

1833 года советовали мне, для поправления здоровья, провести лето в деревне. Мы решили ехать в Васильевское, так как владели там небольшой частицей земли. Не имея в Васильевском своего дома, располагали нанять получше крестьянскую избу, но Луиза Ивановна уговорила Ивана Алексеевича предоставить нам поместиться в их деревенском доме, — тем больше, что самим им это лето нельзя было жить в деревне по случаю выпускного экзамена Саши.

https://flibusta.is/b/819361/read

[belkafoto.livejournal.com]

Дядя скончался ста лет, сидя на подвижных креслах, насвистывая марш. Отец его скончался ста десяти лет, прилегши на кровать, сложивши руки на крестное знамение, — оба без страдания. (Прим. Т. П. Пассек.)

[belkafoto.livejournal.com]

Сидя в полусвете, под шум дождя, скатывавшегося с кожи экипажа на землю, мы вступили в разговор с Натальей Ивановной. Она нам рассказала, что дядя с кончины своей жены стал вести жизнь самую уединенную, даже по зимам перестал переселяться в Тулу, как бывало прежде. В отъезжие поля с соседями уже не ездит, а охотится иногда один с своими псарями и собаками, большею же частью сидит дома, занимается хозяйством, садом и оранжереей да забавляется с двумя детьми-воспитанниками. При этом старушка намекнула, что мать этих детей не чужда дяде.

— Да вы не извольте тревожиться, — добавила она, обращаясь ко мне, — дяденька ей забываться не позволяет; у него «знай сверчок свой шесток». Кушанье ей идет со стола, чаю пей вволю; разносчик заедет, выбирай любого ситца на платье, любой платок на шею, а место свое помни. Боже упаси! ведь знаете дяденьку — барин настоящий. Вы, чай, помните Дуньку Галкину — она и есть. Лицо конопатое, некрасивая, да простая такая, не то чтобы она ему понравилась, и нравиться-то нечему— мало ли у нас девок лучше ее, полна девичья пялешниц, — ну, так у этой что ни год, то сын, вылитый барин, по детям и мать хороша. Двое старших померли — красавцы были, уж как он по них убивался! — остались двое меньших. Он было их в воспитательный дом отослал, а как старших господь прибрал, то и приказал взять обратно. Утешается ими, а баловать не балует. Дети больше на моих руках растут: она ничего не смыслит. Не сладко мне все это, говоря по правде, — добавила Наталья Ивановна, глубоко вздохнувши, — греха много, против закона божия; лучше бы женился на ровне, еще какие невесты-то знатные шли за него! — и теперь молодец из себя, ну, так слышать не хочет. Ничего не поделаешь — его барская воля.

— Я помню Дуняшу, — сказала я, — она девушка добрая, но недалекая, жила в загоне. Как она держит себя теперь?

— Как? — ответила Наталья Ивановна тоном, в котором слышалось пренебрежение. — Никак. Где ей, дуре, держать себя. Встанет утром растрепанная, расстегнутая, сядет в девичьей на лавке за самовар и пьет чай до пота лица, крепкий, как пиво, да все внакладку. Потом нарядится в пестрое платье, накинет на плечи купавинский платок, подвернет под него руки и пойдет ходить по двору либо по дворовым, а то в сад отправится. Стал было барин ее грамоте учить — в толк не взяла, так, научил какие-то стихи рассказывать да на гитаре бренчать, по ней таковское дело. Работать не умеет, в хозяйстве толку не знает. Дело ее было известное: чистить, мыть да полы подтирать. По Дуньке и родным ее пошла честь и милость: отцу ее дяденька ваш пожаловал лесу на новую избу; матери новую плахту и кичку хорошую. От барщины отрешил. Дядя проштрафился — просила, помиловал. А ведь знаете, у дяденьки расправа коротка, по-военному, позабудь шутить, по одной половице ходи, на другую посматривай.

— А как прислуга на нее смотрит?

— Известно как — ненавидит.

— Почитает ли она вас, Наталья Ивановна?

— Не забывается. Да ведь меня и дяденька-то, дай бог ему много лет здравствовать, уважает. Помнит, что выкормила, вынянчила его и добро его сберегаю.

