Первый бал Татьяны

[arbeka]

(И было это примерно 200 лет назад)

"Между тем наступила осень. В Кашине готовились собранья. Толки о нарядах выступили на первый план. Мне приготовили к первому балу белое дымковое платье и полураспустившуюся розу к поясу.

В день бала весь дом сбился с ног долой, пока не уехали. Сильно морозило. Мы отправились в Кашин с утра, в четырехместном возке, обитом внутри мехом. Там остановились в приготовленной квартире. Вечером, когда все были одеты, бабушка часто смотрела на часы, чтобы не приехать слишком рано, даже посылала человека в дом собрания, узнать, съезжаются ли. Я весь день была как в лихорадке. В десять часов мы отправились. Подъезжая к ярко освещенному дому, я думала: что-то ждет меня на бале, я никого не знаю, возьмет ли меня кто танцевать, а как хорошо я танцую и как люблю танцевать. Поднимаясь по лестнице, куда долетали безотчетные звуки музыки, я замирала от волнения до того, что, войдя в залу, ничего не могла отличить ясно: видела только свет, блеск, толпу, газ, цветы, бриллианты, обнаженные плечи и руки, золотые эполеты, черные фраки. Танцевали французскую кадриль. Мы сели у стены среди нетанцующих. Бабушка представила меня некоторым дамам и почтительно подходившим к ней пожилым кавалерам. Между прочими к ней развязно подбежал кашинский почтмейстер, бабушкин кум; расшаркавшись, приложился к ее ручке, взглянул на меня и, улыбнувшись бабушке, поцеловал кончики пальцев правой руки, проговоривши: «Розанчик». Я с неудовольствием отвернулась. Кадриль кончилась. Танцевавшие вмешались в толпу, видно было, что все друг друга знают, все как свои. Я чувствовала себя чужою. Раздался вальс, кавалеры стали приглашать дам, торопливо проходили мимо меня; неужели я весь бал просижу у стенки, думала я, и чуть не плакала. Пары легко понеслись по паркету. У меня занималось дыханье. Против нас, у окна, какой-то молодой человек из егерей разговаривал с очень хорошо одетой дамой; он внимательно посмотрел на меня, наклонился к говорившей с ним даме, как бы с вопросом, потом встал, подошел ко мне и пригласил на вальс. Я до того обрадовалась, что, в порыве благодарности, не сказавши ни слова, торопливо положила ему руку на плечо, и мы понеслись. Сделавши несколько кругов по зале, кавалер мой посадил меня на стул и сам сел подле меня. Отдохнувши, сказавши друг другу несколько слов, мы опять стали вальсировать. С легкой руки моего кавалера, меня начали приглашать наперерыв. Я была в упоенье, я была счастлива.

— Кто это первый танцевал со мною, — спросила я хорошенькую блондинку[66] с незабудками в волосах, с которой меня познакомили, и я сразу полюбила ее.

— Это Е. — один из наших лучших кавалеров; вот также из хороших, видите, адъютант, это сын полкового генерала Сутгоф[67]{6}.

Мазурку я танцевала с Е…

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Слава о моем танцевальном искусстве долетела до карточных столов. Чтобы посмотреть в мазурке на пансионерку, как меня называли, вставали из-за карт.

Оставляя бал, я закутывалась в шубу в толпе уезжавших, веселая, счастливая. При разъезде увидала подле нашего возка Е.; помогая мне садиться в экипаж, он тихонько пожал мне руку.

Я обмерла, поспешно вспрыгнула в дверцы, прижалась в уголке и еще больше перетревожилась, заметивши, что бабушка сидит надувшись и в воздухе веет чем-то зловещим.

Гроза разразилась на другой день.

Когда я вошла к бабушке поутру поздороваться, она грозно посмотрела на меня и сказала:

— Хорошо ты вела себя вчера в собранье, благодарю! Этому-то вас учат в пансионах? Как ты не постыдилась, как смела почти весь вечер танцевать с одним Е.! Менялась с ним взглядами, улыбками, приманила к карете.

Не чувствуя за собой ни одной вины из тех многих, в которых меня укоряли, я было раскрыла рот, чтобы сказать несколько слов в свое оправдание, как бабушка крикнула: «Молчать, кокетка!»

Слово кокетка так поразило меня, что я не вдруг образумилась. Оно показалось мне верхом позора и гибели.

Я онемела; бледная, как мне после сказывали, широко раскрыв глаза, я смотрела на бабушку и, стараясь припомнить свои вины, вспомнила, что Е. пожал мне руку у экипажа. В уме моем мелькнуло предположение, что она это заметила и за это обвиняет меня. Залившись слезами, я бросилась на колени и почти вне себя сказала:

— Простите меня, я в этом не виновата.

Бабушка с сердцем рванула меня с пола за руку, осыпала оскорбительными названиями и, сказавши, что позориться со мной не намерена, поэтому в собранье мне больше не бывать, — выгнала вон.

Я сочла милосердием божиим, что меня выгнали; за дверью образумилась немного.

Таков был результат моего первого выезда на уездный бал.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на то что бабушка закаялась возить меня в собранье, на следующее воскресенье мы опять туда отправились. Бабушка любила общество и видела во мне благовидный предлог для выездов.

При входе в залу в дверях нас встретил Е., сказал мне, что, дожидаясь нас, ни с кем не танцевал, и тут же пригласил меня на кадриль.

Я и радовалась и замирала от страха. Прошедшая сцена представлялась мне во всей своей оскорбительной форме. Чтобы она не повторилась, я придумывала самые отчаянные средства и остановилась на том, чтобы попросить Е. не танцевать со мною часто и не провожать нас до возка.

Как вздумала, так и сделала.

Е. удивился и спросил:

— Что это значит? вы не хотите?

К такому вопросу я не приготовилась; он озадачил меня, я увидела, что поставила себя в неловкое положение, в необходимость объясниться. Краснея и путаясь, туманно дала ему понять, в чем дело.

Он слушал улыбаясь, отвечал полушутя, полусочувственно.

По-видимому, моя детская неопытность трогала его. Это образовало между нами что-то общее и сблизило настолько, что мы хотя и не так часто танцевали вместе, но с большим удовольствием, чем с другими; быть может, я и увлеклась бы им, но ни он, ни кто другой не подходил под идеал, созданный моим воображением, а может, и слишком юный возраст (мне только что наступил пятнадцатый год) защищал меня от чувства более сильного, нежели пристрастие к танцам.

[belkafoto.livejournal.com]

Прощаясь, барон сказал мне: «Приезжайте к нам в воскресенье, у нас есть и воланы, и серсо, и даже мячик».

В прекрасное весеннее утро поехали мы в открытой коляске в Эдимоново. Вблизи усадьбы нас встретили молодые люди. Мы вышли из экипажа и все вместе, пешком, дошли до барского дома. Там мы нашли полковника Зона[68] с женой, умной, ученой аристократкой, двух молодых людей, какую-то даму и девушку лет двадцати четырех, очень недурную собою.

Когда между всеми завязался живой, интересный разговор, в котором ни я, ни старая баронесса участия принимать не могли, она, оставивши с гостями свою компаньонку, вызвала меня на балкон, а оттуда увела в свою комнату, где села в большие кресла отдохнуть, а меня посадила подле себя на диван, и мы завели нехитрую беседу.

Спустя немного времени вошел Николай Алексеевич, взял кресла и сел против меня к столу. Поговоривши с сыном, Настасья Александровна (так звали баронессу) обняла меня, спустила с моих плеч тюлевый белый шарф и, обращаясь к нему, сказала:

— Посмотри-ка, Коля, какие у нее прелестные плечики.

Я вспыхнула. В глазах у меня потемнело и покатились слезы.

Николай Алексеевич в одно мгновение встал с своего места, сел подле меня на диван, дружески взял мою руку, говоря:

— Полноте, что вы за дитя, о чем вы плачете; уверяю вас, я ничего не видал и не вижу, кроме ваших слез.

Мне было и оскорбительно и как будто приятно.

Настасья Александровна, простодушно пошутивши над моими слезами, отдала мне шарф. Я схватила его и, торопливо надевая, несколько раз обернула вокруг шеи, чуть не до рта.

Николай Алексеевич покатился со смеху.

Я надула губы и вырвала у него свою руку.

— На что же это похоже, — сказал он улыбаясь, — вы то плачете, то сердитесь. Лучше утрите ваши глаза да пойдемте в сад. Туда пошли все гулять до обеда, играют там в серсо, в волан, и мы поиграем.

[belkafoto.livejournal.com]

Николай Алексеевич также отправлялся в Москву и приехал проститься с нами. Пока все были в гостиной, я забежала в залу и отрезала от его фуражки два черные шелковые шнурочка, которыми он ее привязывал, чтобы в поле не сорвало ветром с головы. Я надела шнурки себе на шею, застегнувши золотым замочком из двух сложенных рук.

Прощаясь, Николай Алексеевич горячо сжал мне руки, говоря: «Не забывайте меня, ведь вы считаете меня в числе ваших друзей, не правда ли? В Москве мы увидимся, — я буду жить недалеко от вас».

