Козолупова

[arbeka]

и прочие симоновы

"Следственные материалы прокуратуры открывают поразительную картину расцвета взяточничества в сфере распределения дефицитной жилплощади. Один случай, впервые вскрытый в 1950 г., показывает, что в конце 1940-х гг. для московских элит (и нарождающегося среднего класса), желавших обменять свое жилье на квартиру побольше и получше, образовался вторичный, теневой «рынок» жилья.

От представителей привилегированных слоев, которые стремились обеспечить себе улучшенные жилищные условия в обход существующей очереди, поступали незаконные платежи администраторам, распоряжавшимся жильем, иногда через профессиональных подпольных «маклеров». Некоторое представление об этом нелегальном рынке для элиты дают документы, описывающие одну особенно обширную схему подобного рода.

В январе 1951 г. генеральный прокурор СССР Сафонов в письме Сталину, Маленкову, Хрущеву и Берии обрисовал в общих чертах крупный скандал66. Откликнувшись на анонимное письмо в газету «Вечерняя Москва», прокуратура выявила махинации, включавшие большие незаконные платежи, которые через посредников передавались работникам жилуправления Мосгорисполкома сотнями видных персон: известными писателями, художниками, музыкантами, артистами, а также высокопоставленными офицерами (один из посредников работал в жилищном отделе Военно-морского министерства).

Список замешанных лиц читаешь почти как справочник «Кто есть кто?» элиты советской литературы и искусства: писатель Константин Симонов, наверное самый знаменитый активный

литературный деятель Советского Союза и глава Союза писателей до начала 1950 г., заплатил 25 тыс. руб.; скрипачка Марина Козолупова – 5 тыс. руб. через посредника; популярные певцы

Клавдия Шульженко и ее муж Владимир Коралли – 8 тыс. руб. за улучшение жилищных условий; пианист Яков Флиер – 2,8 тыс. руб. за помощь в получении квартиры; Михаил Гаркави, очень

знаменитый конферансье и актер, игравший Геринга в фильме «Сталинградская битва», – 4 850 руб. за аналогичную помощь.

Помимо культурной элиты в деле оказались замешаны известные представители вооруженных сил. Один из первых Героев Советского Союза М. Т. Слепнев заплатил посреднику 3 тыс. руб. за обмен квартиры. Некий генерал-майор Иванов отдал не то 10, не то 20 тыс. руб. Пожалуй, самое удивительное имя в списке – сын митрополита Николая, который передал посреднику 28 тыс. руб. (самую крупную сумму из всех) в надежде на получение лучшей жилплощади.

Сведений о том, что кто-либо из этих людей понес наказание, нет; собственно, Константин Симонов в 1952 г. даже стал членом ЦК67.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Помимо того что в данном случае под следствие попали не простые люди, а представители привилегированных слоев, заслуживает внимания еще один необычный факт. Глубоко замешана в махинациях оказалась Вера Васильевна Чапаева – приемная дочь В. И. Чапаева, легендарного героя гражданской войны, погибшего в бою в 1919 г. в возрасте 32 лет68. 36-летняя Вера Чапаева, невзирая на столь знаменательный пункт в своей биографии, занимала видное место среди посредников в упомянутых сделках. Факт участия Чапаевой, Симонова и других почтенных деятелей советской культуры в противозаконной схеме свидетельствует о вездесущности взяточничества и его «рынков». Генеральный прокурор Сафонов докладывал подробности расследования лично Сталину (ответ Сталина неизвестен). Как могли уважаемые генералы и знаменитые писатели, прославившие героическую борьбу советского народа с фашизмом, заразиться «буржуазным мировоззрением»? Как могли даже у дочери великого Чапаева сохраниться «пережитки капиталистического сознания»? Война (и революция) в изобилии произвели на свет мифы, включая миф о Чапаеве, простом и бескорыстном борце, пожертвовавшем жизнью в битве со злобными врагами Революции. В том, что столь многие люди искусства, помогавшие распространять эти героические мифы, – вместе с самими героями – участвовали в таком низком, преступном деле, заключалась особая ирония.