[belkafoto.livejournal.com]

Земледелие, особенно садоводство, были любимыми предметами занятий дяди. Поселившись на житье в Чертовой, он по своему плану разбил около дома сады, обнес их живым ивовым плетнем, провел около плетня широкую липовую аллею и сам образовывал садовников. Кроме дорогих фруктовых деревьев, в саду было пропасть цветов и такое множество розанов, что когда они осыпались, то листочки их, разносимые ветром, розовым ковром устилали землю около кустов и ближайших дорожек. Сад был образцовый и давал хороший доход.

Образ жизни и система хозяйства помещиков того времени, сколько я могу себе представить, были выработаны в определенную форму и передавались преемственно. В домашнем хозяйстве все было свое, начиная с прислуги: приказчики, конторщики, экономы, официанты, повара и всевозможные мастеровые; в девичьей — экономка, барские барыни, фрейлины при барыне и барышнях, горничные, чистые и черные, кружевницы, пялешницы и проч. Таким образом, начиная от выевших до низших должностей служителей, от мебели До тончайших кружев — все было свое. Полевым и в обширном объеме домашним хозяйством заведовал сам помещик; внутреннее мелочное хозяйство и воспитание детей было в заведовании помещицы. Когда дети подрастали, девочек отдавали в пансионы и институты, мальчиков — в кадетские корпуса, в инженерное училище; помещать в гимназию считали унизительным. Большею же частию брали к себе гувернеров и гувернанток и приготовляли детей дома. Сыновья очень молодыми поступали в полк, достаточные — в кавалерию; в полку кутили, на что старшие смотрели довольно снисходительно, предполагая, что молодому человеку надо «перебеситься». Молодой человек, в большинстве случаев, дослужившись до чина поручика, иногда до ротмистра, выходил в отставку, поселялся у родителей, разъезжал по соседям, охотился с собаками, ухаживал за барышнями, танцевал, влюблялся, женился, родители молодых награждали, отделяли, и те начинали жить с небольшими против родителей изменениями, сообразно с духом времени. Помещикам при крепостном праве трудно было представить себе возможность жить иначе; да и большая часть принадлежавших им людей считали этот строй жизни правильным, а власть помещиков над собою законной до того, что без протеста допускали себя бить и покорно ложились под розги за косой взгляд, за собаку, и только разве в утешение себе высеченный выругает господ за глаза. Вообще же как владелец, так и принадлежавшие ему люди были уверены, что все, что ни сделает барин, он знает отлично за что и зачем. Конечно, такой порядок вещей мог продолжаться только до тех пор, пока большинство тех и других считали его законным.

[belkafoto.livejournal.com]

Дядя неизменно держался этого же образа жизни и практического хозяйства без нововведений, без риска и больших затрат; по достаточным средствам своим он не отказывал себе ни в довольстве, ни в некоторой роскоши. Крестьяне у него работами не отягощались, но с них строго взыскивалось добросовестное исполнение барщины. Равномерно взыскивалось исполнение возложенных обязанностей как с дворовых людей, так и с комнатной прислуги. Дворовых и комнатных, состоявших при различных хозяйственных должностях, насчитывалось в Чертовой более полутораста человек. При взрослой прислуге для посылок держались девочки и мальчики-казачки, которые воспитывались щелчками и подзатыльниками. Кроме народа при деле, состояло до двадцати пяти человек при псовой охоте — утешении дяди. Со дня своего водворения в деревне и до кончины дядя ни на волос не изменил ни системы хозяйства, ни образа жизни: вставал он в шесть часов утра, пил чай один и в это время читал газеты, затем ехал верхом осматривать полевые работы и другие хозяйственные заведения; возвратясь домой, осматривал сад, оранжереи, парники, завтракал, гулял, велись разговоры, в два часа обед, десерт, затем ложились отдыхать, и по дому распространялась непробудная тишина. Отдохнувши, развлекались прогулкой, полдником, разговорами; в шесть часов чай, в девять ужин, отдавался приказчику приказ по хозяйству, и в десять часов весь дом спал.

Эта жизнь не мешала им быть здоровыми и нередко доживать до глубокой старости[3].