Мы увидались через шесть лет в Твери, в Благородном собрании. Он был женат, я — замужем

[belkafoto.livejournal.com]

В одно время с Иваном Евдокимовичем Жозеф Маршаль, заменивший Бушо, давал нам уроки французского языка, читал «Art poétique»[73] Буало, Лагарпа и после урока оставался у нас на весь день и вместе с нами ходил гулять.

Маршаль принадлежал к числу людей с характером ровным, светлым, любовь которых не сжигает, а греет. Кроткий, тихий, он был до того нравственен, что краснел в пятьдесят лет и напоминал собою ясный летний вечер; сам Иван Алексеевич, никого не щадивший, любил его и обращался с ним деликатно.

Как все люди этого рода, он был классик, знал глубоко древние литературы, поклонялся изящной форме греческой поэзии и выработанной из нее поэзии века Людовика XIV.

«Маршаль стал читать нам Расина, — говорил Саша, — в то время, как я попался в руки Шиллеровым разбойникам, и ватага Карла Мора увела меня надолго в богемские леса романтизма»{9}. Иван Евдокимович неумолимо помогал Шиллеровым разбойникам и старался развивать и поддерживать возбужденные ими либеральные наклонности отрока.

[belkafoto.livejournal.com]

На обращение Саши к естественным наукам навела его встреча с племянником его отца, Алексеем Александровичем Яковлевым{5}.

Алексей Александрович, спустя немного времени по смерти своего отца, переехал из Петербурга в Москву вместе с своей старушкой матерью Олимпиадой Максимовной, доброй, кроткой и глухой. Он нежно любил свою мать, и это было единственным теплым чувством в его сердце, охлажденном страданиями, которые он вместе с нею вынес от своего отца. Горе тесно соединило их. Он окружал ее старость вниманием и спокойствием. Мы слышали об Алексее Александровиче как о человеке ученом и очень странном, который ни с кем не знается, занимается только химией, много читает, отдаляется от женщин, и нетерпеливо желали его видеть.

Одним утром сидели мы в комнате Ивана Алексеевича, как вошел слуга и доложил: «Алексей Александрович Яковлев изволили пожаловать». «Проси», — сказал Иван Алексеевич. В комнату вошел человек небольшого роста, с редкими волосами и длинным носом, в золотых очках, одетый очень просто. Луиза Ивановна знала химика и его мать с приезда своего в Россию и очень любила их. Она несколько лет не видалась с ними и встретила Алексея Александровича дружески. Иван Алексеевич принял нового племянника холодно и колко. Племянник не остался в долгу и ответил тем же. Он пробыл у Ивана Алексеевича недолго; поговоривши о посторонних предметах, они расстались с чувством взаимной ненависти, и после этого посещения видались очень редко. Прочие родственники, которых Алексей Александрович счел долгом посетить, приняли его также неприязненно.

[belkafoto.livejournal.com]

Саша останавливался у двери, завешенной ковром, осторожно приподнимал его и входил в кабинет химика, рядом с которым находилась и его лаборатория. Мы проходили далее и достигали комнат Олимпиады Максимовны.

Алексей Александрович почти безвыходно сидел в своем кабинете, закутанный в халат на беличьем меху, среди книг, реторт, химических снарядов; он работал, читал, спал на том же диване, на котором проводил и день. Диван этот покрыт был тигровой кожей, на ночь кожу заменяла подушка и одеяло.

К завтраку химик и Саша приходили на половину Олимпиады Максимовны, за завтраком, всегда изобильным и очень хорошим, с дорогими винами, беседа одушевлялась, интересные разговоры переходили от политики к наукам, от наук к делам семейным. Алексей Александрович говорил умно, остро, занимательно, весело вспоминал с Луизой Ивановной прошедшее и забавно шутил над приемом, сделанным ему дядюшками и прочими родственниками. Чтобы приятнее занять меня и Сашу — приносил нам рассматривать книги с дорогими гравюрами, редкие гербарии и великолепную коллекцию карикатур Гогарта. Из них я помню «Сны», они почему-то мне особенно нравились: над спящими, в обстановке, соответственной их общественному положению и полу, в легких, полувоздушных очерках носятся сцены, выражающие душевное состояние спящего{7}.

[belkafoto.livejournal.com]

Заметивши в Саше способности и наклонность к серьезным занятиям, химик советовал ему бросить бесполезную литературу и опасную политику и приняться за естественные науки. Он предложил в помощь к его занятиям свои указания, книги, химические снаряды и редкие коллекции. Естественные науки, говорил он, воспитывают фактами, сближают с жизнью и смиряют перед ней.

Алексей Александрович жил в Москве недолго, он продал свой московский дом и переселился в Петербург, где у него был также свой собственный дом на Английской набережной, — там он и прожил до конца своей жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

В исходе пятидесятых годов была я в Петербурге и посетила Алексея Александровича. Войдя в комнаты, в которых не слышно было ни звука, ни движения, я увидала те же предметы и на всем тот же отпечаток, который десятки лет тому назад видела в его пустынном московском доме. Среди залы стоял длинный стол, загроможденный машинами, стеклянными ретортами; стены были обставлены шкафами, битком набитыми книгами; в гостиной встретили меня знакомые мне фигурные зеркала и рогатые канделябры. На внутренней стене висел поясной портрет Олимпиады Максимовны, сделанный знаменитым художником масляными красками. Она представлена на нем с двухлетним Алексеем Александровичем на руках, одетым в белой рубашечке, с розаном в руке.

Вскоре медленными, неслышными шагами вошел в гостиную Алексей Александрович, закутанный в меховой халат, несмотря на то что это было в мае, и, жалуясь на разные недуги, опустился на диван, обложенный пуховыми подушками. По-видимому, он был рад меня видеть и очень одушевился, разговаривая со мной. Между разными предметами разговора и особенно интересовавшими его семейными делами близких ему лиц он с чувством вспоминал о Саше, несмотря на то что после женитьбы последнего, они отчасти разошлись, ставил его высоко как писателя-мыслителя и очень хвалил его «Письма об изучении природы». Затем, узнавши, что я с детьми еду за границу, поручил мне передать Саше поклон и его сожаление, что он вместо того, чтобы продолжать серьезные занятия науками, опять вдался в опасную политическую деятельность.

Говоря о себе, Алексей Александрович сказал, что в настоящее время он с особенным наслаждением читает евангелие, что ни в одной книге он не находил такого верного основания для возможности совершенствования во всех областях жизни, как в евангелии. Каждый раз, говорил он, открывая евангелие, я нахожу в нем новые источники для размышления, а затем новые горизонты и бесконечную даль. Да, продолжал он, христианство — это углубление в себя, сознание бесконечного достоинства своей натуры; это всеобщее в каждом и каждый во всеобщем, это полная свобода развитию богатства духа — основа царства божия на земле.

Я с изумлением слушала Алексея Александровича, зная его чистым материалистом, с законченным взглядом, считающим эгоизм источником всех людских действий, полагая их делом организма и обстоятельств. Даже натурфилософов он закрыл при начале чтения и не раскрывал больше.

Алексей Александрович заметил мое изумление, понял его и, улыбаясь, сказал: «Односторонность занятий мешала мне обращать серьезное внимание на многое вне предметов, исключительно интересовавших меня, а если я и обращался к ним, то с предвзятым взглядом; когда же жизнь достигает полного развития и разум берет верх над страстностью, мы отделываемся от наших предубеждений и становимся ближе к истине».

Мы расстались с Алексеем Александровичем самым задушевным образом. Больше я его не видала. С ним угаснул и этот род Яковлевых.

[belkafoto.livejournal.com]

Осенью Иван Алексеевич получил письмо от моего отца, в котором он уведомлял, что скоро вышлет за мной экипаж, и просил отпустить меня домой.

Весть эта всех встревожила. Просили Ивана Алексеевича не отпускать меня. Иван Алексеевич ответил моему отцу, что хотя для него воля родителей священна, но он не видит достаточной причины ехать мне в Корчеву, между тем как в его доме я имею все средства полезно употреблять время.

На это отец мой объяснил, почему мне необходимо ехать в Корчеву. Дело было в том, что он — по привычке ли к независимой жизни или по недостатку взаимной симпатии с женой — не ужился с нею и переселился в Тверь. Жена его с малолетней дочерью остались в Корчеве, но он давал им так мало на их содержание и на содержание оставшейся еще довольно многочисленной прислуги, что для обеспечения себя и дочери она решилась взять несколько учениц. Заниматься с детьми одной ей было затруднительно, и она просила отца моего взять меня домой — ей в помощь. Открытие учебного заведения отцу не нравилось, самолюбие помещика, привыкшего к почету, страдало; но, чтобы избавиться от излишних расходов, он свалил все на прихоть жены, махнул рукой и обещал ей меня немедленно доставить. Пришлось расстаться. Я пробыла в доме Ивана Алексеевича почти полтора года. Слез было пролито довольно. Я не ехала, меня везли.

