Женское

[arbeka]

((Конечно, здоровье у всех разное.

Медицинское сопровождение тоже.
Не знаю, регулярные болезни у дамы в счастливом 36 летнем возрасте,
это скорее норма, чем исключение?))
.............
Глава 6
Болезнь, горе и смерть

Первая запись в первом дневнике Натальи (от 1 января 1835 года) касается ее болезни и передает ее состояние физического недомогания. В записи отражено, что основной помехой в хозяйственных делах Натальи было вовсе не чувство стеснения или социальные запреты, связанные с ее ролью жены, матери и управительницы, а физическая неспособность выполнять тяжелые повседневные обязанности:

Встали в 7 часов, я очень чувствовала большую боль в груди, и стрельба в ухе – брат и дядюшка приехали обедать. Получила письмо от Веры Никифоровны <нрзб> из Ярославля; и гостинцев детям конфет и шиколаду . Вечером я сбрела с постели, но все нездорова очень. Выдано на хлебы 1½ [пуда]. Вечером брат уехал[511].

В «почтовых сношениях» и своих дневниках Наталья часто жалуется на болезнь и иногда вовсе не находит в себе сил писать, предоставляя Андрею объяснять, что ей нездоровится. Наталья упоминает о состоянии своего здоровья почти ежедневно, пускай лишь для того, чтобы сказать, что чувствует себя лучше, чем обычно («слава Богу»). Чаще всего Андрей и Яков упоминают Наталью в «почтовых сношениях», чтобы справиться о ее здоровье и сообщить о нем (ведь, чувствуй она себя хорошо, написала бы сама).

Возможно, Наталья, как и многие другие недооцененные женщины, жаловалась на здоровье, чтобы привлечь к себе внимание и добиться сочувствия, но стоит отметить, что в записках ее жалобы встречались не чаще, чем жалобы ее брата или Тимофея Крылова (именно последнего Андрей дразнил ипохондриком, в шутку сравнивая его с мистером Вудхаузом из романа «Эмма» Джейн Остин)[512], и при этом жалобы Натальи были не такими горестными, как сетования ее брата или Крылова. Скорее всего, Наталья действительно страдала от нескольких хронических заболеваний
Она жалуется на регулярные мигрени, их также отмечает Андрей («У меня баба целый день валяется и с постели не встает: мигрень, говорит»)[513]. Она упоминает боли в спине, в ухе, ноге и пишет, что в целом неважно себя чувствует. Она часто не спит из‐за сильного кашля или «спазмов» и иногда не может подняться на следующий день: то ли от усталости, то ли из‐за того, что боль мешает двигаться («…сегодня во весь день не вставала бедняжка с постели: боли нигде никакой нет, только слабость очень велика»)[514]. Иногда, не поднимаясь с постели, она тем не менее находит в себе силы записать все о работе или поручениях, исполнявшихся в тот день в имении.

Здоровье Натальи всегда было для ее мужа и брата предметом беспокойства. Когда в 1831 году Наталья вернулась из поездки в Москву, Андрей волновался, что в отъезде ее здоровье ухудшилось: «Ах, как похудела моя путешественница! Ах, как она хрипит. Ах! Как она кашляет»[515]. Каждая болезнь Натальи обсуждалась подробнее, чем недуги любого другого человека (хотя здоровье всегда оставалось популярной темой для бесед). Один такой болезненный период нашел отражение в «почтовых сношениях»: записи Андрея и Якова сменяют друг друга до тех пор, пока Наталья не делает запись о своем выздоровлении. Начал эту переписку Андрей, сообщивший Якову, что «наше намерение ехать к Иконниковым не состоялось; захворала Н. И. У нее болит голова и грудь»[516]. Обеспокоенный Яков отвечает: «Крайне сожалею, что сестра нездорова; – а я был ждал, ждал». И шутливо добавляет: «Прошу уведомить, как здоровье сестры, чем сам занят и умывался ли сего дня?»[517] Андрей пишет, что, хотя болезнь Натальи и продолжается («Наталья Иван. во весь день не вставала с постели»), это не мешает ей принимать участие во всех повседневных занятиях, включая прием гостей («Мы ожидаем сегодня посещение Губачевских жителей [Иконниковых]»)[518] и работу по делам имения («Наташа занимается подробнейшим рассмотрением финансовых издержек за весь минувший год, по окончании чего довольно любопытный итог разделенный на классы будет препровожден и к тебе»)[519]. Наконец, написала и Наталья, поблагодарив брата за то, что он переживал за нее, и продолжая жаловаться на то, что плохо себя чувствует: «Я после вчерашнего путешествия чувствую себя не очень хорошо, думаю и от погоды также голова, и спина очень болит, а глаза более всего». Она также переживает, что упустила возможность навестить друзей: «…все так очень хочется после обеда съездить к Иконниковым; они очень, очень просили»[520].
.......................