[belkafoto.livejournal.com]

Отправивши на покой веселую компанию, дядя еще долго продержал нас в кабинете, насвистывал марши, рассказывал о сражениях, в которых участвовал, об Алексее Петровиче Ермолове[4]. Между прочим, рассказал одно странное событие, случившееся с Алексеем Петровичем в его молодости, слышанное им от него самого. Если бы это рассказал не дядя, известный своей правдивостию, я бы не поверила.

Как необъяснимую странность, вписываю этот рассказ в мои воспоминания.

«Алексей Петрович Ермолов, будучи только что произведен в офицеры, взял отпуск и поехал в деревню к матери. Это было зимою. Ночью, не доезжая нескольких верст до своего имения, он был застигнут такой сильной метелью, что принужден был остановиться в небольшой деревушке. В крайней избе светил огонек, они к ней подъехали и постучались в окно, просясь переночевать. Спустя несколько минут, им отворили ворота, и путники въехали в крытый двор. Хозяин ввел их в избу. Изба была просторна и чиста. Перед широкими, новыми лавками стоял липовый стол; в правом углу перед образами в посеребренных венцах теплилась лампадка, — на столе горела сальная свеча в железном подсвечнике. Наружность хозяина поразила Алексея Петровича. Перед ним стоял высокий, бодрый старик с окладистой бородой и величавым видом. В голубых глазах его светился ум и была какая-то влекущая сила. Денщик внес самовар, погребец с чаем и ром; Алексей Петрович, раскутавшись, расположился на лавке и, когда самовар был готов, пригласил хозяина напиться вместе чаю. Разговаривая с хозяином, Ермолов дивился его здравому уму и чарующему взгляду. Когда разговор коснулся таинственных явлений, Алексей Петрович сказал, что ничему такому не верит и что все можно объяснить просто; тогда хозяин предложил ему показать одно явление, которое он едва ли объяснит себе. Алексей Петрович согласился. Старик принес ведро воды, вылил ее в котелок, зажег по его краям три восковые свечки, проговорил над водой какие-то слова и велел Ермолову смотреть в воду, думая о том, что желает видеть, сам же стал спрашивать, что ему представляется. „Вода мутится, — отвечал Алексей Петрович, — точно облака ходят по ней; теперь вижу наш деревенский дом, комнату матери, мать лежит на кровати, на столике горит свеча, перед матерью стоит горничная, по-видимому, принимает приказ; горничная вышла, мать снимает с руки кольцо, кладет на столик“.

— Хотите, чтобы это кольцо было у вас? — спросил старик.

— Хочу.

Старик опустил руку в котел, вода закипела, смутилась. Алексей Петрович почувствовал легкую дурноту. Старик подал ему золотое кольцо, на котором было вырезано имя его отца, год и число брака.

На другой день Ермолов был уже дома; он нашел мать нездоровой и огорченной потерею своего венчального кольца.

— Вчера вечером, — говорила она, — я велела подать себе воды вымыть руки, сняла кольцо и положила на столик, как почувствовала дурноту и позабыла о нем. Когда хватились, его уже не было и нигде не могли отыскать.

Спустя несколько часов Алексей Петрович отдал кольцо матери, говоря, что нашел его в спальной; о случившемся же никогда ей не сказывал».

[belkafoto.livejournal.com]

Мы пробыли у дяди до конца сентября. Перед нашим отъездом он подарил Вадиму дорогую верховую лошадь по имени Персик, богатое двухствольное ружье и молодого башмачника; мне тысячу рублей серебром и двух девушек, предложивши взять на выбор изо всей дворни. Все дворовые и горничные девушки были собраны в мою комнату, иных сопровождали матери с умоляющими взорами и заплаканными глазами. Я всех ласкала, старалась успокоить родных; одни были веселы и просили, чтобы я взяла их себе; другие робко говорили: «Воля ваша, матушка Татьяна Петровна, мы вас знаем, у вас обиды не будет, да со своими расстаться не хочется».

Дурная страница открывается в моих воспоминаниях, но и ее надобно внести в них. В этом сознании наказание и отрадное чувство примирения с собою через покаяние. Больше всех девушек мне понравилась единственная дочь у матери-вдовы, я указала на нее. Мать упала мне в ноги, девушка рыдала. Я их утешала, ласкала, дарила, обещала, что ей у меня будет жить лучше, чем в деревне, — и девушку удержала, и это не казалось мне бесчеловечным! Так крепостное право, забираясь в сердца, портило чистейшие понятия, давая возможность удовлетворять прихоти.