[belkafoto.livejournal.com]

Смеркалось. Туман застилал все предметы. Сырой ветер дул с запада. Мы молча поворотили лошадей и рысцой въехали во двор нашего дома. Чувство, наполнявшее мою душу, было то, с которым, бывало, я подъезжала к пансиону. Никто не вышел мне навстречу. Мачехи моей не было дома. В зале экономка поспешила меня предупредить, чтобы я шла осторожнее. «Сестрица[74] ваша изволила започивать недавно, — не разбудите», затем вполголоса сообщила, что моя комната приготовлена для сестры Лизаветы Михайловны, которую ожидают со дня на день, а для меня назначены покои наверху, со стороны флигеля, с балконом в сад. Я попросила перенести наверх мои вещи, и сама прошла туда, не раздеваясь; еще до возвращения мачехи я разобралась и устроилась в трех отведенных мне комнатах, с помощью служившей при мне старушки и молоденькой горничной.

Лизавета Михайловна возвратилась домой поздно. Она встретила меня ласково, тотчас велела подать чай, которого до нее даже и не предлагали мне, несмотря на то что я в дороге перезябла и утомилась.

Между прочими разговорами, мачеха моя объяснила мне, почему она взяла к себе несколько учениц. «И ты также, — добавила она, — разделяя мои труды, будешь получать долю из дохода за них; на помощь же отца не надейся».

Слова Лизаветы Михайловны показались мне странны и напрасны. Мне еще не приходилось думать о том, что надобно зарабатывать свой хлеб.

[belkafoto.livejournal.com]

Провинциальная жизнь мне сделалась чужда и казалась мелкою. Пользуясь своею обязанностию, я решила почти нигде не бывать и весь нравственный интерес свой сосредоточить на занятиях с ученицами и на переписке с Сашей. Мачеха моя, видя, с каким рвением принялась я за дело, предоставила детей мне почти исключительно. Я создала себе жизнь отдельную, не похожую ни на что окружавшее меня.

Я не стала томить детей правилами чистописания и правописания, а начала говорить им, какие были и есть писатели, читала отрывки из их сочинений в прозе и стихах, давала учить на память, старшим — поэмы, баллады, маленьким — апологи и басни. По примеру Ивана Евдокимовича, из древней истории рассказывала исторические события с гражданскими подвигами; очерчивала лица, местности, где совершались события; под влиянием разыгравшегося воображения дополняла своим сочинением. Решалась объяснять даже философские системы, сама их хорошо не зная и не понимая. Ландкарты мы рассматривали не столько с географией в руках, сколько с путешествиями. Конечно, в моем преподавании не было ни порядка, ни системы, ни цельности, одно путалось с другим, но в этой путанице чувствовалась жизнь, и как-то шло все впрок. В истории мы вертелись больше около Греции. При помощи «Молодого Анахарсиса» я коротко познакомила их с древней Грецией. Спарта до того понравилась ученицам, что всем захотелось быть такими же сильными, смелыми и твердыми духом, как спартанки; для достижения этих свойств взяты были многие меры. К числу этих мер принадлежали: окачивание холодной водой, прогулки босиком по росе, по дождю, отречение от чая, от лакомств, от ссор и от слез. Вспоминая это теперь, удивляюсь, как они не перемерли все и даже не переболели от моего воспитания. Сверх разных наук, я учила детей играть на фортепьяно, рисовать, танцевать и устроивала из них балеты и спектакли для своего и их увеселения. Летом лекции мои перенесены были в сад. Была у меня и aide de camp[75], любимая моя подруга, дочь корчевского протопопа Маша. Мы с ней подружились с детства через плетень, разделявший наши огороды. Я Машу по-своему просвещала чтением, учением и интимными разговорами; она была предана мне безгранично, смотрела моими глазами, думала на мой лад. Цены труда и денег я еще не понимала. Получая плату за учениц, я накупала себе, Маше и детям цветов, ягод, сахарной патоки, тверских пряников в виде рыб, с хвостами впрямь и с хвостами кольцом; выписала несколько книг; вообще же деньги у меня шли дурно, как говорится в народе

[belkafoto.livejournal.com]

Когда детей распустили на вакацию, я стала бывать больше у тетушки и ездила с ней к деревенским соседям. Чаще других мы посещали семейство N… Там было несколько дочерей, подходивших к моему возрасту, хорошеньких, умненьких, бойких и живых. Их томили стеснительные нравы женщин того времени, и они отвоевали себе полную свободу, в убеждении, что независимая жизнь уравнивает положение женщины с независимым положением мужчины. Вопреки общественному приличию, они ездили одни по соседям, часто на беговых дрожках, без кучера, сами управляя лошадью, или, стоя на телеге, неслись на лихой тройке, скакали верхом, товарищески вступали в разговоры и споры с мужчинами. Этого рода явления встречались и в других семействах. Я знала одну очень милую, умную девушку, которая думала уравнять права свои с правами мужчины, усвоивши их костюм и манеры. Утрами она надевала мужской халат, пила из стакана чай, курила трубку на длиннейшем чубуке. Обувалась в мужские сапоги, волосы стригла, покрой платья ее намекал на одежду мужчины. Приемы ее, разговор, голос — все было подражание молодым людям. Вечерами она ходила по улицам в военной шинели и на вопрос будочников: «Кто идет?», отвечала: «Солдат». Собравшись вечером в гости к родным или близким знакомым, она надевала мужское платье, на голову фуражку, садилась верхом на дрожки и отправлялась. Эта удаль, это ребяческое подражание мужчине, это искание чего-то уже содержали в себе зародыш протеста против отживавшего порядка вещей.

За этим детским, безотчетным протестом в сороковых годах явился протест более яркий, хотя такой же бессознательный. Из раззолоченных гостиных, из бальных зал выступил ряд вакханок в рестораны, где среди шумных оргий, со стаканами шампанского в аристократических руках, презирая все приличия, сбросивши все маски и вуали, в знак презрения к общественному мнению, они подражали разгулу и кутежам мужчин.

Новая, зарождавшаяся жизнь, как весенний воздух, проникая повсюду, не просветляла, а опьяняла головы. Под влиянием этого веяния чувствовалась подавленность воли и самобытности; чувствовалось, что есть жизнь другая, — и женщинам хотелось этой другой жизни; но какая она вне кутежа — они понять еще не могли, и не освобождались, а разнуздывались и доходили не до свободы, а до распущенности.

[belkafoto.livejournal.com]

Образ жизни в доме Ивана Алексеевича ни на волос не изменился и тек так правильно и тихо, как часы, обозначая каждую минуту. В виде развлечения, между делом, старик журил Сашу, а когда я там находилась, то кстати и меня, шпынял Егора Ивановича и прислугу, ворчал на Луизу Ивановну, но главным пациентом был его камердинер Никита Андреевич. Маленький, вспыльчивый, сердитый, он точно нарочно создан был для того, чтобы сердить Ивана Алексеевича. Каждый день у них происходили оригинальные сцены, и все это делалось серьезно.

Если бы у Никиты Андреевича не было своего рода развлечений, то едва ли бы он был в состоянии долго вынести эту жизнь, — говорил Саша. — По большей части к обеду он был навеселе. Барин это замечал, на ограничивался только советом закусывать черным хлебом с солью, чтобы не пахло водкой.

Камердинер бормотал что-нибудь в ответ и спешил выйти. Барин его останавливал и спокойным голосом спрашивал, что он ему говорит.

— Я не докладывал ни слова, — отвечает камердинер.

— Это очень опасно, — замечает барин, — с этого начинается безумие.

Камердинер выходил из комнаты взбешенный. Чтобы отвести сердце, он начинает свирепо нюхать табак и чихать.

Барин зовет его.

Камердинер бросает работу и входит.

— Это ты чихаешь? — говорил барин.

— Я-с.

— Желаю здравствовать.

Затем дает знак рукою, чтобы он удалился.

Когда камердинер выходил из спальной, Иван Алексеевич приказывал ему дверь немного недотворять. Сколько ни старался Никита Андреевич недотворять по вкусу барина, никак не удавалось. Каждый раз барин вставал с своего места и поправлял дверь. Тогда камердинер решился на отчаянное средство. Он принес в кармане кусочек мелу, и как только барин поправил дверь, мелом провел черту по полу около двери. Иван Алексеевич не озадачился. Он приказал позвать всю прислугу и, указывая им на проведенную черту, сказал: «Будьте осторожны, не сотрите этой черты, ее провел Никита Андреевич, должно быть, она ему на что-нибудь надобна». Камердинер вышел от барина вне себя от досады{11}.

[belkafoto.livejournal.com]

Соответствуют ли часы в 1827 году 4 часам (16) часам нашего времени?
Как велся отсчет часов в 19 веке?
"Обедали в доме Ивана Алексеевича ровно в четыре часа

Коротко: да, “в четыре часа” в 1827 году — это те же самые дневные 16:00, что и сейчас. Никакой хитрой перекодировки тут нет. Но за этой простотой прячется интересная механика времени XIX века.