[belkafoto.livejournal.com]

Заключение

Подобно доносительству, осведомительство занимало «некое промежуточное пространство между обществом “внизу” и государством или властями “наверху”»74. Сеть информаторов о неполитических преступлениях представляет собой отдельный пример взаимодействия между режимом, зависевшим от населения в деле пропаганды одного из важнейших элементов послевоенной идеологии – охраны государственной собственности, и советским населением, чье отношение к государственному аппарату и понятию государственной собственности было по меньшей мере сложным. Это непростое взаимодействие между представителями государственной власти и рядовыми гражданами, которых просили помочь защищать «народное богатство», – один из главных вопросов для историков советского опыта75.

В последние годы сталинского царствования в докладах ОБХСС стало проявляться растущее недовольство осведомительной сетью. Это отношение высвечивает некоторые из дилемм, характерных для системы правления, которая по крайней мере отчасти зависит от широкой, но ненадежной сети простых людей в разоблачении коррупционной деятельности, присущей ее собственной бюрократии.

Даже после того, как кампания 1947 г. заглохла и осужденных за хищение государственной собственности и должностные преступления стало меньше примерно на две трети, осведомительная сеть продолжала увеличиваться. Хотя об абсолютной численности осведомителей мы должны говорить с осторожностью, понятно, что в относительных величинах агентура с начала войны до конца 1951 г. росла по экспоненте. Такое расширение свидетельствует, что, несмотря на ее изъяны, режим считал систему осведомительства важнейшей чертой работы правоохранительных органов. Рост агентуры должен быть понятен в послевоенных условиях быстро расширяющейся экономики, настоящей эпидемии хищений государственного имущества (и других корыстных должностных преступлений) и тревоги из-за невозможности внушить советским гражданам уважение к «социалистической собственности». В то же время милицейские руководители приходили к выводу, что значительная часть осведомителей – либо балласт, либо «двурушники», которые не дают верной информации (или просто скрываются с глаз долой).

Многие люди по целому ряду причин предпочитали не сообщать милиции о неправильных или незаконных действиях, которые видели. Однако неготовность или нежелание части советского населения доносить на соседей не следует путать с сознательным активным или пассивным «сопротивлением» социализму, советскому государству, сталинскому руководству и т. п. Кажется ясным, что множество советских граждан могли одновременно ратовать за обещания советского социализма и воровать государственное имущество или заниматься мелким взяточничеством, не чувствуя ни вины, ни угрызений совести. Другие давали или брали взятки ради достижения социальной справедливости или получения доступа к дефицитным товарам, но по-прежнему верили в блестящее сталинское руководство или превосходство социализма над капитализмом. Тем не менее мы можем утверждать, что, с очевидным успехом убедив подданных в моральных, социальных и экономических преимуществах социализма, режим не сумел убедить советских людей (как рядовых граждан, так и должностных лиц), что государственное имущество нужно уважать, как свое. Этот факт представляет собой фундаментальный провал советской системы. «Социалистическая собственность» так и не превратилась в «нашу собственность»; государство никогда не считалось принадлежащим всем людям. В таком отношении к понятиям «государства» и «его» собственности видны предвестия незаконной экономической деятельности и должностной коррупции, которые расцвели пышным цветом в хрущевский и брежневский периоды.