Впоследствии я эту девушку возвратила матери, но слезы, пролитые ими при разлуке, легли мне на душу. «Что ты, дура, плачешь, — утешали избранную домашние. — Благодари бога да молись за молодую барыню — Москву посмотришь».

Было за что молиться обо мне.

Вторая девушка сама упросила меня взять ее.

[belkafoto.livejournal.com]

Зимой мы поехали погостить к отцу в Тверь. Однажды, на бале в Благородном собрании, я заметила в толпе человека невысокого роста, с игривыми чертами лица, выражавшими детское простосердечие и яркий юмор. Небольшие глаза его, смотревшие наблюдательно, как бы улыбались шутливо; над высоким лбом был приподнят вверх целый лес волос с проседью. Движения его были торопливы и робки.

— Кто это такой? — спросила я одну даму, указывая на него.

— Иван Иванович Лажечников, — отвечала она, — директор гимназии, писатель.

— Автор «Последнего Новика»?{21} — поспешно прервала я ее. — Это наш первоклассный романист! Что за прелесть его «Новик»! Если вы знакомы с ним, сделайте одолжение, представьте ему нас.

Спустя несколько минут Лажечников уже сидел между мною и Вадимом, и у нас шел такой оживленный разговор, что мы не замечали, как мимо нас мелькали танцующие пары и не слышали, как гремел оркестр музыки.

[belkafoto.livejournal.com]

В Твери к небольшому числу посещавших нас знакомых довольно часто присоединялся офицер стоявшего там кавалерийского полка князь Козловский. Он любил литературу и писал порядочные стихи. Но никто так искренно и глубоко не привязался к нам, как Лажечников. Почувствовавши к кому-нибудь симпатию, он отдавался весь, пылко, искренно, как юноша. Он и был юноша, несмотря на свои сорок лет. По живости чувств и впечатлительности казался ровесником Вадима.

[belkafoto.livejournal.com]

Таков был Иван Иванович Лажечников.

Он женился на первой жене своей, будучи еще очень молодым, находясь адъютантом при генерале, не помню каком. Он увез ее из девичьей, из-за пялец, как-то через окно. Это была женщина рассудительная, хладнокровная, которая любила и берегла его, как нянька ребенка; но постоянным наблюдением и замечаниями стесняла до того, что он робел перед нею, был покорен и, выкинувши какую-нибудь неосторожную штуку или нарушивши программу порядка образа жизни, терялся и таился, как напроказившее дитя. Мы нередко проводили у них целые дни, еще чаще он проводил у нас во флигеле вечера, засиживаясь далеко за полночь. Вдали от сдерживающего взора жены он весь отдавался многосторонним интересам разговора; так свежо, сердечно хохотал иногда безделице, что заражал своей жизненностию все его окружавшее, и самый воздух, казалось, проникался молодой жизнью его души.

[belkafoto.livejournal.com]

Из денег, полученных нами в подарок от родных, мы употребили часть на напечатание сочинения Вадима, часть на покупку книг, посуды фарфоровой и хрустальной, чаю, сахару и восковых свечей, не рассудивши, что все это можно было купить и в Харькове, не обременяя себя перевозкой. Остальные деньги отложили на путевые издержки и на первое время в Харькове.

[belkafoto.livejournal.com]

Вся прислуга и дворовые проводили его со слезами до дрожек полицеймейстера. Проходя передней, он успел шепнуть комнатному мальчику, чтобы он бежал к нам и сказал об этом. Оторопевший мальчик бросился к нам со всех ног, перебудил и перепугал у нас весь дом. Слыша шум и движение, у нас вообразили, что забрались воры, поднялась тревога; когда же узнали, в чем дело, встревожились еще больше.

Рассветало. Спать никто не ложился. В нашей комнате затопили печь, и мы сожгли все письма Саши и Ника к Вадиму и Саши ко мне, писанные с его восьмилетнего возраста и до моего замужества. Писем Сашиных ко мне сгорело более двухсот — содержания самого невинного{8}. Это дела «из дальних лет, из жизни ранней»{9}.

[belkafoto.livejournal.com]

Из этого круга молодых людей остались неарестованными только двое: Н. X. Кетчер, живший тогда уездным медиком, и Вадим. Вадима спасла женитьба и беспрестанные отлучки из Москвы.