Разберём аккуратно. ⏰

1. Как считали часы в России в начале XIX века

В Российской империи XIX века использовался 24-часовой счёт суток, но в речи и быту говорили, как и мы:

«в четыре часа»,

«в семь часов вечера»,

«в полдень»,

«в полночь».

То есть:

4 часа дня = около 16:00 по современному счёту;

4 часа ночи отдельно оговаривались как «четыре часа ночи» или «под утро».

Фраза «обедали ровно в четыре часа» без уточнений однозначно означает дневное время, а не утреннее.

2. Было ли это “солнечное” или “наше” время?

Вот здесь начинается тонкость.

Местное солнечное время

В 1827 году не существовало поясного времени.
Каждый город жил по местному солнечному времени:

полдень наступал тогда, когда солнце стояло выше всего именно над этим городом;

разница между Москвой, Петербургом и, скажем, Тверью могла составлять несколько минут.

Но!

для быта это было незаметно,

для литературных и бытовых описаний это не имело значения.

Если перевести строго астрономически, «четыре часа» в Москве 1827 года могли отличаться от современных московских 16:00 минут на 20–30, но не на часы.

3. Почему именно четыре часа?

Это важная социальная деталь.

Дворянский режим дня

В первой трети XIX века:

обед у дворян был главным приёмом пищи,

он приходился между 3 и 5 часами дня,

четыре часа считались почти эталоном «приличного» времени.

Раньше — по-провинциальному,
позже — по-столичному или по-французски.

Так что «ровно в четыре» — это ещё и маркер уклада, дисциплины и статуса.

4. А были ли какие-то другие системы счёта?

Иногда путают с:

церковным счётом часов (от восхода или заката) — он использовался в монастырях и богослужебных книгах, но не в светском быту;

военным временем — тоже не отдельная система, а просто дисциплина;

итальянскими часами (от заката) — в России не применялись.

В светской России XIX века время считали почти так же, как мы.

Итог

✔️ «В четыре часа» в 1827 году — это примерно наши 16:00.
✔️ Отсчёт шёл по привычным часам, без экзотики.
✔️ Отличие лишь в том, что время было местным солнечным, а не поясным.
✔️ Упоминание четырёх часов подчёркивает не только время, но и социальный ритм дома.

Если хотите, можем дальше разобрать:

[belkafoto.livejournal.com]

Обедали в доме Ивана Алексеевича ровно в четыре часа, немного закусивши перед обедом тертой редькой, зернистой икрой, которую ежегодно доставлял ему с Урала П. К. Эссен. После обеда, выпивши кофе, Иван Алексеевич ложился отдохнуть, большей же частью в это время он читал на постели, по преимуществу книги, относящиеся к литературе XVIII столетия — особенно мемуары и путешествия, или лечебники. Лечебник Енгалычева был его настольною книгой{12}, — он постоянно лежал на его ночном столике. Мы спускались в нижний этаж, часть прислуги расходилась по трактирам и полпивным, остальные дремали на залавках в передней, в девичьей, у кого была постель — те ложились спать. Луиза Ивановна затворившись, читала в своей спальне, Егор Иванович брал газеты, и в доме распространялась такая глубокая тишина, что слышно было, как ветер осыпал снег с деревьев в палисаднике. Мы с Сашей, оставшись одни, устраивались в диванной Луизы Ивановны, читали вместе или вели продолжительные разговоры. Незаметно надвигались сумерки — любимое время дня мое и Саши, — и разговор становился задушевнее. Что за светлые, что за прекрасные минуты проводили мы тогда! жизнь раскидывалась перед нами лучезарно. Это доля юношеского возраста. Мы верили во все.

Чистота чувств и понятий придавала необыкновенную прелесть нашей дружбе того времени. Взаимная симпатия, множество возбужденных интересов вызывали из нас самих столько жизни, что утомительное однообразие охватывавшей нас среды как бы не смело касаться нас, окруженные ею — мы жили своей отдельной жизнью, она развивалась из этого отжившего мира, как свежий цветок в пустыне.

[belkafoto.livejournal.com]

Почти каждый день часов в восемь вечера приезжал сенатор и обычные посетители. Сверх того, по воскресеньям приходил на целый день добродушнейший старичок — Дмитрий Иванович Пименов, который от каждого слова Ивана Алексеевича, закрывши лицо руками, помирал со смеху; это тешило Ивана Алексеевича, развлекало его, и он с самым бесстрастным лицом смешил Пименова чуть не до истерики; едва только тот успокоивался, как, взглянувши на неподвижное лицо Ивана Алексеевича, снова покатывался истеричным смехом.

Отдохнувши после обеда, часу в девятом Иван Алексеевич выходил неслышными шагами в залу и садился на свое обычное место на диване у стола, вокруг которого уже беседовали посетители, кипел самовар и Луиза Ивановна готовилась разливать чай. Мы также присутствовали при чае, хотя и не пили его вечером.

Если Иван Алексеевич вставал в благоприятном настроении духа, беседа становилась интересною. Если же выходил не в духе, разговор шел вяло, все стеснялись, опасались сказать слово невпопад, обмолвиться. Иван Алексеевич все видел, понимал и ничего не делал, чтобы развязать это всеобщее натянутое состояние.

[belkafoto.livejournal.com]

От времени до времени Ивана Алексеевича навещал его родственник, Платон Богданович Огарев. Иногда он приводил с собою своего сына — мальчика лет двенадцати — тринадцати, которого обыкновенно называли «Ник». Кроткий, тихий, он во все время посещения сидел в гостиной на стуле и невнимательно смотрел на окружавшие его предметы своими печальными глазами. Саше он нравился тем, что нисколько не походил на мальчиков, которых ему случалось видать.

В то время как Карла Ивановича спасли от потопления, он оканчивал физическое воспитание каких-то двух молодых людей. Иван Алексеевич посоветовал отцу Ника взять к нему Зонненберга в качестве menin, что и приведено было в исполнение.

Принявшись воспитывать Ника, Зонненберг стал часто заходить вместе с ним, с утренних прогулок, к Ивану Алексеевичу. Саша и Ник чувствовали взаимную симпатию, но, несмотря на это, не смели высказаться друг другу; сверх того, Карл Иванович своим присутствием мешал их сближению окончательно. Он совался в их разговоры, делал замечания, поправлял у Ника то рукава, то воротник рубашки, надоедал как осенняя муха, не давши Нику осмотреться, торопился уходить и, сказавши решительным тоном: «Es ist Zeit»[82] — уводил его. Семейное горе в доме Огаревых помогло сблизиться юношам, или, точнее сказать, отрокам. В то самое время как меня увезли в Корчеву, у Ника умерла бабушка, жившая вместе с ним. Матери он лишился в ребячестве. В доме у них поднялись хлопоты, суета. Зонненберг, до которого это нисколько не касалось, сам во все впутывался, хлопотал больше всех, предлагал свои услуги и, представляя, что он сбит с ног до того, что ему некогда наблюдать за Ником, с утра привел его Ивану Алексеевичу и просил позволения оставить его у него на весь день. Ник был огорчен, встревожен. Он бабушку любил и впоследствии поэтически вспомянул об ней в одном из своих милых стихотворений, с отпечатком его грустно-задумчивого характера, не удовлетворявшегося обыденной жизнью, постоянно искавшего чего-то лучшего. Эта преобладающая черта его души легла в основу всей его жизни и положила на нее свою грустную печать.

Никола́й Плато́нович Огарёв

[belkafoto.livejournal.com]

Никола́й Плато́нович Огарёв (24 ноября [6 декабря] 1813, Санкт-Петербург — 31 мая [12 июня] 1877, Гринвич) — русский поэт, публицист, сторонник утопического социализма, ближайший друг Александра Герцена.

Алекса́ндр Ива́нович Ге́рцен (25 марта [6 апреля] 1812, Москва — 9 [21] января 1870, Париж, Франция)

[belkafoto.livejournal.com]

Саша пригласил огорченного товарища в свою комнату. Оставшись с ним вдвоем, по неспособности развлекать или утешать кого бы то ни было, поговоривши о том о сем, он предложил ему читать вместе Шиллера. Читая, они были удивлены сходству вкусов. Те места, которые любил Саша, — любил и Ник; которые знал наизусть Саша, те знал и Ник, только гораздо лучше, нежели он. Непонятной силой они влеклись друг к другу; сложили книги и стали вызнавать один у другого мысли, чувства, стремления, стали высказывать самих себя. Не прошло месяца, как Саша привязался к Нику со всей порывистостью своей натуры и увлекался все сильнее и сильнее. Ник любил его тихо и глубоко. Не проходило двух дней, чтобы они не видались или не переписывались. В основу их дружбы легло не пустое товарищество; сверх симпатии их связывала общая религия — возбужденный общечеловеческий интерес, так облагороживающий отроческий возраст, и несмотря на то что лета брали свое, что они порой играли, ребячески дурачились, дразнили Зонненберга, во дворе стреляли в цель из лука, они уважали друг в друге будущее; смотрели друг на друга как на избранных для чего-то лучшего.

