Retour à Yvetot

[arbeka]

http://flibusta.site/b/774562/read Анни Эрно Возвращение в Ивто

No Kidding Press 2023
Annie Ernaux Retour à Yvetot
...................
Предисловие к новому расширенному изданию

"Десять лет назад муниципалитет города Ивто пригласил меня выступить в местной медиатеке. Приехать в Ивто означало вернуться туда, где с пяти до восемнадцати лет я жила непрерывно, а потом, во время учебы в Руане, бывала наездами вплоть до двадцати четырех лет. Мои детство и юность навсегда связаны с этим городом, тогда насчитывавшем семь тысяч жителей, с его улочками, домами и магазинами, с его социальной топографией, в которой кафе-бакалея моих родителей на окраине занимала незавидное место. Об Ивто я и решила рассказать тогда в медиатеке. Объяснить, каким образом — благодаря какому опыту, связанному с конкретными местами в этом городе, с формирующей его иерархией, — он стал неистощимой почвой, питающей мое письмо.
Я не изменила ни слова в первоначальном тексте, но мне захотелось дополнить его архивными материалами, сделать версию 2012 года более наглядной, более осязаемой. Добавим, например, мой табель успеваемости за пятый класс или сочинение, где я описываю воображаемую кухню — за образец я взяла картинку, вырезанную из журнала «Эхо моды», — нагромождая и смешивая то, о чем где-то читала и что считала признаками хорошего вкуса: кресла, картины, джазовую музыку. Сюда явно не вписывается клеенка — единственная реальная деталь. Сегодня, глядя на этот сюрреалистический коллаж, я понимаю, что никак не могла описать «свою любимую комнату в доме»: для меня это была бакалея, и, очевидно, я считала, что под задание она не подходит. А настоящая наша кухня — узкая проходная комната между кафе и магазином, рядом с лестницей, с тазиком на буфете вместо раковины и без водопровода — не была достойна школьного сочинения.

Я решила, что если покажу фрагменты своей переписки со школьной подругой — я уже как-то упоминала ее домашнюю библиотеку и изумление, в которое та меня повергла, — то смогу пролить свет на свою юность — яркий, но в то же время бережный. C Мари-Клод я общаюсь в легкой и шутливой манере, вероятно, желая ей понравиться и быть на нее похожей. Она живет в новом доме в Ле Трэ, ее отец — судостроитель (на верфях работает всё население этого городка на берегу Сены). Она дарит мне последний роман Франсуазы Саган, дает почитать новинки. Когда я называю прошлогоднюю себя «недотепой и конформисткой», под этим надо понимать, что теперь я всё же доросла до некоторого сходства с Мари-Клод. А первые письма, где лейтмотивом звучит тема скуки и скоротечности времени, подтверждают то, о чем позже я напишу в «Женщине» и под одной фотографией: «Мой подростковый бунт был романтическим, как если бы я росла в буржуазной семье». Когда однажды, уже студенткой, я отказываюсь пойти с ней на танцы, потому что коплю деньги [стипендию] на поездку в Испанию, то сообщаю ей об этом по-английски.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Предисловие от муниципалитета города Ивто к первому изданию

Мы искренне рады публикации этой книги, стенограммы лекции, которую Анни Эрно прочла в Ивто 13 октября 2012 года. Рады возможности надолго запечатлеть в памяти местного населения это важнейшее культурное событие, которым стало для нас первое официальное возвращение Анни Эрно в места ее детства. Мы также с гордостью отмечаем значительное количество слушателей, собравшихся в зале в тот осенний день. Публика ясно понимала, что эта встреча носит исключительный, «исторический» характер. Ведь нам посчастливилось не только услышать детские воспоминания писательницы, но и понять, каким образом они превращаются в материал для произведений общечеловеческого значения. Мы сердечно благодарим Анни Эрно за этот уникальный опыт.