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Андрей постоянно называет приступы болезни жены «спазмами» и «истерикой». Оба термина в начале XIX века были широко распространены, и сегодня сложно сказать, какие именно симптомы за ними скрываются. В сделанной в 1842 году, во время пребывания в Москве, дневниковой записи Наталья пишет: «Я очень чувствую себя нездоровой, и весь день пролежала», но в той же записи она также упоминает визит своей подруги Прасковьи Мельниковой и покупки у разносчика, торговавшего тканью и дровами[527]. В тот же день Андрей делает в дневнике такую запись: «Прасковья Ивановна Мельникова у нас целый день, и ночевала. С женой истерика. О! Истерика!»[528] Этот эпизод болезни, который Наталья описывает как обыденный случай, Андрей превращает в драматическое событие, выражая тем самым свое недовольство, как если бы нервная «истерика» Натальи объяснялась чрезмерным проявлением эмоций, которыми она могла как-то управлять. Но в XIX веке считалось, что даже у такой «истерии» есть физиологическая причина. В любом случае в своей статье о строительстве каменного дома Андрей упоминает те же «спазмы и истерику», очевидно подразумевая настоящий физический недуг. Он пишет, что захотел построить уютный новый дом отчасти для того, чтобы поправить здоровье своей жены, подразумевая, что ее болезнь стала результатом нездорового окружения, а потому имеет физическую причину[529]. В 1843 году в своем «дневнике-параллели» Андрей записывает, что «ночью… такие сделались спазмы с женой, что и никогда эдаких кажется с ней не бывало»[530]; очевидно, за словом «спазмы», которое в другом контексте могло подразумевать туманную характеристику «женского» поведения, скрываются (по крайней мере, в данном случае) не поддающиеся контролю физические симптомы.

Возможно, эти загадочные приступы «спазмов и истерики» имели отношение к другой, практически не упоминаемой, но неизбежной стороне жизни замужней женщины: к деторождению и различным последствиям многочисленных беременностей. Слово «истерия» подчас использовалось в качестве эвфемизма, намекавшего на болезни репродуктивной системы, – этот термин (который в русский язык вошел как «истерика») происходит от греческого слова ὑστέρα, означающего «матка»[531]. Ясно, что постоянное плохое самочувствие Натальи можно хотя бы отчасти объяснить «женскими болезнями». Период беременности и родов был отнюдь не романтичным и подчас неловким, смущающим, навязчивым и болезненным. Этот опыт производил на матерей в ту пору, когда они были способны к деторождению, более сильное впечатление, чем время, проведенное в заботах о младенцах: особенно в том случае, когда социальное положение женщины требовало проводить большую часть времени вдали от детей, пока кормилица и няня присматривали за ними в самые первые годы жизни[532]. Хотя Наталья почти не описывает, как заботится о детях, постоянные упоминания о болезнях могли быть косвенным намеком на более прозаическую и физиологическую задачу их вынашивания и рождения.

брожу с своим пузишком

[belkafoto.livejournal.com]

Наталья упоминает беременность еще лишь в одной записи «почтовых сношений», находясь примерно на четвертом месяце, жалуясь между делом на то, что ее состояние помешало ей поехать на ярмарку за припасами (хотя дорога, как представляется, была куда более серьезным препятствием):

О себе же тебе скажу, что я брожу с своим пузишком; уже становится тяжеленько очень: а на ярмонку надобно бы очень съездить; сахару, чаю, кофею, масла деревяннова, и проч. очень понемногу, но Дорога теперь не хороша и зимнего экипажа здесь нет, то и ехать нельзя[536].