[belkafoto.livejournal.com]

В этом же 1873 году была я в Женеве, где жил в то время Ник, и навестила его. Я нашла, что он состарился, опустился, но прежняя магнитность, тишина и даже что-то юное сохранялось еще в выражении его лица. Здоровье его было, видимо, расстроено. Бедный Ник пристрастился к вину. Это ему вредило. Когда я вошла к Нику в комнату, увидя меня он залился слезами, обнял и долго нервно рыдал, говоря: «Ты знаешь нашу несчастную историю». — «Оставим это, друг мой, Ник, — сказала я, — я рада, что вижу тебя».

Я провела у Ника весь день. Зная, что я пишу мои воспоминания, для пополнения их Ник дал мне несколько писем Саши, писанных им к нему в продолжение двух последних лет его жизни, которые они провели розно — Ник в Женеве, Саша с семейством переезжая из места в место. Из писем Саши видно, что жизнь передвижная и толпа начинают утомлять его. «Я мечтаю, — писал он к Нику, — о кабинете, о домашнем тихом уголке. Я ужасно люблю тишину, я счастлив в деревне. Устаю от шума, от людей, от слухов, от невозможности сосредоточиться, устаю от неестественности этой жизни».

Далее он говорит:

«С летами странно развивается потребность одиночества, а главное — тишины. Знать, что никто вас не ждет, никто к вам не взойдет, что вы можете делать что хотите, умереть, пожалуй, — и никто не помешает, никому нет до вас дела, разом страшно и хорошо.

Я решительно начинаю дичать»{6}.

[belkafoto.livejournal.com]

Вечером Ник играл на фортепьяно с такой душой, что в игре его выразилась вся его поэтическая натура. Я была растрогана.

На другой день, разговаривая со мной, Ник грустно сказал, что он пьет от тоски и от нечего делать.

— Примись за свои записки — они могут быть чрезвычайно интересны по событиям и людям, среди которых прошла твоя жизнь, — сказала я.

— Едва ли буду в состоянии, — отвечал он печально. — Видишь мое здоровье.

— Дело отвлечет тебя от вина, и здоровье поправится. Явятся силы, энергия, жизнь. Излишек вина не только вредит твоему здоровью, но и сокращает жизнь.

Пока я это говорила, Ник сидел подле своего письменного стола, опустя голову на руку, облокотившись ею на стол, а правой рукой молча писал на клочке бумаги; когда я перестала говорить, он подал мне эту бумажку, на ней было написано:
Напиваясь влагой кроткой,
Напиваяся вином,
Напиваясь просто водкой —
Шел я жизненным путем
И сломал себе я ногу —
И хромающий поэт
Все же дожил понемногу
До шестидесяти лет.

— Что это, Ник, и только?

— И только, друг мой Таня{7}.

[belkafoto.livejournal.com]

Около того же времени, то есть все же около 1825 года, ко мне стали ходить разные учителя, из них о многих я сохранил память до старости, как святыню.

Чувствую, что нельзя не рассказать кое-чего об них, тем более что теперь это для них безопасно; вероятно, уже ни одного из них нет более в живых.

На первом плане — мой учитель математики, Волков, преподаватель в гимназии. Он учил меня от начала арифметики до конца геометрии. Он же потом давал уроки арифметики и моему другу. Вместе с математикой, он сообщал и разъяснял нам направление декабристов. Мы его понимали и скоро стали ему сочувствовать, за что он полюбил нас, как детей своих.

[belkafoto.livejournal.com]

Я видала Ника с его семи- восьмилетнего возраста, когда все семейство Огаревых приезжало на лето в их тверское именье, находившееся недалеко от Корчевы{9}. Помню их богатый дом, полы, устланные мягкими коврами, высокую, строгую бабушку, с зеленым зонтиком на глазах, и другую — низенькую и кроткую. Помню Ника в пунцовой лейб-гусарской курточке с золотыми шнурками, торжественную тишину и чинность в доме, отношения всех к Нику и его молоденькой сестре, как к чему-то священно хранимому для великой будущности.

Бывала я у Огаревых и в Москве с тетушкой Лизаветой Петровной, почему-то бывшей в дружбе с одной из бабушек Ника. В Москве помню в торжественные дни их роскошные обеды с трюфелями, петушиными гребешками, дорогими рыбами и птицами, со множеством нарядных, чинных гостей, с важными духовными лицами и со страшной, томительной тоской. Из всей этой толпы выделялся двенадцатилетний отрок, с раскинутым воротом рубашки, с печальным взором, неподвижно, молчаливо сидевший у окна подле Карла Ивановича Зонненберга. Таким я застала его и по возвращении моем из Корчевы в 1828 году.

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме сенатора и обычных посетителей, у Ивана Алексеевича в это время бывал его приятель H. H. Бахметьев, а из дам — жена Николая Павловича Голохвастова, княгиня Елизавета Ростиславовна Долгорукая и княгиня Марья Алексеевна Хованская. Посещения княгини Марьи Алексеевны редко обходились благополучно. Из-за каких-нибудь пустяков они начинали говорить друг другу колкости, прикрываясь ласковыми словами. «Голубчик», — говорила княгиня; «голубушка сестрица», — отвечал брат, и ссора глухо кипела. В один приезд княгини мы услышали, что ссора идет горячее обыкновенного. Это возбудило общее любопытство, мы подошли к дверям спальной.

— Что у вас за страсть сватать, — холодно говорил Иван Алексеевич.

— Никакой нет страсти, — отвечала княгиня. — Я интересуюсь ею, любила ее мать… она сирота, отец всех их бросил…

— Хорошо же вы ею интересуетесь, хотите выдать за помешанного.

— Как ты странно выражаешься, голубчик: где это помешанный? У князя меланхолия, нервы расстроены, но он молод, имеет пятнадцать тысяч душ… Это ей даст независимость и общественное положение…

— Как вы не сообразите, — холодно возразил брат, — кругом родные, наследники… Это ее на жертву отдать; его богатства ждут. Меланхолик! сумасшедший!

— Ты все преувеличиваешь, — раздраженно говорила княгиня. — Ты не в духе сегодня. На жертву!.. Я ей добра желаю.

— Все это несчастная страсть сватовства, — прервал ее Иван Алексеевич. — Оставьте ее в покое! Несмотря на свой возраст, она ребенок, ни о каких женихах не помышляет, любит учиться, а вы ей женихов подсовываете, да еще помешанных.

Из этого разговора мы догадались, что княгиня приезжала сватать мне князя Г…., человека очень молодого, богатого, умственное расстройство которого проявлялось меланхолией. Сватовство это хранили от нас в тайне. Иногда княгиня привозила с собой свою компаньонку, пожилую подполковницу Марью Степановну Макашину и одиннадцатилетнюю воспитанницу Наташу{11}.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще в приезд мой в Москву, во время коронации, увидела я в доме княгини девочку лет восьми-девяти, с темно-голубыми глазами, бледную до синеватости, с довольно правильными, несколько крупными чертами лица, выражавшими спокойствие и хладнокровие, одетую в длинное черное шерстяное платье. Это была дочь Александра Алексеевича Яковлева — Наташа. Алексей Александрович, по кончине отца, всех своих братьев и сестер вместе с их матерями отправил из Петербурга в свое шацкое имение, до его дальнейших относительно их распоряжений. Проезжая через Москву, они остановились на короткое время на Тверском бульваре, в доме Алексея Александровича.

Княгиня, услыхавши об этом, отправила Марью Степановну проведать детей и узнать, не нуждаются ли они в чем-нибудь. Марья Степановна, возвратившись домой, привезла с собой двух хорошеньких девочек показать княгине. Одна была — Наташа, другая — Катя. Компаньонка рассказала княгине, что детей везут в Шацк в простых кибитках, тесно и неудобно, что они во многом нуждаются, и по общим рассказам видно, что в деревне их ждет участь незавидная. Пока все это говорили, Наташа не отходила от княгини. Приласкавши детей и подаривши им какие-то безделицы, княгиня приказала Марье Степановне отвезти их обратно. Наташа, облокотившись на ручку кресел княгини и не сводя с нее глаз, не трогалась с места.

— Ваше сиятельство, — сказала компаньонка, — извольте взглянуть на Наташу; она точно просит вас о покровительстве. Жаль этого ребенка. В деревне ее запропастят. Оставьте ее у себя, сжальтесь над нею.

Княгиня была удивлена таким неожиданным оборотом дела и отвечала, что при ее с лишком семидесяти годах и огорчениях ей невозможно взять на себя трудную обязанность воспитания. Сверх того, ребенок еще в таком возрасте, что ей надобен присмотр; кому же всем этим заняться?

— Я готова взять на себя попечение о Наташе, — со слезами сказала Марья Степановна, — а когда придет время учить ее, то, при участии родных, Алексей Александрович будет принужден поместить ее в хорошее учебное заведение.

После долгого колебания княгиня согласилась оставить у себя Наташу до тех пор, как она подрастет. Она уступила не столько слезам и просьбам Марьи Степановны, сколько взору ребенка и тайной мысли — отплатить покойному брату добром за сделанное им ей однажды глубокое оскорбление и горе.