Мы также выражаем благодарность Центру изучения наследия нормандского диалекта, книжному магазину «Армитьер», Анни-Эдит Пошон, уполномоченной по культурному развитию нашего города, и Паскаль Лекюйе, директору межгородской медиатеки, без содействия которых это мероприятие не состоялось бы. Мы также благодарим Региональное управление Верхней Нормандии по вопросам культуры и Генеральный совет департамента Приморская Сена за финансовую поддержку.

[belkafoto.livejournal.com]

Возвращение

С тех пор как почти сорок лет назад вышла моя первая книга, «Пустые шкафы», я ездила на встречи с читателями в самые разные города, как во Франции, так и в других странах. Но в Ивто, несмотря на многократные приглашения, не приезжала ни разу.

Поэтому мне несложно представить, что жители этого города, да и всего региона, могли усмотреть в этом некое пренебрежение, затаенную обиду и, возможно, чувствовали несправедливость. В конце концов я ведь «пользовалась» этим городом, знакомыми местами и людьми, я много взяла из Ивто, где провела детство и раннюю юность, а потом словно не захотела ничего давать взамен.

Конечно, я возвращалась туда в роли племянницы, двоюродной сестры, члена семьи, живущей там постоянно. Я возвращалась как дочь, и чтобы присматривать за могилами родителей и погибшей в семь лет сестры. Однажды, пятнадцать лет назад, я даже вернулась как ученица четвертого класса тогдашнего «пансиона» Сен-Мишель и встретилась с бывшими одноклассницами за ужином в отеле «Шмен-де-Фер». Но никогда еще я не возвращалась туда как женщина, которая пишет и публикует книги. В некотором смысле, очень личном и сокровенном, Ивто — это единственный город мира, куда я приехать не могла. Почему? Попросту потому, что именно это место хранит самые важные мои воспоминания — о детстве и о взрослении, — и воспоминания эти накрепко связаны с тем, что́ я пишу. Я бы даже сказала, связаны намертво. На этот раз, принимая приглашение местного муниципалитета, я тем самым решилась наконец объясниться с самой важной своей аудиторией — с жителями Ивто — и рассказать о том, что связывает мою память об этом городе и мое письмо.

[belkafoto.livejournal.com]

Руины

На протяжении последних тридцати лет во время коротких поездок в Ивто я замечаю в нем изменения и разрушения. Что-то, к моему огорчению, давно исчезло — например зерновая биржа, где располагался знаменитый Зал с колоннами и старый кинотеатр «Леруа». Возвращаясь домой, я больше ни минуты не думаю о городе, в котором только что была — в сегодняшнем его обличии, с новыми магазинами и современными постройками. Реальный город исчезает, не оставляя во мне ни следа, я почти мгновенно его забываю. То же происходит и с домом, где я когда-то жила (теперь его не узнать): едва взглянув на него мельком из окна автомобиля, я тут же его забываю. Память здесь сильнее реальности. Для меня существует лишь город из моих воспоминаний, особое пространство, где я познавала мир и жизнь. Пространство, которое вмещало мои желания, мечты и унижения. Другими словами, пространство, совсем не похожее на реальный нынешний город.

Естественно, это пространство опыта, которым стал для меня Ивто, я делю с другими его обитателями, но не во всем мы совпадаем: прежде всего различается наш возраст, затем — район, где мы жили, школа, в которую ходили, и наконец (самое главное) — социальное положение наших родителей.

Учитывая, что родилась я во время Второй мировой, переехала в Ивто осенью 1945-го и провела там бо́льшую часть так называемого Славного тридцатилетия, то есть периода, когда уровень жизни неизменно повышался и всюду царила надежда на счастливое будущее, очевидно, что моя память об этом городе носит глубокий отпечаток Истории.

