За скромное место под солнцем
Aug. 3rd, 2025 02:57 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaЗа скромное место под солнцем, спасибо родная страна
Цели войны
"Среди подъема и возбуждения первых недель войны вопрос, за что, собственно, сражается Германия, так и не получил надлежащего ответа.
Бетман-Гольвег и кайзер искусно выставили конфликт как оборонительную войну. Когда нация якобы подвергалась атаке со всех сторон, немцам всех политических убеждений оказалось легко принять логику конфликта. В конце концов, если народ не возьмется за ружья, в страну с востока хлынут русские, а с запада – французы и британцы. Но если Первая мировая война ведется, чтобы защитить границы Германии, где должно быть ее завершение? Нужно ли полностью разгромить Францию, Британию и Россию или врага достаточно просто усмирить? По этим вопросам у немецких евреев точно так же не было согласия, как и у большинства населения.
«SPD», по крайней мере, на публике, подняла знамя умеренного мира. Когда партия согласилась поддержать оборонительную военную кампанию, она сделала это на том основании, что это будет ограниченный конфликт, избегающий любых неуместных «актов агрессии или завоеваний». Гуго Гаазе, немецкий еврей, сопредседатель партии, с определенностью высказал этот аргумент в своей речи в Рейхстаге, склонившей «SPD» к войне. Как только враги Германии будут отброшены, подчеркивал Гаазе, война должна «завершиться мирным договором, делающим возможной дружбу с нашими соседями»84. Множество других немецких евреев сочувствовало этим весьма мирным целям. Теодор Вольф избегал формулирования явного плана, но его статьи и заметки ясно давали понять, что он резко настроен против аннексий в любой форме85. Ойген Фукс, выдающийся представитель CV, придерживался схожей позиции. «Мы не сражались за власть над миром, – подчеркивал он. – Мы лишь хотели скромного места под солнцем»86.
Цели войны
"Среди подъема и возбуждения первых недель войны вопрос, за что, собственно, сражается Германия, так и не получил надлежащего ответа.
Бетман-Гольвег и кайзер искусно выставили конфликт как оборонительную войну. Когда нация якобы подвергалась атаке со всех сторон, немцам всех политических убеждений оказалось легко принять логику конфликта. В конце концов, если народ не возьмется за ружья, в страну с востока хлынут русские, а с запада – французы и британцы. Но если Первая мировая война ведется, чтобы защитить границы Германии, где должно быть ее завершение? Нужно ли полностью разгромить Францию, Британию и Россию или врага достаточно просто усмирить? По этим вопросам у немецких евреев точно так же не было согласия, как и у большинства населения.
«SPD», по крайней мере, на публике, подняла знамя умеренного мира. Когда партия согласилась поддержать оборонительную военную кампанию, она сделала это на том основании, что это будет ограниченный конфликт, избегающий любых неуместных «актов агрессии или завоеваний». Гуго Гаазе, немецкий еврей, сопредседатель партии, с определенностью высказал этот аргумент в своей речи в Рейхстаге, склонившей «SPD» к войне. Как только враги Германии будут отброшены, подчеркивал Гаазе, война должна «завершиться мирным договором, делающим возможной дружбу с нашими соседями»84. Множество других немецких евреев сочувствовало этим весьма мирным целям. Теодор Вольф избегал формулирования явного плана, но его статьи и заметки ясно давали понять, что он резко настроен против аннексий в любой форме85. Ойген Фукс, выдающийся представитель CV, придерживался схожей позиции. «Мы не сражались за власть над миром, – подчеркивал он. – Мы лишь хотели скромного места под солнцем»86.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
почему армия не способна закончить войну
Date: 2025-08-03 04:21 pm (UTC)С самых первых дней войны понятия «друг» и «враг» постоянно менялись. Так, итальянцы вошли в число врагов в мае 1915 года, когда присоединились к Антанте, а мнение о болгарах сместилось, когда (позднее, в 1915 году) они заключили союз с Германией, Австро-Венгрией и Турцией. Постоянно колеблющиеся военные клятвы в верности добавляли неопределенности в вопросе, кто же настоящий враг. В таких обстоятельствах становилось проще обратиться внутрь страны, доверять знакомому и избегать всех и всего иностранного. «Шпионская лихорадка» 1914 года, популярные кампании против иностранных слов, а затем начало интернирования гражданских – все это были проявления таких опасений. Внутри немецко-еврейских сообществ такие же подозрения были направлены на восточноевропейских евреев, равно из-за их непохожести и из страха перед растущим антисемитизмом.
Как бы то ни было, точно определить врага Германии становилось тем сложнее, чем дольше шла война. Зимой 1915/16 года нужно было опознать не только внешнего противника, но и, вероятно, куда более опасного внутреннего врага1. Конца сражениям не было видно, и немцы – в том числе многие евреи – начали оглядываться в поисках объяснения, почему армия не способна закончить войну. Слухи и подозрения о саботаже или обмане распространялись с быстротой молнии. На тех, кто и без того занимал в обществе маргинальное положение, будь то евреи, эльзасцы, поляки или датчане, все чаще возлагалась вина за военные неудачи Германии. Широко распространялись армейские рапорты, где в отдельных провалах обвинялись именно польские солдаты или подразделения из Эльзаса-Лотарингии. Так, Фридрих фон Лебель, прусский министр внутренних дел, со знанием дела отмечал, что «значительное число» прусских солдат польского происхождения дезертировало, чтобы сражаться во вражеских армиях. Обратив свое внимание на войска из Эльзаса-Лотарингии, Людендорф потребовал, чтобы они перестали петь французские песни и воздержались от общения исключительно на французском2. Намек был ясен: поляки и другие национальные меньшинства были немецкими солдатами второго сорта, и их сомнительную лояльность следовало держать под присмотром.