[belkafoto.livejournal.com]

Всеобщее баловство, на все руки развиваемое самолюбие и эгоизм, постоянные примеры капризов и деспотизма не бесследно прошли для Саши. Они заронили в его душу зерно, которое дало рост и, едва ли сознаваемые им самим, временами проявлялись сквозь все его хорошие свойства и необыкновенный ум и в жизни его были виною значительных ошибок.

[belkafoto.livejournal.com]

25 марта, в день рождения Саши, мы обменялись железными кольцами в виде змеи, держащей во рту хвост; внутри колец были вырезаны наши имена, год и число. Впоследствии они у нас обоих куда-то запропастились, так что мы и не заметили их утраты.

[belkafoto.livejournal.com]

Это 1827 год, Москва. Сколько могли стоит такие кольца? Чем могли вырезать по железу в эту эпоху?
"25 марта, в день рождения Саши, мы обменялись железными кольцами в виде змеи, держащей во рту хвост; внутри колец были вырезаны наши имена, год и число. Впоследствии они у нас обоих куда-то запропастились, так что мы и не заметили их утраты.

1827 год, Москва. Тут важно сразу снять романтический туман и посмотреть на ремесленную реальность эпохи.

Сколько могли стоить такие кольца

Речь идет не о ювелирном изделии, а о символическом жесте. Железо, простая работа, без камней.

Оценка в тогдашних ценах:

Материал: железо почти ничего не стоило.

Работа мастера: слесарь или оружейник, а не золотых дел мастер.

Вероятная цена:

от 20–50 копеек за пару,

максимум 1–2 рубля, если аккуратная работа и гравировка внутри.

Для ориентира:

дневной заработок квалифицированного мастера: ~30–50 копеек,

простой серебряный перстень стоил 3–5 рублей,

золотой уже десятки рублей.

То есть это было дешево, намеренно небогато, почти демонстративно неювелирно. Не вещь, а знак.

Как в 1827 году резали по железу

Никакой мистики и уж точно не лазеры прошлого.

Основные инструменты:

Резцы и штихели

те же инструменты, что у граверов по металлу,

закалённая сталь,

ручная работа, под лупой.

Надфили

мелкие напильники,

ими формировали форму змеи и углубления.

Керн и молоточек

для наметки букв и линий перед резьбой.

Закалка после обработки

кольцо сначала мягкое,

затем закаливали, чтобы держало форму.

Надпись внутри делалась:

медленно,

неглубоко,

скорее процарапывалась, чем «вырезалась» в современном смысле.

Это вполне стандартная техника XVIII–начала XIX века. Точно так же подписывали сабли, шкатулки, печати, табакерки.

Почему именно железо и змея

Здесь важнее смысла, чем техника.

Железо: прочность, суровость, братство, отказ от светской мишуры.

Змея, кусающая хвост: уроборос,

вечность,

замкнутость союза,

клятва вне времени.

Это не брак, не масонский обряд и не «кольца влюбленных» в бытовом смысле.
Это подростково-юношеская клятва избранности, очень характерная для образованной молодежи 1820-х.

Именно поэтому они:

легко потерялись,

утрата не была замечена,

физическая вещь была вторична.

Коротко

Цена: копейки по меркам дворян, максимум пара рублей.

Делали обычные московские мастера, не ювелиры.

Резали вручную штихелем и надфилем.

Ценность была исключительно символической, не материальной.

Если хочешь, можем отдельно разобрать,
почему такие жесты были типичны именно для поколения 1820-х и почти исчезли уже к 1840-м.




ChatGPT puede cometer errores. Considera verificar la información importante. Ver preferencias de cookies.

Муму

[belkafoto.livejournal.com]

В этот год мы часто навещали детей сенатора, а в дни именин его и детей всегда у него обедали. Обед у сенатора в торжественные дни готовил всегда его знаменитый повар Алексей. Служивши в английском клубе, Алексей нажил хорошее состояние, женился и стал жить по-барски. Нанял хорошую квартиру, прислугу, ездил в коляске, давал обеды и вечера, которые украшались посетителями с звездой на груди. Жену рядил в шелк и бархат. Он считал себя больше поэтом, чем поваром: сочинял стихи, говорил отборными словами и постоянно мучился мыслью, что он — крепостной человек. Зная, что сенатор не любит отпускать свою прислугу на волю, Алексей после долгого колебания решился, помолясь богу, идти к барину и предложил ему за себя пять тысяч ассигнациями. Сенатор, гордясь своим поваром, отказался от денег, говоря, что по смерти своей отпустит его даром.

Отказ так поразил Алексея, что он начал пить горькую чашу, спустил весь свой капитал, стал служить по домам, но нигде не мог ужиться, наконец о нем запал и самый слух, — как вдруг полиция привела его к сенатору, оборванного, одичалого. Жалея его, сенатор дал ему отдельную комнату, одел, не сделал ни малейшего выговора; но Алексей продолжал пить, шуметь и говорить стихами, — тогда сенатор отдал его Ивану Алексеевичу на исправление, надеясь, что тот урезонит его, и вскоре сам внезапно скончался. Иван Алексеевич тотчас дал Алексею вольную, но было уже поздно. Так он и пропал без вести{6}.

[belkafoto.livejournal.com]

Помолчавши немного, он вздохнул, сказал несколько театрально: «Поза, Поза! Где ты?»{2} — и стал читать первое письмо Юлия к Рафаилу:

«Ты уехал, Рафаил, и природа утратила свою прелесть. Желтые листья валятся с дерев, мгла осеннего тумана, как гробовой покров, лежит на умершей природе; одиноко блуждаю я по задумчивым окрестностям, громко зову моего Рафаила, и больно мне, что мой Рафаил мне не отвечает. Здесь в первый раз мы разъяснили основные духовные начала и Юлий открыл свое близкое родство с Рафаилом…»{3}

Саша остановился и пристально посмотрел на меня.

У меня навертывались на глазах слезы, мне казалось, что от меня что-то отнимают.

До этого времени у Саши не было ни друга, ни товарища, кроме меня, и у меня никого, кроме его; видя, какой страстный характер принимает его дружба к Нику, я его к Нику ревновала.

Сделал ли Саша вид, что не замечает происходившего во мне, или действительно не замечал, только он письма Юлия продолжать не стал; облокотись на столик, он медленно перевертывал листок за листком в книге, — миновал мыслящие существа и идеи и остановился на любви.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 18. Университет
1829–1830

Наука и симпатия.

Немедленно принялись хлопотать о поступлении Саши в университет. Университетский совет, узнавши, что он числится на службе, отказал ему в праве держать экзамен. Отец снова предложил Саше слушать комитетские лекции, но он от них наотрез отказался.

Раздосадованный этим отказом, Иван Алексеевич поехал просить князя Юсупова, под начальством которого Саша считался служащим. Князь приказал своему секретарю написать, что он командирует его слушать университетские лекции для усовершенствования в науках.

Спустя несколько дней Саша выдержал вступительный экзамен и явился домой студентом физико-математического отделения. Замечателен был отпуск Саши на первую лекцию. Карлу Ивановичу Зонненбергу поручалось сопровождать его. Перед отпуском Иван Алексеевич давал Зонненбергу инструкцию, как бережно доставить Шушку (под названием Шушка значился Саша) в школу (под школой подразумевать следовало университет) и обратно домой; предписывалось лично присутствовать на лекции; смотреть, чтобы Шушка, уезжая из школы, садясь в санки, был закутан, а то-де он, пожалуй, думая, что теперь студент, — шапку набекрень, шубу на одно плечо. Зонненберг, проникнутый достоинством роли ментора, почтительно слушая, рисовался перед Иваном Алексеевичем, шаркал и с видом человека, готового постоять за себя и за других, закидывал ногу за ногу. Саша торопился уехать, глаза его горели радостью освобождающегося пленника и вместе с тем выходил из себя с досады на распоряжения, которые делались относительно его.

Мы проводили их до передней, потом смотрели из окна, как они выезжали со двора, оберегаемые сидевшим на облучке, рядом с кучером, камердинером Саши, Петром Федоровичем; они, торжественно улыбаясь, кланялись нам из широких саней, застегнутые медвежьей полостью.

[belkafoto.livejournal.com]

Саша поступил в университет семнадцати лет, в 1829 году, в октябре месяце, и пробыл в нем четыре года; из этих лет один принадлежит холере и потому был исключен из числа лет курса.

Воспитанный в одиночестве и уединении, он страстно увлекался всякой новостью и готов был броситься на шею каждому, кто ему был симпатичен, до того откровенно, что невольно вызывал горячий ответ; такой ответ себе он встретил в университете.

[belkafoto.livejournal.com]

Вслед за Петром Федоровичем приехал Ник и сообщил подробности ареста.

— Саша, — говорил он, — спокойно явился в аудиторию и встречен был товарищами с громким приветом. Среди лекции пришел за ним в аудиторию унтер-офицер; толпа студентов, в том числе и он, Ник, встала с лавок, окружила его и триумфально проводила до карцера — род подвала в нижней части университета. Вход к ним, — добавил Ник, — запрещен, и потому товарищи в продолжение дня ограничиваются только тем, что подходят к решетчатому окну карцера.