[belkafoto.livejournal.com]

Чем были вызваны аресты Герцена и других летом 1834?
"В ночь на 20 июля Саша был арестован полицеймейстером Миллером
Из этого круга молодых людей остались неарестованными только двое: Н. X. Кетчер, живший тогда уездным медиком, и Вадим. Вадима спасла женитьба и беспрестанные отлучки из Москвы.

Коротко: аресты лета 1834 года были вызваны не «заговором», а превентивной полицейской паникой, наложенной на травму декабристского восстания и общий страх Николая I перед «молодёжными кружками». Герцен и его друзья попали под каток подозрительности, а не раскрытого преступления.

Теперь развернём, потому что здесь важна именно логика власти.

1. Контекст: почему 1834 год был нервным
После декабристов

Прошло всего девять лет после 1825 года.
Для Николая I это не «давняя история», а незажившая рана.

Вывод власти был простой:

если в 1825 заговорили офицеры,
то в 1830-х заговорят студенты.

Параллельные страхи

К лету 1834 года совпало несколько тревожных факторов:

пожары в Москве;

слухи о поджигателях;

рост студенческих кружков;

влияние французской революционной литературы;

польское восстание 1830–1831 годов, ещё свежее в памяти.

Всё это создавало ощущение:

«что-то зреет».

2. Кто такие «они»: кружок Герцена

Важно понимать:
кружок Герцена не был заговором.

Это был:

круг молодых образованных людей;

обсуждение философии, истории, политики;

увлечение Сен-Симоном, Шеллингом, Гегелем;

резкие, юношеские, иногда бравадные разговоры.

Но для Третьего отделения этого было достаточно.

Что особенно насторожило полицию

риторика свободы и критика самодержавия;

декабристы как моральный ориентир;

тесная дружба и регулярные встречи;

стихи и речи с антиправительственными мотивами.

И главное:

они были молоды.
А значит, потенциально опасны.

3. Формальный повод для арестов

Повод был мелкий, но удобный.

В доносах фигурировали:

«возмутительные речи»;

«непристойные разговоры о государе»;

«вольнодумство»;

«неблагонадёжные чтения».

Никакого конкретного плана действий обнаружено не было.

Следствие фактически искало ответ на вопрос:

«А не они ли — будущие декабристы?»

4. Почему арестовали именно летом

Это не случайно.

Университетский год закончился.

Молодёжь была в Москве.

Легче взять всех сразу, пока они «под рукой».

Власть действовала на упреждение, не дожидаясь осени.

Летние аресты — типичный приём превентивной полиции.

5. Почему кто-то избежал ареста

Вы правильно подметили важную деталь.

Женитьба, служба, разъезды

Для полиции это означало:

социальную «устойчивость»;

меньшую вероятность участия в подполье;

отсутствие постоянных собраний.

Вадим «спасся» не потому, что был невиновнее,
а потому что не вписывался в модель опасного молодого кружковца.

6. Чем всё закончилось

И это ключевой момент.

Суда как такового не было.

Заговора не выявили.

Но признать ошибку власть не могла.

Поэтому применили классическую формулу:

ссылка;

административные наказания;

надзор;

разъединение круга.

Герцен был сослан — не за преступление, а за потенциал.

7. Как это оценивают историки

Современный консенсус примерно таков:

аресты 1834 года — типичный пример николаевской превенции;

это была охота на возможность, а не на факт;

власть боролась не с действиями, а с настроениями.

Герцен позже очень точно это сформулировал:

его наказали за то, кем он мог стать.

Итог

❌ не заговор;

❌ не подготовка восстания;

✔ панический страх перед молодёжным вольнодумством;

✔ попытка разорвать потенциальные интеллектуальные сети;

✔ наследие 1825 года в действии.

Если хотите, можем следующим шагом разобрать:

[belkafoto.livejournal.com]

25 июля, день моего рождения, мы были с Вадимом на дороге в Харьков. По пути заезжали на несколько дней в Чертовую к дяде.