[belkafoto.livejournal.com]

Я не буду возвращаться здесь к тому, о чем уже подробно рассказывала в двух других книгах — «Свое место» и «Женщина» — к социальному подъему, пусть и ограниченному, в результате которого мои родители (оба были из рабочего класса) открыли свое кафе-бакалею сначала в Лильбоне, а потом в конце улицы Кло-де-Пар. И всё же хочу отметить, что мое детское и подростковое восприятие много впитало из той неприкрытой и порой жестокой социальной действительности, которая каждый день открывалась передо мной в родительском кафе-бакалее, — там всё подчинялось торговле, о личном пространстве не было и речи. «Мама, к нам пришли!» — должна была крикнуть я, если мать куда-то отходила и не слышала дверного колокольчика. В целом могу сказать, что меня всегда окружали люди и росла я среди людей самых разных, хотя в основном наши посетители принадлежали к наименее обеспеченной части местного населения. В отличие от современных магазинов в центре города, здесь не было незнакомцев: за каждым посетителем стояла история — про его семейную, общественную и даже интимную жизнь, — которую другие пересказывали обиняками в нашей лавочке, и я, разумеется, не упускала ни слова. Это был богатый и разнообразный мир, напрямую зависимый от экономической действительности — как и мои родители: они боялись недостачи, боялись, что у них «не получится», приходили в отчаяние, подсчитывая вечерами «выручку», которая становилась всё меньше. Я помню всех жителей нашего района — и не только тех, кто приходил к нам за покупками. Когда я писала «Пустые шкафы», эти люди так и стояли у меня перед глазами, но, конечно, я изменила все имена.

патуа

[belkafoto.livejournal.com]

Школьная среда, противоположная среде семейной, открывала мне путь к знаниям, к абстрактному мышлению, к письменному языку. Она расширяла мой мир. Наделяла меня властью давать вещам точные имена, очищать свой язык от остатков патуа (на этом диалекте говорили в простонародье) и писать на «правильном», законном французском.

[belkafoto.livejournal.com]

Суббота, половина второго, седьмой класс, вот-вот начнется урок литературы, а пока все шумно рассаживаются. Кажется, наша учительница, мадемуазель Шерфильс, еще не пришла. Жанна Д., девочка, с которой я не вожусь (ее родители — элита, у них единственный в городе магазин оптики), во всеуслышанье кричит: «Здесь воняет хлоркой!» и «От кого несет хлоркой? Я НЕ ВЫНОШУ запаха хлорки!» Мне хочется провалиться сквозь землю, я прячу руки под партой, возможно, засовываю их в карманы форменного платья. Я горю от стыда и с ужасом жду, что на меня укажет кто-то из соседок. Потому что хлоркой несет от меня. Хотела бы я в тот миг вернуться на полчаса назад, домой, на кухню, где после обеда я как всегда сполоснула руки в тазике с водой, который специально для этого стоит на буфете (у нас нет водопровода), и меня нисколько не смутил исходящий оттуда запах хлорки.

В ту минуту семиклассница, которая была мной, всё понимает: запах хлорки, который до сих пор был для нее символом чистоты, запахом маминых блузок, простыней, натертого кафеля и ночного ведра, запах, который никогда никого не смущал, — это на самом деле запах социального положения, запах домработницы в семье Жанны Д., знак принадлежности к «простой» среде, как говорят учителя, а иными словами — к низам. В ту минуту я ненавижу Жанну Д. И еще больше ненавижу саму себя. Не за трусость, помешавшую мне признаться, что это я: я ненавижу себя за то, что окунула руки в несчастный тазик, за то, что не знаю, от чего воротят нос в мире Жанны. Я ненавижу себя за то, что дала ей повод тайно меня унизить. И, разумеется, в ту минуту я поклялась себе больше никогда так не делать и всегда обращать внимание на этот запах. Одним словом, я отреклась от поколений женщин, мывших руки и стиравших белье в воде с хлоркой.

