Про заказ

[arbeka]

Про заказ

(слова народные)

Обработка русского народного творчества была составной частью и изрядным источником пушкинской поэзии.

«Ворон к ворону летит
Ворон ворону кричит:

«Ворон, где б нам пообедать?
Как бы нам о том проведать?»

Ворон ворону в ответ:
«Знаю, будет нам обед;
В чистом поле под ракитой
Богатырь лежит убитый.

Кем убит и отчего,
Знает сокол лишь его,
Да кобылка вороная,
Да хозяйка молодая.

Сокол в рощу улетел,
На кобылку недруг сел,
А хозяйка ждет милОго,
Не убитого, живого.»

Все так прозрачно ясно, что, кажется, и слов нет.

Если подумать, то:
- похоже, «ворон» значим, потому как в корне «вор». Сюда же отнесем и «вороную» кобылку.
«Сокол», который вспоминается как «сокол ясный» и «гол как сокол», теряет хозяина, но не свободу.
А вот на «кобылке», как и на «молодой хозяйке» кто-то поездит. Кто? Один и тот же персонаж?

Могу предположить, что убийство было заказным.
Совершено оно было хоть и в «чистом поле», но «из-за угла», внезапно, от этого «воровская тема». За свой труд наемник получил (как минимум) коня. А заказчик, не рискнувший, сразиться с богатырем, получил в награду соучастницу преступления, ожидающую его «молодую хозяйку».
Косвенное доказательство: все свидетели убраны. Сокол – в роще, кобылка – неизвестно где.

Comments

когнитивный аспект

[belkafoto.livejournal.com]

"Семейн Л.Ю. "Орнитологическая символика в англо-шотландской балладе: когнитивный аспект"
Исключительно отрицательную (некрологическую) коннотацию имеет образ ворона - raven. Символика этого образа - метонимического происхождения. В ее основе лежат следующие метонимические переносы: ворон (птица, питающаяся мертвечиной) - смерть; птица с черным оперением (черный - узуальный цвет смерти) - смерть (так, согласно «Метаморфозам» Овидия, Аполлон узнает от ворона о смерти любимой им нимфы и в горе делает его черным).
В английском языке оказывается представленной зрительная модальность: оперение ворона выступает как эталон черного цвета (на что, в частности, указывает О.А.Петренко [11. С.63]. Об этом же свидетельствует и фразеологизм a raven’s feather (букв. черный как оперение ворона). НБАРС [10] также фиксирует лексему raven (= raven black - чёрный как вороново крыло) в составе таких словосочетаний, как raven locks (кудри цвета воронова крыла /чёрные как смоль) и raven darkness (беспроглядная тьма). Ассоциация «ворон - черный - смерть» обыгрывается в жанре загадки: «Что чернее ворона?» (ответ: «Смерть») [3. С.468]. Заметим, что «черный» - устойчивый, фактически единственный эпитет ворона в русских народных песнях, несущий на себе значительный груз отрицательных коннотаций. (Согласно Е.Левкиевской, черный цвет ворона воспринимался славянами как знак нечистой силы [7. С.109]. Не случайно ворон выступает предвестником смерти, войны и крови.)
Несмотря на этническую маркированность образа ворона в англосаксонской лингвокультуре (достаточно вспомнить распространенное поверье, что если обитающие в Тауэре вороны покинут это место, то британской монархии придет конец), ему присуща универсальная символика, что доказывается сопоставлением англо-шотландских и русских фольклорных текстов [13. С.39-50].
Являясь центральным в балладах The Twa Corbies («Два ворона») и The Three Ravens («Три ворона»), образ ворона имеет четко обозначенную некрологическую семантику. Эта семантика находит отражение и в современном английском языке, что фиксируется переносными значениями слова raven в НБАРС - тот, кто накликает беду, каркает как ворон, а также словосочетанием night raven - поэт. ночная птица; предвестник несчастья. Любопытно, что в основе метафорического переноса в raven лежит признак «звуки, издаваемые птицей» (звуковая модальность). Этот же признак представлен и в самом звукоподражательном слове raven, что отмечается американскими словарями (в частности, словарями издательства Мерриам-Уэбстер). Слово corby пришло в английский язык из французского: corbel - изогнутый, крючковатый клюв [16]. Клюв, как известно, служит птице инструментом, что и актуализируется в балладе The Twa Corbies.
Появление ворона в англо-шотландской балладе связано со спецификой этого жанра: баллады повествуют об одном - как правило, трагическом и кровавом - событии, при этом приведшие к этому событию причины и предшествовавшие обстоятельства даются лишь намеком, что придает сюжету оттенок таинственности.
Вороны в обеих балладах имеют не совсем обычный ракурс - они единственные субъекты, наделенные антропоморфными признаками, в частности, способностью говорить и думать. В первой балладе рассказчику удается подслушать разговор двух птиц, находящихся рядом с телом убитого рыцаря, которого оставили все, кто ему был предан раньше, - сокол (hawk), гончая (hound) и девушка (lady fair). Переплетение в балладе фантастического с реальным проявляется в том, что птицы представлены как весьма прагматичные существа: баллада изобилует натуралистическими подробностями в описании того, что птицы собираются с мертвым рыцарем сделать. На наш взгляд, А.С. Пушкин, выступивший в качестве переводчика, расценил подобный натурализм (например, использовать прядь волос для утепления гнезда: Wi aelock o his gowden hair / We’ll theek our nest when it grows bare) неприемлемым для русскоязычной культуры, чем и можно объяснить то, что в переводе натуралистические детали оказываются опущенными (из пяти строф поэт перевел только первые три). Любопытно, что в менее известном переводе этой баллады, сделанном Румером, все натуралистические детали сохраняются («Насытясь, волосом златым / Свое гнездо мы устелим»).

http://grabschonheiten.diary.ru/p194973553.htm?oam