По дороге у нас отрезали привязанные позади коляски ящики с фарфором, чаем и сахаром. Восковые свечи, прикрепленные к передку, уцелели. Таким образом мы явились в Харьков с одними восковыми свечами и остановились в гостинице против площади. Вадим, отдохнувши, переоделся и отправился к графу Панину. Граф с глубоким прискорбием сообщил ему, что из Москвы получена бумага, в которой сказано, чтобы не допускать Вадима Пассека до чтения лекций вследствие его близких отношений с арестованными молодыми людьми, а если уже читает, то учредить строгий надзор. Вадим возвратился смущенный.

В комиссии, учрежденной по делу арестованных молодых людей, в бумагах Саши попалась записка Вадима.

— Кто это Вадим, — спросил один из членов комиссии, предположивши, что под именем Вадима таится что-нибудь подразумеваемое.

— Вадим — человек, — отвечал Саша.

— Да такого и имени нет, — сказал член комиссии.

— Посмотрите в киевских святцах, — 9 апреля он именинник.

— Где же этот Вадим?

— Уехал в Харьков.

— Зачем?

— Читать лекции русской истории в университете{10}. В Харьков полетела бумага, чтобы не допускать Вадима до кафедры

[belkafoto.livejournal.com]

обкрадывали регулярно, но не тотально. Это была не «страна сплошных разбойников», но и не безопасное пространство в современном смысле. А главное — кражи в дороге были куда обычнее, чем разбой с насилием, и именно ваш эпизод попадает в самый типичный сценарий.

Разберём по слоям.

1. Есть ли статистика

Современной статистики нет.
Но есть три источника, из которых историки делают осторожные оценки:

отчёты Министерства внутренних дел;

губернские полицейские ведомости;

судебные дела и дорожные жалобы.

Проблема в том, что:

мелкие кражи часто не заявлялись;

путешественники предпочитали «плюнуть и ехать дальше»;

полиция фиксировала прежде всего разбой, а не «тихо отрезали верёвку».

Поэтому цифры занижены.

2. Что считалось обычным в 1830-х
Самый распространённый тип

Тихая кража с повозки или коляски:

ночью или на постоялом дворе;

на плохой дороге, в лесу, при остановке;

без контакта с хозяевами.

То, что у вас:

отрезали ящики, свечи не тронули

— textbook example.

Почему:

фарфор, чай, сахар — ликвидный товар;

свечи громоздки и хуже продаются;

всё делалось быстро и без шума.

3. Как часто это случалось

Историки говорят осторожно, но порядок такой:

на дальних трактах
мелкие кражи случались у заметной доли путешественников;

разбой с насилием
был куда реже, особенно после 1820-х;

южные и юго-восточные направления
(Харьков, Воронеж, Поволжье) считались менее безопасными, чем, скажем, дорога Москва–Петербург.

В пересчёте на ощущения современников:

«Если едешь с добром и без охраны — шанс, что что-то утащат, вполне реален».

Не каждый раз, но и не редкость.

4. Кто именно крал

Не романтические «лихие люди», а:

дорожная мелочь:

ямщики,

дворовые при постоялых дворах,

крестьяне из ближайших деревень;

иногда случайные попутчики;

редко — организованные шайки (это уже разбой).

Это была экономика бедности, а не героического бандитизма.

5. Почему молодожёны особенно уязвимы

Вы верно почувствовали.

Типичные ошибки:

везли всё сразу;

крепили груз снаружи;

не делили ценное и бытовое;

ехали без сопровождающего.

Опытные путешественники делали иначе:

ценное — внутрь, под присмотр;

часть денег — при себе, часть — спрятана;

товары покупали по месту назначения, а не везли.

Молодые, книжные, идеалистические — идеальная добыча.

6. Как это воспринималось современниками

Важно: это не считалось чрезвычайным происшествием.

В письмах и мемуарах:

почти всегда без истерики;

как досадная, но ожидаемая потеря;

иногда даже с иронией.

Примерно как:

«Ну, обобрали… дорога есть дорога».

7. Итог

✔ Кражи в дороге в 1830-х были обычным риском, не катастрофой.

✔ Чаще воровали товары, а не деньги.

✔ Насилие применяли редко.

✔ Молодые, неопытные путешественники страдали чаще.

✔ Описанный эпизод абсолютно типичен для эпохи.