[belkafoto.livejournal.com]

7. Военная юстиция в перекрестье контрреволюции и коррупции

В нелепых публичных фарсах, олицетворявших сталинскую политическую юстицию во время «большого террора», главную – и часто весьма заметную – роль играл судья Василий Васильевич Ульрих. Председатель Военной коллегии Верховного суда СССР Ульрих председательствовал на трех печально знаменитых московских показательных процессах 1936-1938 гг. Его мрачное, зловещее и по большей части молчаливое присутствие затмевал кровожадно красноречивый прокурор А. Я. Вышинский. Журналист Юджин Лайонс, освещавший показательные процессы для «Юнайтед пресс интернешнл» (ЮПИ), насмехался над внешностью Ульриха: «На его круглом лице боги вылепили маску злобной торжествующей жестокости. Плоские оплывшие черты постоянно искажала гримаса зверского сарказма… Это дынеобразное лицо, издевательски-глумливо нависающее над судом, являло собой карикатуру на саму идею правосудия»1. Ульрих послушно руководил процессами опальных глав НКВД Г. Г. Ягоды и Н. И. Ежова (обоих расстреляли, после того как судьи быстро вынесли им смертные приговоры), а также секретными процессами маршала М. Н. Тухачевского и других крупных военачальников, когда Сталин в 1937-1938 гг. безжалостно чистил вооруженные силы.

Призванная отправлять правосудие в делах чрезвычайного военно-политического значения, Военная коллегия в разгар террора после закрытых, секретных и коротких разбирательств, продолжавшихся всего несколько минут, бестрепетно осуждала десятки тысяч «изменников» и прочих «контрреволюционеров» на смерть за выдуманные «террористические» преступления; еще многие тысячи приговаривались к длительным срокам заключения2. С февраля 1937 г. по сентябрь 1938 г. органы безопасности составили списки (все они подписаны Сталиным) более 44 тыс. чел., которых надлежало расстрелять или надолго отправить в лагеря, и ульриховская Военная коллегия неукоснительно выносила соответствующие приговоры3. В награду ей дали просторное новое здание, куда она и перебралась из тесного строения в центре Москвы, где ютился Верховный суд4. За работу по осуждению «врагов народа» Ульриху присвоили звание генерал-полковника юстиции; другие судьи коллегии также получили военные звания. Ульрих с гордостью носил военную форму до конца жизни.

Однако, что примечательно, весной 1948 г. Управление кадров ЦК объявило, будто Ульрих каким-то образом потворствовал получению взяток его приближенными в нескольких щекотливых политических делах. Самого Ульриха в контрреволюционной деятельности не обвинили, в отличие от столь многих самых видных судей страны, расстрелянных как «враги народа» в 1937-1938 гг. Его опорочили утверждениями о попустительстве коррупции и тесной связи со взяточниками. В конце концов, некоторые его сослуживцы по Военной коллегии тоже были запятнаны обвинением, что они брали взятки или смотрели сквозь пальцы на взяточничество в своей среде.

Тот факт, что некоторые высокопоставленные судьи из главного советского военного судебного органа после войны оказались замешаны не в чем-нибудь, а в скандале по поводу взяточничества, – загадка, стоящая внимания. Тогда, собственно, пошли разговоры, что взятки берут сотрудники ряда московских органов военной юстиции, от военных трибуналов низшей инстанции до самой Военной коллегии Верховного суда СССР, высшего военного суда страны. Такие обвинения не случайно всплыли, как раз когда режим прилагал огромные усилия, чтобы разыскать и покарать военных преступников, в том числе советских граждан, сотрудничавших с нацистами.

Изучение обвинений во взяточничестве работников московских военных судов позволяет воссоздать важную предысторию еще более крупного скандала, который потряс высшие советские суды в 19481952 гг. и стал одним из самых поразительных коррупционных дел в истории Советского Союза. Через Военную коллегию следователи в дальнейшем проследили нить к предполагаемой коррупции в других высших судах по всему СССР. Об этом экстраординарном и практически неизвестном деле пойдет речь в следующей главе.