При этом известии всеобщая тревога за Сашу перешла в огорчение, досаду на него и беспокойство за его здоровье. Отправлены были записки к сенатору и Дмитрию Павловичу с приглашением немедленно приехать. По прибытии их составился родственный совет, что предпринять для скорейшего освобождения из подвала, — вероятно, сырого и нечистого, — слабого здоровьем Шушки. Решено было, чтобы сенатор и Дмитрий Павлович обратились к влиятельным лицам и объяснили, как это событие расстроило старого, немощного отца Саши, и что неделя в подвале на хлебе и воде должна сильно повредить слабому здоровью молодого человека. Ходатайство было успешно, приказано было Сашу освободить после трехдневного заключения. По прошествии этого срока Саше объявлено было, что он свободен; вместе с тем Петр Федорович, ежедневно являвшийся к окну карцера узнавать, все ли обстоит благополучно, принес ему из дома записку Ивана Алексеевича, в которой сообщалось, что за ним отправляется экипаж. Саша этим оскорбился, ко всеобщему неудовольствию домашних от своего преждевременного освобождения отказался и присланные за ним дрожки отправил обратно домой с запиской, что он не желает воспользоваться тем, чего лишены товарищи его заключения.

— Сидите себе, пожалуй, если есть охота, — сказал ему ректор на его отказ и оставил его досидеть неделю.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда он появился домой, нельзя сказать, чтобы его приняли с восхищением, несмотря на то что он предстал цветущий здоровьем, улыбающийся.

По выслушании продолжительной нотации и реприманд на половине отца, Саша спустился вниз на половину матери и там рассказал нам до подробности, как провел время в карцере; из его рассказа мы узнали, что он не был лишен ни приятного общества, ни хорошего продовольствия.

— Как только наступала ночь, — рассказывал он, — Ник и еще четверо товарищей, с помощию четвертаков и полтинников, являлись к нам; у кого в кармане ликер aux quatre fruits[109], у кого паштет, у кого рябчики, у кого под шинелью бутылка клико. Разумеется, мы встречали с восторгом и друзей и их съестные знаки дружбы. Свечей зажигать нам не позволялось. Опрокинувши стулья, мы делали около них юрту из шинелей, высекали огонь, зажигали принесенную свечу и ставили ее под стул таким образом, чтобы из окон нельзя было ее видеть, потом ложились на каменный пол, и начинался пир до позднего вечера, тут, кажется, и засыпали, а ночью опять праздник. И так — все семь дней. К числу замечательных событий в продолжение пребывания Саши в университете принадлежит посещение Московского университета Гумбольдтом и министром народного просвещения Уваровым{3}. При министре велено было избрать на каждом факультете по студенту, которые публично прочитали бы по лекции из какого-нибудь предмета своего факультета. Саша избран был по части естественных наук и первый раз должен был выйти публично на сцену, притом при министре и московской аристократии. Самый предмет, о кристаллизации, дал ему возможность перейти от Раше де Пиля и Гайю к философским воззрениям; лекция его шла превосходно. Министр подвел его к генерал-губернатору.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1827 году попечителя московского учебного округа, князя Оболенского, заменил Писарев; с окончанием попечительства князя Оболенского характер университета несколько изменился{7}.

Профессора и студенты носили вицмундиры с малиновыми воротниками и гербовыми пуговицами, в торжественные дни были при шпаге и в треуголке. Явился карцер. Но, несмотря на это, многие студенты приходили на лекции как и в чем хотели: на иных виднелись эксцентрические платья, волосы чуть не до плеч, прикрытые крошечными фуражками, едва державшимися на юных головах. На шеях пестрели разноцветные шарфы. Сумерками студенты шеренгами прохаживались по Тверскому бульвару с таким решительным, вызывающим видом, что гуляющие давали им дорогу.

[belkafoto.livejournal.com]

Мало-помалу я стала привыкать к одиночеству. Занималась, читала одна. Брала уроки на фортепьяно у Александры Николаевны Каризны. Иногда оставалась на целый день у княгини; давала урок Наташе, которая все больше и больше ко мне привязывалась. В это время сделал мне предложение один инженер через своего дядю, инженерного генерала. Иван Алексеевич всех нас разбранил, зачем в его доме заводят сватовство, и что я за невеста, и не затем я у него в доме, чтобы замуж выходить, а чтобы учиться. Я молодого человека знала очень мало, он бывал в доме редко и потому отнеслась ко всему равнодушно. Дело это так и угасло в самом начале.

[belkafoto.livejournal.com]

Саша писал мне часто, по-прежнему, но тон и содержание его писем были иные. Все письма его были наполнены рассказами об университете, товарищах, их сходках, его влиянии; о чувствах же дружбы, о тоске по мне — ни слова.

[belkafoto.livejournal.com]

В доме у нас было тяжело. Чувствовалась близость грозы, несмотря на увеселения. Дела отца моего шли нехорошо. Привыкнувши к роскоши и независимой жизни, он тяготился семейными обязанностями и необходимостию себя сдерживать. Это его раздражало до того, что, несмотря на врожденную доброту и снисходительность, делало нетерпеливым и взыскательным. С женой своей, женщиной умной и образованной, но сухого, тяжелого нрава, у него выходили беспрестанные неприятности.

Весной такое нравственное состояние разрешилось тем, что они разошлись окончательно. Отец мой переехал в Тверь, нанял там дом и купил под Тверью землю с барской усадьбой, перевез к себе лучшую мебель, серебро, посуду, большую часть прислуги и перевел туда весь конский завод.

[belkafoto.livejournal.com]

Как понимаю, автор тонко намекает, что отец ее привык к "распутной" жизни, одной жены ему было мало. Так?
"и независимой жизни", "необходимостию себя сдерживать"
"В доме у нас было тяжело. Чувствовалась близость грозы, несмотря на увеселения. Дела отца моего шли нехорошо. Привыкнувши к роскоши и независимой жизни, он тяготился семейными обязанностями и необходимостию себя сдерживать. Это его раздражало до того, что, несмотря на врожденную доброту и снисходительность, делало нетерпеливым и взыскательным. С женой своей, женщиной умной и образованной, но сухого, тяжелого нрава, у него выходили беспрестанные неприятности.

Весной такое нравственное состояние разрешилось тем, что они разошлись окончательно. Отец мой переехал в Тверь, нанял там дом и купил под Тверью землю с барской усадьбой, перевез к себе лучшую мебель, серебро, посуду, большую часть прислуги и перевел туда весь конский завод.

Коротко: да, намёк именно такой, но он подан не в лоб, а в характерной для XIX века форме моральной эвфемистики.

Разверну по пунктам, без домыслов сверх текста.

1. Что именно «зашито» в формулировках
«Роскошь и независимая жизнь»

В языке того времени это не просто деньги.
Это означает:

жизнь вне постоянного семейного контроля,

свободу перемещений,

отдельный быт,

отсутствие необходимости отчитываться за привычки и связи.

Это стандартный код для мужской жизни с побочными отношениями, салонами, поездками, развлечениями.

«Тяготился семейными обязанностями»

Не про детей и не про хозяйство.

Речь о:

постоянном присутствии жены,

необходимости соблюдать приличия,

ограничениях на поведение.

В переводе на прямой язык:
семья мешала жить так, как он привык.

«Необходимостию себя сдерживать»

Ключевая фраза.

В XIX веке «сдерживать себя» почти никогда не означает просто «быть спокойнее».
Это означает:

контролировать желания,

отказываться от привычных удовольствий,

соблюдать супружескую верность или хотя бы видимость её.

Это очень прозрачный намёк.

2. Почему автор не пишет прямо

Потому что:

прямое обвинение отца в распутстве считалось неприличным,

сын или дочь не имели морального права на такое прямое осуждение,

в мемуарной культуре того времени использовались моральные полутона.

Поэтому вместо:

«Он гулял и изменял»

пишут:

«Он тяготился семейными обязанностями и необходимостию себя сдерживать».

Это литературно корректная форма того же самого.

3. Роль жены в этом описании

Обрати внимание, как она охарактеризована:

«умная и образованная»

«сухого, тяжёлого нрава»

Это классическая пара:

он — живущий широко, импульсивно,

она — сдержанная, морально требовательная, не терпящая двойных стандартов.

Такой союз почти обречён, если мужчина не готов отказаться от прежнего образа жизни.

4. Финальный жест: переезд и «разгрузка» семьи

Переезд в Тверь с:

лучшей мебелью,

серебром,

большей частью прислуги,

конным заводом

Это не бегство.
Это осознанный разрыв с демонстрацией независимости.

Он забирает:

ресурсы,

символы статуса,

комфорт.

И оставляет семью в положении «формально существующей», но фактически покинутой.

Итог

Да, ты читаешь текст абсолютно верно.

Автор не обвиняет отца напрямую, но ясно дает понять:

он привык к свободной, вероятно небезупречной в сексуальном смысле жизни,

одна жена и рамки семьи стали для него слишком тесными,

внутренний конфликт разрешился не примирением, а уходом.