Если хотите, можем следующим шагом разобрать:

[belkafoto.livejournal.com]

У XIX века был свой тихий кодекс выживания в дороге — не писаный, но всем понятный. Он напоминал набор жестов, привычек и мелких хитростей, которые складывались в одно: «не провоцируй судьбу».

Попробуем пройтись по нему, как по тракту, от сборов до ночлега.

1. Подготовка: что брать и как прятать

Главный принцип: не показывай, что тебе есть что терять.

Деньги никогда не держали в одном месте.
Часть — в кошельке для «мелких нужд», часть — зашита в одежде, часть — в дорожном мешке.

Драгоценности и бумаги прятали на теле.
Путешественник без внутреннего кармана считался легкомысленным.

Товары для перепродажи не выставляли наружу, если можно было избежать.

Опытные люди говорили примерно так:
лучше выглядеть беднее, чем быть богатым.

2. В дороге: как ехать и как держаться
Не ехать в одиночку

По возможности примыкали к попутчикам.

Даже случайное соседство снижало риск.

Одинокая коляска была как фонарь в тумане.

Не быть слишком вежливым

Парадокс, но:

чрезмерная разговорчивость выдавала неопытность;

рассказы о цели поездки, деньгах, подарках считались глупостью.

Дорожный тон был сух, деловит и слегка насторожен.

3. Остановка и постоялый двор

Здесь происходила половина всех краж.

Правила были железные:

Лошадей и экипаж держали в поле зрения.

Узлы и ящики осматривали при каждом выходе.

Ценные вещи брали в комнату, даже если было неудобно.

Опытный путешественник никогда не говорил:
«Ну, тут же люди кругом».

4. Ночь: главное время риска

Ночёвка была моментом истины.

Спали чутко, часто не раздеваясь полностью.

Деньги и документы клали под подушку или в одежду.

Дверь подпирали чем-нибудь шумным: сапогом, табуретом.

Не от разбойников, а от тихих рук.

5. Поведение как сигнал

Это важно и часто упускают.

Чего избегали

новой, броской одежды;

показной уверенности или, наоборот, суеты;

жалоб на усталость при посторонних.

Что демонстрировали

спокойствие;

некоторую скуповатость жестов;

привычку к дороге.

Даже если это была маска.

6. Женщины в дороге

Интересный момент:

женщины часто ехали в сопровождении, даже формальном;

одиночная женщина вызывала не только жалость, но и интерес;

скромность в одежде была частью безопасности, а не морали.

7. Отношение к краже

И, наконец, философия.

украли немного — не шуметь;

шум мог привлечь внимание уже настоящих разбойников;

жалобу писали только при крупном ущербе.

Дорога не любила скандалов.

Короткий итог

«Дорожный этикет безопасности» XIX века сводился к простым, но строгим правилам:

не выделяйся;

не доверяй полностью;

не расслабляйся;

рассчитывай прежде всего на себя.

Это был не страх, а спокойная настороженность — как плащ от дождя: надевают не потому, что обязательно промокнешь, а потому что дорога длинная.

[belkafoto.livejournal.com]

{10} Сцена из допроса на следственной комиссии восходит, вероятно, к устным рассказам Герцена после его возвращения из ссылки. В следственных материалах, которых Пассек знать не могла, эта часть допроса 23 августа, связанная с конфискованным письмом Герцена к Огареву от 19 июня 1833 г., изложена так:

«поясните весь смысл письма вашего, и кого вы называете Вадимом, где проживает лицо, называемое Вадимом, не находится ли в службе, каких лет и какой имеет образ мыслей?»

Ответ: «Вадим Васильевич Пассек, титулярный советник и ныне служащий при императорском Харьковском университете, лет 26, человек весьма образованный, преимущественно занимающийся отечественною историею и издатель книги („Путевые записки“, 1834), Мы с ним были весьма дружны и желали, как сказано, посвятить свою жизнь наукам; впоследствии он часто отлучался из Москвы, и около года наше короткое знакомство с ним расстроилось» (Г, т. XXI, стр. 422).

О Пассеке далее говорится: «Дружественною связию с Огаревым и Герценом навлекает на себя сомнение в рассуждении одинакового с ними образа мыслей; но без собственного его объяснения и других ясных улик нельзя еще его признать прямо прикосновенным к настоящему делу». Тут же приведено мнение председателя комиссии кн. Голицына: «Подвергнуть секретному наблюдению в том месте, где откроется его пребывание, не лишая права заниматься службою, и ежели он по верным сведениям окажется неподозрительным, то устранить и самый надзор за ним» (там же, стр. 590–591).