[belkafoto.livejournal.com]

Чтение

Как я уже упоминала, кроме учебы у меня был еще один путь бегства и познания мира — чтение. Я не помню, чтобы в пансионе чтение когда-либо поощрялось. В то время католические учебные заведения видели в книгах (а тем более в журналах) потенциальную опасность, источник всех нравственных пороков. Книги, которые нам дарили за успехи в учебе, не просто не привлекали взгляд: читать их было невозможно, любой намек на удовольствие был выкорчеван из них с корнем, и всё же я честно попыталась прочесть «Историю герцога Омальского» и «Маршала Лиоте»! Благодаря матери и ее любви к чтению я получила возможность и разрешение читать, как только этому научилась, без каких-либо ограничений — кроме откровенно неподобающих книг, которые «не каждому и в руки дашь» и которые она от меня прятала (крайне плохо). Так в двенадцать лет на меня произвел сильнейшее впечатление роман Мопассана «Жизнь», втиснутый между пачками кофе. При этом лет в девять-десять мне было официально разрешено читать «Унесенных ветром», а также романы, печатавшиеся частями в женских журналах и в «Пари-Норманди», и которые я обожала — это было время медицинских романов Фрэнка Слотера, Кронина и Элизабет Барбье, — и, конечно, книги из серии для подростков, где печатались великие произведения мировой литературы в адаптации: Джек Лондон, Диккенс, Жорж Санд, Шарлотта Бронте.

[belkafoto.livejournal.com]

В центре города есть два типа магазинов, с которыми связаны мои воспоминания о желании и наслаждении: это кондитерские и (в не меньшей степени) книжные. Книжных было два, первый — Боке, второй — Деламар, в весьма оживленном «пассаже»: люди толпились там, чтобы, стоя под крышей, смотреть телевизор в одной из витрин — по тем временам диковинку. Тут мне приходит на ум одно воспоминание, связанное с чтением — а точнее, с непрочитанным! Среди книг, выставленных на витрине, была одна под названием «Дьявол во плоти». Это заглавие вызывало у нас со школьной подругой жгучее любопытство. Мы учились в пятом классе. Не помню, кто кого подбил на покупку, помню только, что я была обеими руками за. Но деньги на нее были только у Шанталь, фермерской дочки. И вот мы в магазине, просим книгу «Дьявол во плоти». Продавщица окидывает нас оценивающим взглядом и говорит: «Знаете что, девочки, эта книга вам не по возрасту». И тут я не моргнув глазом отвечаю: «А нам для родителей!» Шанталь, оплатившая покупку, получает привилегию прочитать книгу первой и каждый день понемногу пересказывает мне ее в школе. Я уже не помню почему, но ко мне в руки она так и не попала. Возможно, приносить «Дьявола во плоти» в пансион Сен-Мишель было слишком опасно. Когда в восемнадцать лет я наконец-то прочла этот роман Радиге, то вспомнила тот случай, то безудержное влечение к книге.

В то время мне, да и всем нам, книг не хватало. Конечно, была муниципальная библиотека, но работала она только по воскресеньям до обеда, да и атмосфера в ней — весьма элитарная — отбивала всякую тягу к культуре, если только ты не принадлежал к образованной части населения. Туда надо было приходить не иначе как со словами: «Мне нужна такая-то книга». Прекрасно, только вот даже если тебя тянет к высокому, не всегда предугадаешь, что именно тебе понравится. Нужна какая-то консультация. В общем, мои детство и юность в Ивто — это постоянное желание читать, как классическую, так и современную литературу, а значит, и постоянные попытки любой ценой заполучить книги, которые тогда стоили очень дорого. А еще — поиски книг действительно стоящих, ведь всего не прочтешь, и я отлично знала, что «не все книги хороши». Серия «Маленькая классика» издательства «Ларусс» сыграла важную роль в моем приобщении к миру литературы, со всеми сопутствующими разочарованиями: произведения печатались там в сокращении. В таком виде я впервые прочла в восьмом классе «Собор Парижской Богоматери», и это была настоящая пытка — три четверти текста попросту отсутствовало…

Думаю, моя школьная подруга из старших классов до сих пор помнит мое изумление и восхищение перед библиотекой ее отца — я и не представляла, что можно иметь библиотеку прямо у себя дома! Такое количество книг в полном твоем распоряжении казалось мне неслыханной привилегией.