[belkafoto.livejournal.com]

Хотя вторая тетрадь дневников Натальи обрывается на третьем триместре ее четвертой беременности, там ни разу не упоминается ее состояние; нет записей о младенце Варваре и в следующем, третьем дневнике. Алексей однажды упомянул, что посещал своею бывшую кормилицу, и потому можно предположить, что Наталья нанимала кормилицу и для Варвары. Это объясняет, почему она смогла вернуться к обычным занятиям, когда Варвара была еще грудным младенцем. Но абсолютное отсутствие упоминаний о ребенке в записях все-таки удивительно[537]. О смерти Варвары мы можем узнать только из дневниковой записи Якова от 14 июня 1838 года: «Терентий привез от брата письмо, что Варенька скончалась». Яков немедленно поехал в Зимёнки. Прибыв туда на следующий день, он «увидел около могилки брата с его людьми. Усопшую Вариньку только что опустили в могилу»[538].

Таким образом, записи Натальи о деторождении в «почтовых сношениях» дают понять лишь то, как тяжело оно отразилось на ее здоровье, а в ее дневниках практически нет упоминаний беременностей, за исключением, может быть, упоминаний о плохом самочувствии. Говоря о беременности, все участники переписки прибегали к эвфемизмам («тяжеленько», «пузишко») и писали о состоянии Натальи в примерно том же стиле и теми же выражениями, как когда вели речь о других недугах. Учитывая, что супружеские пары той эпохи и социального положения вряд ли использовали противозачаточные средства, Наталья, вероятно, также пережила как минимум один выкидыш во время четырехлетнего промежутка между рождением Алексея (в 1825 году) и Александры (в 1829) и в девятилетний промежуток между рождением Александры и Варвары (в 1837 году). Выкидыш мог быть причиной одной из тяжелых болезней Натальи в этот период, и колотье в «боку» могло быть намеком на это (или же на менструальные боли).

стал зариться на чужих баб

[belkafoto.livejournal.com]

В 1853 году Андрей пишет в своих «келейных записках» о «самой мучительнейшей из женских болезней», из чего можно заключить, что ближе к концу детородного периода Наталья страдала от каких-то более серьезных последствий беременностей и родов[539]. Хотя в конце концов она скончалась в 1866 году от неизвестной болезни, которая вовсе необязательно была связана с хроническими симптомами, досаждавшими ей на протяжении всей жизни, поскольку она продолжала путешествовать и трудиться в имении даже после того, как ее дети обзавелись собственными семьями (хотя и не так активно, как раньше), в 1850‐х и начале 1860‐х годов, и дожила до довольно преклонных для той эпохи лет (ей было шестьдесят семь). Однако серьезные и продолжительные осложнения, к которым привели роды, должны были повлиять на ее восприятие биологического аспекта материнства, возможно затронув и эмоциональную составляющую. Во всяком случае, эта тень видна на страницах ее «ежедневных заметок». Опыт Натальи подтверждают сохранившиеся в архиве краткие сообщения о других матерях. Невестка Натальи, Анна Бошняк, после рождения детей несколько лет болела, в том числе страдала от того, что называла «пароксизмом». Болезнь была так серьезна, что в поисках исцеления она отправилась в дальнюю поездку[540]. Поколением позже мало что изменилось, разве что теперь обсуждать эти темы стали откровеннее. Сын Алексея и Анны Константин («Костя») пишет в своем дневнике о нежелании жены переносить слишком много беременностей: «…стал зариться на чужих баб, что меня очень разобрало, жену часто тревожить опасаюсь, она кормит ребенка, да притом еще все жалуется, что часто приходится родить, боится уж опять не забеременела ли»[541].

RE: стал зариться на чужих баб

[klausnick.livejournal.com]

Плохо было жить без контрацептивов.

Плохо было жить без контрацептивов.

[belkafoto.livejournal.com]

И секса как орального, так и виртуального.

ни к чему не имею аппетиту.