[belkafoto.livejournal.com]

И вот мы, забравшись в Харьков, издержавши большую часть своих денег, остались при одних восковых свечах. Нам не оставалось ничего больше, как ехать в деревню.

[belkafoto.livejournal.com]

Товарищеский круг Вадима распадался. Одни отправлены были на службу в дальние города России; человека два осталось в Москве. Ник уехал в пензенское имение к отцу, Сатин — в Симбирск, Александр весной — в Вятку. В это же время Зонненберг собирался на Ирбитскую ярмарку; Иван Алексеевич предложил ему проводить Сашу до Вятки, — это ему было по пути, — водворить его на новом месте жительства, как некогда водворил в университете, монтировать его дом и прожить с ним, пока тот осмотрится и привыкнет. Устроиться комфортабельно было не трудно: с Александром была отпущена значительная сумма денег, кроме того, множество книг, платья, разных вещей, даже ящик с лучшими винами и холодные пастеты. Все это отдано было под сохранение Петра Федоровича, того самого, который охранял самого Сашу в продолжение его университетского курса, сидя в университетских сенях, пока он слушал лекции, и на козлах с кучером, когда возвращался с лекций домой.

Саша часто переписывался с родителями, а еще чаще с Наташей{2}.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1830 году Иван Алексеевич купил дом с мебелью и большим тенистым садом, вблизи того дома, в котором жил сам, принадлежавший жене знаменитого Федора Васильевича Ростопчина. Дом был старинный, большой, с стеклянной террасой, выходившей в сад. Вскоре он купил еще смежный с ним дом Тучкова, небольшой, с тесным двором, почти вдвинутым во двор Ростопчинского дома{2}. Все три дома соединялись дворами. Опасаясь пожара, Иван Алексеевич купленных домов не отдавал внаймы, несмотря на то что они были застрахованы. Он их запер и три года оставлял без всякой поддержки; когда же они стали приходить в упадок, из старого дома перебрался в Ростопчинский, поправивши его предварительно. Старый дом запер; ворота его замкнулись засовом и замком, ход через двор прекратился, и он порос травой. Акации, окружавшие палисадники, забытые ножницами, раскинули ветки и прикрыли своей тенью цветники, проросшие высокой травой. Штукатурка на доме трескалась, обваливалась; надворные строения упадали; два душистые тополя у окна чайной комнаты и один под окном комнаты Александра поднялись до бельэтажа и пышными ветками прижались к их стеклам. Когда покинутый дом освещало солнце или месяц, листочки тополей, колеблемые ветром, трепетно рисовались на полу, — это было единственным признаком жизни в опустевшем жилище. Зимой все заносилось снегом, которого не нарушали ничьи шаги, ни самая узенькая тропинка.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1834 года родственник мой, Николай Иванович Астраков, впоследствии мой муж, с которым я всегда была очень дружна, сказал мне, что на другой день скачки на Ходынском поле встретился он с квартальным надзирателем Яворовским (Александр называл его всегда: «Я — воровской»), который сказал ему, что у него от бессонницы голова трещит. «Это отчего вы не спали? — спросил его Николай. — Где же вы были ночь?» — «На ловле, батюшка, — отвечал Яворовский, — сынка Яковлева сарканили». — «Какого Яковлева?» — спросил Николай, стараясь казаться равнодушным. «Что на Сивцевом Вражке живет». — «У меня позеленело в глазах, — говорил Николай, — я поторопился проверить сказанное квартальным и пошел к дому, где жил Александр. Слуга на вопрос мой: дома ли Александр, отвечал: „Дома нет, куда-то вышли“». Николай пришел вторично и получил тот же ответ. Впоследствии он узнал, что Иван Алексеевич запретил сказывать правду. «Где же он теперь?» — спросила я Николая. «Там же, где и другие, — в частном доме». — «Что же с ними будет?» — «Будут судить». Я заплакала, хотя и не знала никого из них лично. Николай отвернулся и, кажется, заплакал сам. Горе мое было искренно. Николай навещал их, от него я знала все, что с ними происходило.