В общем, книги очень рано создали пространство, где жило мое воображение, где я примеряла себя к разным сюжетам и мирам, в реальной жизни мне неведомым. Позже я обнаружила в них руководство к жизни, которое вызывало во мне куда больше доверия, чем школьное воспитание или суждения родителей. Я стала думать, что реальность и истина находятся в книгах, в литературе.

[belkafoto.livejournal.com]

Те, кто читал «Свое место», знают, что именно после внезапной смерти моего отца моя память очнулась, глубоко зарытые воспоминания начали проявляться вновь, и я вернулась к истории своей жизни и жизней моих родителей. Тогда же я осознала, что меняюсь под влиянием культуры и буржуазного мира, в который я попала, когда вышла замуж.

Позже социология подскажет подходящий к моему случаю термин: «классовая перебежчица», а еще — «деклассированная наверх». В тот же год, когда я потеряла отца, меня впервые взяли преподавательницей в школу с техническим уклоном, и там произошло мое возвращение к реальности. Передо мной — сорок учеников, в основном из крестьянских или рабочих семей Верхней Савойи. Я начинала осознавать размеры пропасти между их родной культурой и той литературой, о которой я им рассказывала. А еще — всю жестокость социального неравенства, которое неизменно воспроизводится в школьной среде. Именно после смерти папы — который в большей степени, чем мама, олицетворял неразрывную связь с рабоче-крестьянским миром — и после уроков с подростками, многие из которых грубоватостью, отсутствием хороших манер и незнанием общепринятых ценностей напоминали меня саму в их возрасте — именно после этого двойного опыта я поняла, что должна писать: писать о реальности, которую знаю, обо всём, с чем когда-либо пересекалась моя жизнь. Ребенком и подростком я постоянно жила в мечтах, в воображении, но теперь, словно наверстывая упущенное, реальность и память о реальности настигли меня и стали материалом для моих книг, начиная с самой первой из опубликованных — с «Пустых шкафов».

[belkafoto.livejournal.com]

Как писать

Понять, о чем хочешь писать, — это ладно, тут я не первая. Главный вопрос в другом: как писать, каким образом писать? Неужели я, девочка из бакалейной лавки на улице Кло-де-Пар, выросшая среди народного говора, в простой среде, буду писать, равняясь на свой второй, выученный язык — литературный, который я как учитель словесности теперь преподаю сама? Неужели я без тени сомнения буду писать на книжном языке, в который проникла незаконно, на «языке врага», как говорил Жан Жене, в данном случае — врага моего социального класса? Как мне писать, если я в определенном смысле внутренняя иммигрантка? С самого начала меня тянуло, даже разрывало в разные стороны: с одной — литературный язык, который я изучала и любила, с другой — мой родной, домашний язык, язык моих родителей, язык угнетенных, которого я позже начала стыдиться, но который навсегда останется частью меня. По сути вопрос вот в чем: как писать, не предавая мир, откуда я родом?

В своих первых трех книгах я, под влиянием Селина, писала жестко — «Пустые шкафы», «Замороженная женщина», — но начиная со «Своего места», когда я стала описывать жизнь отца, то есть жизнь повседневную, я нашла, как уйти от этого натяжения, разрыва. Прямо в книге я рассказываю, какую манеру письма выбрала:

«Если я хочу описать жизнь, подчиненную необходимости, то не имею права вставать на сторону искусства, пытаться создать что-то „захватывающее“ или „трогательное“. Я просто соберу вместе слова, жесты, привычки моего отца, значительные события и внешние проявления его жизни, частью которой была и я. Никакой лирики воспоминаний, никаких торжествующих насмешек. Писать сухо для меня естественно — именно в таком стиле я когда-то сообщала родителям важные новости».

Письма родителям, о которых я говорю, всегда были лаконичными, намеренно лишенными стилистических красот и выдержанными в том же тоне, в котором писала моя мать. Родители не ждали от меня острот, изящного слога или эпистолярного искусства — они просто хотели знать, как я живу, «всё ли у меня там в порядке» и довольна ли я.