[belkafoto.livejournal.com]

Если и существовала какая-либо особенная «мужская болезнь», то это была депрессия. Во всяком случае, для мужчин Викторианской эпохи жалобы на хроническую депрессию были обычным делом. Ее причины часто искали в перенесенных ранее болезнях или травмах, а Джордж Гиссинг назвал депрессию «интеллектуальной болезнью своего времени». Историк М. Джоанн Питерсон в своем исследовании обнаружила, что викторианки погружались в меланхолию лишь в определенных ситуациях, когда горевали из‐за потери любимого. Мужчины, напротив, часто страдали продолжительной депрессией, для которой в существующих обстоятельствах не было очевидных причин, а наблюдавшиеся симптомы совпадают с теми, что «обычно приписывались женщинам Викторианской эпохи»[542]. Поразительно, что и Алексей, и Андрей упоминают о периодах депрессии (в отличие от Натальи с ее тяжкими обязанностями и частыми физическими недугами). В начале 1834 года, отвечая Якову, жаловавшемуся на жар, Андрей пишет:

Я и сам с того же времени чувствую себя отменно дурно, но дурнота моя более от самого себя: забираю в голову много дряни. В одно и то же время чувствую всю малость мрачных моих мыслей, и не в силах исправить себя. За то и наказываю сам себя: не разделяя ощущений своих ни с кем[543].

Андрей понимает, что его проблема психическая – в его «голове», а не физическая; его чувства – следствие «мрачных мыслей», терзавших человека, который считает своим призванием интеллектуальный труд. Это составляет поразительный контраст с исключительно физическими проявлениями болезни Натальи, отражавшими ее практичное представление о себе.

Почти тридцать лет спустя Алексей также переживает эпизод депрессии. В письме домой 1861 года он отвечает на вопросы о его «утренних болях» (вероятно, физическом симптоме), сообщая, что они прекратились лишь для того, чтобы их сменило нечто, что еще труднее переносить:

…мне кажется по своему горемычному положению я долго-долго еще не приду в свое нормальное положение. Так я свыкся с уединением, что при всем желании куда-нибудь поехать никак не могу даже до Андреевского. И бог знает что со мной поделалось, сам себя не узнаю в зеркало, так, как воск и ни малейшего ни к чему не имею аппетиту. Помолитесь и Вы за меня, чтобы Господь избавил меня душевных страданий[544].

[belkafoto.livejournal.com]

Возвращаясь к членам семьи, стоит упомянуть запись, сделанную Алексеем в детстве в «почтовых сношениях» о том, что у его сестры Александры «на голове золотуха»[563]. Золотуха была серьезной бактериальной инфекцией, которая могла привести к появлению язв; согласно статистике за 1847 год, в Санкт-Петербурге от нее страдало 90 % детей[564].

[belkafoto.livejournal.com]

Военно-статистическое обозрение Владимирской губернии за 1852 год перечисляет причины смертности в области, в том числе всевозможные лихорадки, глазные воспаления, лихорадочные сыпи, нервные и изнурительные болезни, водянки, кровотечения, «бескровные истечения», «задержания худосочия» и местные болезни (ушибы, переломы и тому подобное). Болезни зависели от времени года и других факторов: зима грозила катаральной лихорадкой, ревматизмом и ревматоидным жаром, воспалением горла, желудочной лихорадкой, диареей и глазными воспалениями. В 1840 году в губернии была эпидемия цинги, холера вернулась в 1848 году, а febris intermittis (перемежающаяся лихорадка) царила в 1842–1843 годах[565].

«вздумал сам делать ‹…› пушечные заряды для своего у

[belkafoto.livejournal.com]

В середине XIX века с темой болезни была тесно связана тема смерти, часто следовавшая за ней по пятам. Два ребенка Натальи (Анна в 1821 и Варвара в 1838 году) присоединились к веренице умерших родственников. Помимо родителей Натальи, скончавшихся в первые годы ее замужества, в 1825 году она потеряла двух старших братьев, утонувших во время поездки на лодке, а в 1845 году умер Яков. С его смертью Наталья потеряла последнего брата, а Андрей – лучшего друга. Эта потеря оказалась еще трагичнее из‐за шокирующих и жутких обстоятельств. 26 мая Яков случайно рукавом халата смахнул с письменного стола зажженную трубку. Она упала на разложенные рядом на диване более чем 3 фунта пороха, из которого он «вздумал сам делать ‹…› пушечные заряды для своего увеселения» – и прогремел взрыв. Слуги потушили пожар прежде, чем он распространится по дому, но Яков был сильно «обожжен и изуродован» и, после невообразимых мучений, скончался в девять утра следующего дня. Андрея и Наталью позвал крепостной «Илья Кирилов», но они не успели вовремя добраться из Дорожаево в Берёзовик и привезти доктора, чтобы помочь страдальцу и попрощаться с ним[593].