Другой Маркс

[arbeka]

Другой Маркс

https://flibusta.is/b/645798/read

Максимилиан Маркс
Записки старика

....................
Предисловие

О Максимилиане Марксе мало кто вспоминал на протяжении более ста двадцати пяти лет. Исследователи истории польско-российских отношений редко упоминали о нем или даже просто не знали о его существовании. Сегодня об этом приходится лишь сожалеть, поскольку воспоминания, написанные этой безусловно яркой личностью, могут послужить иллюстрацией всей сложности польско-российских отношений в XIX веке.

Первым в Польше, кто вспомнил о Марксе, был Вильгельм Брухнальский, историк литературы, который также был членом этнологического общества «Товажиство Людознавче» во Львове. В 1906 году в журнале «Люд» он опубликовал отрывок об Эмилии Плятер из рукописных заметок Маркса, которые назвал «неопубликованным до сих пор „дневничком”»[1]. Через несколько лет в том же журнале появился более обширный фрагмент заметок Маркса о его наблюдениях из Витебска. «Несомненно, „Дневник” Маркса, а фактически „Дневничок” не претендует на то, чтобы занять какое-либо место среди всего богатства польской литературы, созданной прекрасными ее представителями, – писал Брухнальский, – но, несмотря на все его литературные недостатки, в нем есть кое-что, отличающее его от других, а именно полностью фольклорное направление»[2]. Брухнальский, имея в своем распоряжении только черновые записи Маркса, недооценил его литературные способности, но зато справедливо заметил, что он был прекрасным наблюдателем. Он также не упомянул о захватывающей истории его жизни, а лишь отметил, что тот происходил из Витебщины и был очевидцем описываемых событий.

В последующие десятилетия никто больше в Польше не писал о Максимилиане Марксе. Первые упоминания и статьи в справочной литературе о нем появились только в 1970-е годы[3]. Однако и это не привело к волне интереса к этой фигуре. Как ученый и исследователь Сибири он был оттеснен на второй план гораздо более известными деятелями, такими как Бронислав Пилсудский, Вацлав Серошевский и Эдуард Пекарский, так и не дождавшись собственного биографа

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Совершенно в противоположность архиерею можно поставить другую современную ему личность – председателя казенной палаты, Колковского. Ежели тот говорил и действовал по своему понятию в простоте духа, то этот напротив и одно, и другое вел выгодным для собственного только индивида и всегда окольным и извилистым путем.

Генерал Черняев был женат на его сестре, женщине замечательной красоты и ума. При помощи ее Колковский поступил в гражданскую службу, начав ее с очень неказистой карьеры писца, но при протекции сестры и ее мужа, быстро подвигался и в чинах, и в соответствующих им должностях, и наконец дошел до места советника в казенной палате. Тогда в палате за столом сидели 4 советника. Три из них получали не более 400 руб. асс. годичного жалования и должны были довольствоваться исключительно им только. Не то четвертый, заведующий питейным сбором. Этот при таком же жаловании имел с одних откупщиков по губернии более 10 000 рублей так называемого приношения, кроме неопределенной доставки для домашнего употребления натурою quantum satis[193] водок, настоек и наливок. Колковский вскоре занял это теплое местечко и женился на девушке с порядочным приданным и, главное, первой красавице в Вильне.

Тамошний генерал-губернатор кн. Долгоруков был, как и все его однофамильцы, очень липок к прекрасной половине человеческого рода, и эстетическое сердце его не могло не таять при одном только созерцании красоты. Колковский подметил эту слабость сиятельного правителя страны и расчел, что, ежели красота сестры доставила ему независимое положение со средствами наживы, то из красоты молодой жены можно будет извлечь выгоды далеко большие. Сблизить ее нарочно с кн. Долгоруковым и, как говорится, подсунуть ему. Колковская сделалась явною любовницей генерал-губернатора, который никуда почти не являлся без нее. В театре, на гуляниях, вечерах и балах Колковская везде с Долгоруковым. Весь чиновный мир ухаживал за нею и низко кланялся ей. Она сделалась правительницей целых трех губерний. Чины, награды и ордена посыпались на Колковского, он самодовольно потирал себе руки и зажил на славу. Долгоруков не жалел ничего, кутил, веселился, истощался на дорогие подарки своей возлюбленной, и лез в долги, тогда как Колковский наживался со дня на день.

Маленькая тучка набежала раз только на виленский горизонт. Долгоруков распорядился потешить Колковскую неизвестным ей развлечением и устроил возле бульвара великолепные русские качели. В мясоед по воскресениям и четвергам устраивались гуляния с музыкой, певчими и иллюминациями. В особенном мягком бархатном ящике князь с дамой своего сердца изволил то взлетать с восторгом горе, на 5 или 6 саженей вверх, то опускаться с упоением вниз – долу. Но вот случилась беда! В какой-то понедельник утром на рассвете появилась длинная. В несколько саженей, и широкая, более сажени, белая простыня, растянутая во всю ширь качелей, с крупной надписью:
Cud nad cudami w Wilnie się dzieje —
Na szubienicy, nazwanej kaczele,
Co czwartek i co niedzielę
Wieszają się sami złodzieje!

(Чудеса из чудес делаются в Вильне, на виселице, именуемой качелями, по четвергам и воскресениям воры сами вешаются).

Колковская впала в истерические припадки и серьезно заболела. Долгоруков сейчас же приказал поломать качели, и к масленице их уже не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Хотя и не в этом же году, а все-таки после масленицы настал котику великий пост. Долгоруков был сменен, оставил Вильну, Колковскую и долги без уплаты. Евреям-кредиторам оставалось только говорить: «Ай вай! Руки уехали, а долги остались!».

Колковская вдруг лишилась всего своего ореола, и муж ее заблагорассудил переместиться из не совсем благосклонной к нему Вильны на новую почву в Смоленск, председателем казенной палаты. Хорошо ему было бы и тут, когда бы не одно, надо полагать, непредвиденное им и не взятое в расчёт обстоятельство. Супруга его заболела психическим раздвоением, чуждалась всех, возненавидела мужа, называла его в присутствии слуг и посторонних людей иудою, осквернителем, унизившим, продавшим и обесчестившим ее, затворилась на несколько даже дней в своей спальне и там плакала, рыдала, била себя в грудь и молилась, стоя на коленях. Как ни ухаживал за нею муж – ничто не помогало. Она впала в религиозную манию и твердила только одно: «смириться, молиться и каяться!». Колковский volens nolens[194] должен был осуществить это ее желание.

Со времен Бирона католической церкви и католических священников не было во всей смоленской губернии. Это-то и принудило Пржевальских, Синявских, Пташинских и других мелких помещиков крестить новорожденных детей в православии, за невозможностью ездить для того за границу в Польшу. Колковский выхлопотал дозволение построить небольшой костел и при нем иметь постоянного приходского ксендза. Довольно красивая каменная церковь воздвигнута была в так называемой солдатской слободе, недалече от молоховских ворот, вблизи проходящего тут же ярославского шоссе. При ней приличный ломик для священника со службами, садиком и огородом. Каждое утро часов в 10 в закрытой карете Колковская шагом ездила в церковь к обедне, в предпраздничные и праздничные дни к вечере. Она успокоилась несколько, но осталась до конца грустною, печальною и молчаливою.