[belkafoto.livejournal.com]

Если точнее, моя манера письма в «Своем месте» — это следствие желания изобрести язык, который наследовал бы классическому литературному языку — очищенному, без метафор и пространных описаний, языку анализа, — и в то же время включал бы в себя слова и выражения из языка народного, например «Вот же гусак неуклюжий».

Вставлять в текст подобные слова и фразы для меня очень важно с социальной точки зрения: как я пишу в «Своем месте», именно они «очерчивают границы, передают цвет того мира, где жил мой отец, где жила и я». Продемонстрирую этот способ письма на паре других примеров из начала книги: «Всё началось в последние месяцы девятнадцатого века, в нормандской деревушке в двадцати пяти километрах от моря. Те, у кого не было своей земли, сдавались внаем к местным зажиточным фермерам». «Сдаться внаем» — выражение, которое я слышала в детстве и которое вполне отражает отношение работника к нанимающему его хозяину. «Так и мой дед работал на чьей-то ферме возчиком. А летом еще и косил траву, собирал урожай. Ничего другого он не делал за всю свою жизнь, с восьми лет. В субботу вечером он приносил получку жене, а та в воскресенье отпускала его поиграть в домино и пропустить стаканчик. Он возвращался пьяный и еще мрачнее обычного. По любому пустяку лупил детей картузом. Человек он был жесткий, никто не смел с ним связываться. Его жена „улыбалась только по праздникам“». Этот отрывок, посвященный моему деду, весь состоит из словечек и выражений, которые я помню с детства, сплошь просторечных («получка», «пропустить стаканчик», «улыбаться только по праздникам»), и которые передают ощущение реальности в том виде, в каком она была прожита тогда.

По большому счету моя цель — писать литературно, но на всеобщем языке. Это решение можно назвать политическим, ведь его цель — разрушить иерархию, придать одинаковое значение словам и действиям всех людей, независимо от их положения в обществе.

И это решение объясняет, почему позже, в книгах «Дневник улиц» и «Внешняя жизнь» я фокусируюсь на том, что вижу в общественном транспорте, в метро, в электричках, в торговых центрах — проще говоря, на всех тех людях, среди которых я существую.

[belkafoto.livejournal.com]

Словом, Ивто — это пространство для экспериментов, материал, предоставленный памятью, но использованный и преобразованный письмом в нечто общее.

Любопытно, что Флобер в письмах часто упоминает Ивто и глумится над его уродством. Он называет его «самым уродливым городом в мире», добавляя, впрочем, утешительное «после Константинополя». В «Лексиконе прописных истин» он откровенно издевается: «Увидеть Ивто и умереть». Но в одном его письме к любовнице, Луизе Коле, есть и такая фраза, в свое время меня поразившая: «Для литературы нет каких-то особо прекрасных сюжетов, и тем самым Ивто стоит Константинополя»[3].

Если угодно, это будет моим заключительным словом…

У Гюстава Флобера (1821–1880)

[belkafoto.livejournal.com]

У Гюстава Флобера (1821–1880) личная жизнь была довольно своеобразной — мало бурных романов, но много эпистолярных страстей. Ниже — основные известные отношения и связи, о которых достоверно известно по письмам и свидетельствам современников.

💌 1. Луиза Коле (1810–1876)

Главная и, по сути, единственная "официальная" любовница.

Она была старше Флобера на 11 лет.

Их роман длился примерно с 1846 по 1855 год (с перерывами).

Отношения в основном были эпистолярными: он жил в Круассе, она — в Париже.

Переписка — более 400 писем — стала одним из самых знаменитых литературных документов XIX века.

Роман был бурным, но холодным с его стороны: он любил идеи и стиль, не женщину. В письмах он называл физическую близость с ней «утомительным упражнением».

🕊️ 2. Элиза Шлезингер (ок. 1810–1870)

Замужняя женщина, старше Флобера на 10–12 лет.

Он влюбился в неё в юности (1836), когда ему было 15.

Это была платоническая, идеализированная любовь, ставшая вдохновением для образа мадам Арно в романе «Воспитание чувств».

Элиза осталась «недостижимым идеалом» его жизни — прообразом всех «чистых и недосягаемых женщин» в его книгах.