Это не скандал и не падение.
Это типичный дворянский разъезд XIX века, описанный максимально корректным языком.

Если хочешь, следующим шагом можно разобрать:

[belkafoto.livejournal.com]

Никогда не робела я так, как проходя цветниками, аллеями, пробираясь между деревьями к этому молодому обществу. Вскоре до слуха моего донесся говор нескольких голосов, смех, и замелькали из-за густых лип белые и цветные платья, мундиры инженеров, блеснули серебряные эполеты и открылась среди тенистых деревьев лужайка, на которой молодые девушки и молодые люди, — одни сидели на скамейках, другие стояли; дети бегали, играли в серсо, волан. Два очень молодые инженера пробовали прыгать на веревочной сетке, натянутой на четырехугольный деревянный сруб четверти на две вышиною от земли. Не удерживая равновесия, они часто падали, что возбуждало всеобщее удовольствие.

Катерина Дмитриевна представила мне двух меньших сестер своих, переименовала всех присутствующих, потом, указывая на меня, добавила:

— А ее зовут Танюшей, теперь знакомьтесь.

Сказавши это, она опустила мою руку и стала весело говорить то с тем, то с другим с каким-то авторитетом. Приемы ее были благородны и до того самобытны, что рельефно выдвигали ее из числа всех.

Мне оставалось вмешаться в веселую толпу, взоры которой на мгновение сосредоточились на мне.

Я была смущена, чувствовала себя в среде мне чуждой, новой и, не зная, как в ней найтиться, сочла за лучшее отнестись ко всем холодно.

На все вопросы я отвечала так коротко и сухо, что вскоре меня оставили в покое, и только изредка, как бы вспомнивши о моем присутствии, кто-нибудь из вежливости принужденно обращался ко мне с ничтожной фразой.

Чтобы понять характер и главные интересы этого общества, я на досуге стала прислушиваться к разговорам и, к удивлению, не могла уловить их содержания, только чувствовала игривость, легкость, грацию, — аромат светской образованности, — недоступные мне. Я смутно понимала, что сблизиться с этим кругом мне будет трудно; понимала, что все то, к чему я привыкла, что приводит меня в восторг, от чего навертываются слезы и захватывает дух, будет тут неуместно, странно, смешно и что интересы, перед которыми я благоговею, плохие нитки, чтобы вышивать ими в границах светских пялец.

Когда нас позвали обедать, многие, проходя цветниками, рвали цветы и прикалывали их себе к поясу, к волосам. Я очень любила цветы, но не решалась сорвать ни одного цветка; на что он мне, подумала я печально. Кто-то подал мне веточку; войдя в комнаты, я ее бросила на окно.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы приехали к обеду. Из толпы гостей резко выдавался худощавый молодой человек, с пристальным взглядом красивых карих глаз, с тихими, крайне сдержанными манерами. Это был Ваксель, известный охотник-стрелок, знаток иностранных языков и мастер рисовать карикатуры. Он был еще тем замечателен, что писал и рисовал левой рукой; кистью правой руки не владел с детства.

Ваксель был приятель с Алмазовым, также охотником, и приехал к нему на осень охотиться в его болотах по дупелям и вальдшнепам. Говорили, что Ваксели были когда-то богаты, но отец расстроил состояние до того, что сын существовал только охотою.

Алмазов представил Вакселя Варваре Марковне, она радушно пригласила его к себе.

После продолжительного обеда с жареными дупелями, мороженым и фруктами, при свете люстр и канделябр, в зале раздался оркестр музыки и открылся бал. На этом бале всего замечательнее была одна дама средних лет, одетая не по возрасту молодо, с небольшим чепчиком на голове, убранным длинными лентами. Она пустилась в танцы с таким азартом, что всех озадачила. Толпа окружала мазурку, в которой она носилась по зале, закинув назад голову, сбивая с ног всех, кто попадался навстречу, увлекая за собой своего кавалера.

Ваксель не танцевал. Стоя у двери гостиной, он смотрел на танцующих таким пристальным взором, что это многих неприятно стесняло. Говорили, что он рисуется, разыгрывает Чайльд-Гарольда и отчасти Онегина. От времени до времени Ваксель выходил вместе с Алмазовым в другую комнату; возвратясь, становился на прежнее место. Распространился слух, что на всех присутствующих рисуется карикатура. То тут, то там стали шептаться, волновались, недоверчиво взглядывали на Вакселя. Слух о карикатуре возмущал всеобщее веселье, но не помешал танцевать до утра.

Мы возвратились домой на рассвете.

[belkafoto.livejournal.com]

В первый приемный день у Мертваго спозаранку явился Алмазов с Вакселем и карикатурой. Она была нарисована на склеенном продолговатом листе бумаги водяными красками; изображена была комедия собачек. Лица собачек были поразительно схожи с подлинниками. Помещик, имевший авторитет в уезде, представлял хозяина собачек; стоя на возвышении, он держал в руке обруч, сквозь который проносилась в растяжку азартно танцевавшая дама в виде легкой борзой собаки. У подножия виднелся поезд собачек различных пород: одни везут повозочки, другие ими правят, третьи сидят в экипажах, иные стоят на запятках, некоторые, в мундире, каске, с ружьем, их конвоируют. Сам Алмазов, в костюме Пьеро, в противоположном углу играет на шарманке и показывает кукольную пляску и обезьяну.

Карикатура была очень хороша, ею любовались; Катерина Дмитриевна взяла ее себе и спрятала.

Кроме нас, никто не видел карикатуры. На Вакселя стали смотреть неприязненно и отстранялись его. Когда возвратилась княжна, ей показали карикатуру. Она от души смеялась, узнавши в белом пуделе, стоявшем на запятках повозочки, своего любимого брата; в левретке, сидящей в этой повозочке, — сестру, а в марширующем воине — приятельницу.

[belkafoto.livejournal.com]

Душевная пустота томила меня, дружба Саши, отчасти охладевшая, уже не пополняла ее, несмотря на то что мы по-прежнему продолжали переписываться. Первое письмо его, полученное мною по приезде в Демьяново, начиналось стихами графини Ростопчиной:
Прости же мне, прости, о друг мой милый,
Холодный мой прием, несклад моих речей!
Поверь, что чувствую я с той же самой силой,
Что дружба прежняя живет в душе моей,
Но выражать ее, как прежде, не умею!{6}

Стихи графини Ростопчиной, еще не напечатанные, в рукописи приносил нам ее родственник Ник.

Далее в письмах шли объяснения, потом Ник, студенческие сходки, его ораторские речи, Шеллинг и проч.

Дружба моя к Саше не изменилась, но не удовлетворяла меня как когда-то; мне было этого недостаточно; образ, созданный моим воображением, носился в туманной дали и манил меня к себе.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 20. Холерный год
1831–1832

…тени милые передо мной

В причудливом несутся сновиденье.

Огарев. «Фантазия»{1}.

Вскоре по приезде Варвары Марковны в Демьяново было объявлено, что Катерина Дмитриевна выходит замуж за Николая Николаевича Загоскина.

В одно воскресное утро Катерина Дмитриевна, одетая в простое белое платье, вместе с женихом своим пошла в их сельскую церковь, где их ждали мать, сестры, два или три инженера — шаферы, и после обедни обвенчалась.

Ни свиты провожатых, ни парада, ни празднества — ничего этого не было. Весь день прошел обычным порядком; только на лицах новобрачных выражалось бесконечное счастье.

Отношения мои к дому Мертваго становились все ближе и ближе. Варвара Марковна стала принимать во мне такое живое участие, что, узнавши о хороших отношениях Катерины Валерьяновны с Петром Хрисанфовичем Обольяниновым, с которым и сама была приятельски знакома, задумала через Обольянинова уговорить Катерину Валерьяновну уделить мне что-нибудь из имений, полученных ею после своего мужа. Она решила начать это дело осенью, по приезде в Москву, где располагала провести зиму.

По случаю распространившегося слуха, что в Москве холера, отъезд был отсрочен{2}.

[belkafoto.livejournal.com]

По случаю распространившегося слуха, что в Москве холера, отъезд был отсрочен{2}.

Вскоре я получила письмо от Саши, только что приехавшего в Москву из Васильевского; оно было все исколото и подтвердило этот слух.

Слухи о холере стали распространяться и доходить до нас все больше и больше{3}. С ужасом читали в газетах, какие опустошения производила эта болезнь, самый характер ее леденил душу. Пока не были учреждены карантины, многие из жителей Москвы поспешили удалиться в свои имения или переселились в города, в которых еще не обнаружилось эпидемии.

Некоторые из клинских помещиков, переехавшие в Москву на зиму, возвратились в свои деревни. Рассказывали, что, по слухам, холера занесена в Москву бурлаками из Нижнего и обнаружилась в университете. Один студент упал в университетском коридоре в корчах и вскоре умер. Университетское начальство объявило, что университет закрывается и все студенты распускаются по домам; казеннокоштные же отделяются карантинными мерами. Приказ читал профессор Денисов. Он был бледен, уныл, встревожен — и к вечеру умер.