💃 3. Куртизанки, проститутки и временные связи

Флобер был откровенно телесным в своих письмах: он регулярно посещал проституток, особенно во время путешествий (в Египте, на Востоке, в Париже).

В Египте у него были связи с местными женщинами, в частности с одной по имени Кучук-Ханем, танцовщицей, о которой он писал с большой чувственностью.

Эти связи он считал «естественными» и противопоставлял их буржуазной морали.

📚 4. Другие дамы и платонические симпатии

Жорж Санд — не любовница, но очень близкий друг по переписке; он уважал её ум и независимость.

Принцесса Матильда Бонапарт — были намёки на флирт, но без последствий.

⚖️ Итого

Официальных любовниц: 1 (Луиза Коле).

Платонических привязанностей: 1–2 (Элиза Шлезингер, частично Санд).

Физических связей (временных): множество, особенно в путешествиях.

Флобер говорил о себе:

«Я люблю свои слова больше, чем женщин».

И действительно, любовь для него была в первую очередь интеллектуальной и художественной материей, а не постоянной человеческой практикой.

[belkafoto.livejournal.com]

«Быть девочкой означало в первую очередь быть мной: всегда слишком высокой для своего возраста, к счастью, крепкой, хотя и бледной, с пухлым животиком и без намека на талию вплоть до двенадцати лет».

(«Замороженная женщина»)

[belkafoto.livejournal.com]

«У нас в магазине продается еда и напитки, а еще — куча всякой мелочевки, ворохом наваленной в углу. Дешевые духи на картонке, два носовых платка в рождественском башмаке, пена для бритья, тетради в пятьдесят листов. Родители торгуют самыми заурядными вещами — алжирским вином, паштетом в фасовке по килограмму, печеньем вразвес; каждого продукта не больше двух видов: наши покупатели непритязательны».

(«Пустые шкафы»)

[belkafoto.livejournal.com]

«Теперь она знает свой социальный уровень — у нее дома нет ни холодильника, ни ванной, туалет во дворе, она так и не побывала в Париже — значит, ниже одноклассниц»[5].

(«Годы»)

[belkafoto.livejournal.com]

Вопрос: Я хотела спросить, как вы работаете, каким образом пишете. Вы говорили о времени, и мне стало интересно, в какое время, в каком графике вы пишете.

А. Э.: Бывает по-разному. Я стараюсь писать каждый день, но у меня не получается из-за разных насущных дел: нужно с кем-то встретиться, срочно что-то купить. А так, лучше всего мне пишется с утра или, во всяком случае, не позже обеда. Иногда я пишу очень мало, но думаю об этом постоянно. Постоянно думаю о книге, которую пишу. Я словно… живу в двух измерениях. То в реальной жизни — вот прямо сейчас, — то в другой плоскости, в книге, которую пишу в голове. В общем-то, это называется одержимостью. Порой я думаю, что так и не насладилась жизнью. Но, по правде говоря, я даже не знаю, что значит наслаждаться жизнью, потому что я всегда была одержима письмом. Но в глубине души, когда я думаю о своем намерении, своем желании писать, возникшем в двадцать лет — не знаю, к счастью или к сожалению, — то понимаю, что мне удалось сделать то, что я хотела. Это, пожалуй, самое важное.

(Аплодисменты.)

[belkafoto.livejournal.com]

Когда 13 октября 2012 года Анни Эрно приехала на встречу со значительной аудиторией — в большом концертном зале «Викинги» собралось почти 500 человек — это действительно было возвращением. Люди, заполнившие зрительный зал, внимательно слушали Анни Эрно, сидящую в черном костюме за столом с микрофоном. Ее речь, посвященная воспоминаниям об Ивто и литературному творчеству, увлекла и покорила публику. После интервью и вопросов из зала писательница начала подписывать книги. В течение трех часов она с улыбкой находила особые слова для каждого, кто к ней подходил. В это же время на сцене труппа «Ветряк» показывала спектакль по «Обыкновенной страсти». Когда представление закончилось, читатели, которые до этого из-за большого скопления людей не смогли получить автограф писательницы, тоже встали в очередь. К восьми часам вечера люди всё еще не разошлись…

[belkafoto.livejournal.com]

Это официальное возвращение, получившее горячую поддержку публики, дало Анни Эрно возможность рассказать о том, какое место занимает Ивто в ее творчестве и ее жизни — ведь эти понятия неразделимы, — и подтвердить подлинность воспоминаний, описанных в ее книгах.

Анни Эрно родилась в Лильбоне, но детство и юность провела в маленьком нормандском городке Ивто — он расположен на плато Ко, и через него проходит автострада из Парижа в Гавр. Из-за своего расположения городок этот стал перевалочным пунктом: здесь же находятся вокзал и железная дорога, связывающая Париж с Гавром. В центре города жизнь сосредоточена вокруг Ле-Май — ряда магазинов вдоль пешеходной зоны перед современной, совершенно круглой церковью с переливающимися витражами, которая сначала долго была диковинкой, а затем стала местной гордостью.

Анни Эрно было пять лет, когда в 1945 году она оказалась в Ивто. Ее родители провели там всю молодость и с тех пор оттуда не уезжали. В пятидесятые годы Анни наблюдает, как на месте оставшихся после войны руин заново возникает центр города — весь из белого камня, со временем посеревшего. Очень скоро ее главной мечтой становится уехать отсюда. В 1958-м она едет учиться в Руан. Теперь Ивто — это город, куда она возвращается время от времени, и одно возвращение занимает среди прочих особое место. В июне 1967-го, когда она в очередной раз навещает родителей, ее отец скоропостижно умирает. Этот визит в Ивто описан в книге «Свое место», которая принесла писательнице широкую известность. Потом она будет приезжать к овдовевшей матери и расскажет об этом в «Женщине», а еще позже — на кладбище и к родственникам с материнской стороны: эти приезды описаны в книге «Потерянная».

[belkafoto.livejournal.com]

Эрно уехала из Ивто и из Нормандии, жила в Бордо и в Анси, а потом случайно попала в новый, тогда еще строящийся пригород Парижа Сержи, который стал местом действия в книгах «Дневник улиц» и «Внешняя жизнь». Закулисье или зеркало? В отличие от Ивто, восстановленного, но древнего города, Сержи вырос из-под земли в семидесятых. Однако именно в этом космополитическом месте без памяти Анни Эрно обретает собственное прошлое, наблюдая за лицами, повадками и привычками всех, кого встречает. Здесь она напишет книги, полные памяти — о давнем и недавнем — и кадров живущего в ней внутреннего мира, который она понемногу расшифровывает и приоткрывает нам. И между родным ее городом и городом новым протягивается сквозь время и пространство нить из слов. В нее вплетены забытые воспоминания и рассказы об истории, о мировых событиях и о повседневной жизни. Образы из памяти, фотографии из семейного альбома, описанные в ее книгах и придающие текстам глубину самой жизни, архивные материалы — всё это свидетельства того, что было и что Анни Эрно пытается сохранить. И недавняя книга «Описание жизни», а точнее открывающий ее «фотожурнал», — показательный пример стремления к тому, чтобы жизнь и литература совпали. И хотя сама писательница настаивает, что это «не иллюстрации к ее книгам», у читателя возникает соблазн искать в этих изображениях людей, места и обычаи, упомянутые в тексте. «Возвращение в Ивто» — это всё то же неизменное стремление Анни Эрно создать подлинное произведение, задействовать собственную личность, чтобы наделить слова, которые она пишет, плотностью жизни и реальностью ускользнувшего времени.

М. К.

Январь 2013

[klausnick.livejournal.com]

«Дьявол во плоти» замечательный роман. Автору не было ещё 20 лет.

замечательный роман

[belkafoto.livejournal.com]

Рекомендуете?

Re: замечательный роман

[klausnick.livejournal.com]

От души.

От души.

[belkafoto.livejournal.com]

Взял на карандаш.