[belkafoto.livejournal.com]

Первая искра: Дело лейтенанта Баканова и московских военных трибуналов

Как ни удивительно, дорожка, которая в конце концов привела к самым высокопоставленным юристам страны, по-видимому, пошла от тайных махинаций сотрудника среднего звена в сравнительно небольшом московском военном суде. Первый намек на грядущий скандал можно отыскать в письме секретарю ЦК А. А. Кузнецову от его заместителей, уведомлявших начальника 14 февраля 1947 г., что в ноябре 1946 г. начато уголовное следствие по сообщениям о взяточничестве в судебно-прокурорских органах советских вооруженных сил8. Отношение партии к этому делу заложило мину, которая в итоге взорвалась обвинениями в адрес Военной коллегии Верховного суда СССР.

Важный орган ЦК – Управление кадров – играл в деле ключевую роль, пристально наблюдая за ходом следствия и задавая его рамки. Это управление во главе с Кузнецовым было причастно к скандалу с самого начала. Оно ведало назначениями на должности во всем государственном и хозяйственном аппарате, а также следило за политической надежностью и моральным обликом руководящих работников партии. Одна из его функций состояла в сборе компрометирующего материала на партийное руководство9.

Управление кадров ЦК инициировало расследование в военных судах, получив обличительное послание с провокационным заявлением, будто в ряде московских военных трибуналов широко распространено взяточничество. (В материалах дела не говорится, был ли донос подписан, и нет сведений о его авторе.)10 Как гласила справка Управления кадров, следователи Главной военной прокуратуры Вооруженных сил обнаружили «доказательства», что работники некоторых военных судебных органов получали – или передавали в качестве посредников – взятки от попавших под суд людей (военная прокуратура отчитывалась перед генеральным прокурором СССР)11. Почти все случаи взяточничества затрагивали военные суды Москвы – как трибуналы основного звена, так и суды промежуточного звена, где можно было обжаловать вынесенный приговор. (Следует отметить, что юристы считали качество правосудия в военных трибуналах более высоким, чем в обычных судах. Поэтому сообщения о коррупции в военных судах казались особенно шокирующими.) В справке описаны уже знакомые мотивы, методы и возможности. Просители, ожидавшие результата обжалования, платили деньгами или ценными вещами судебным работникам, чтобы добиться благоприятного решения.

Основным персонажем этой первой главы скандала являлся сотрудник среднего звена, старший лейтенант юстиции А. Г. Баканов, 28-летний старший секретарь военного трибунала Московского военного округа. В этой должности он служил с января 1946 г. (с июля 1941 г. до января 1946 г. был старшим секретарем военного трибунала Московского гарнизона – нижестоящего суда). До своего ареста 3 декабря 1946 г. Баканов якобы, пользуясь служебным положением в названных трибуналах, вымогал десятки взяток.

[belkafoto.livejournal.com]

В феврале 1947 г. следователи сообщили Управлению кадров ЦК, что Баканов брал взятки более чем в сорока случаях за предыдущие три года начиная с середины войны. Он будто бы с октября 1943 г. прикарманил около 150 тыс. руб. и потратил большую часть неправедно нажитых денег на попойки и подарки артисткам знаменитого цыганского театра «Ромэн». Когда просители приходили в суд, он предлагал им за незаконную плату «оказать “содействие” в ускорении рассмотрения поданных ими жалоб, пересмотре судебных дел и освобождении из-под стражи арестованных и осужденных лиц»12. Извлекая выгоду из доступа к членам трибунала Московского военного округа (вышестоящего суда), он обещал родным осужденных отмену или смягчение приговоров, вынесенных трибуналами первой инстанции13. Своими бесчестными действиями Баканов, по словам Управления кадров ЦК, «подрывал авторитет и достоинство советских судебных органов».

Для работников военных судов снисходительность к серьезным политическим преступникам была чудовищным грехом, и особенно гнусным – снисходительность за деньги. Баканов якобы принял 1 300 руб. от одной женщины за помощь в деле ее сестры, осужденной в1942 г. за антисоветскую агитацию, контрреволюционное преступление по статье 58-10. Другой человек дал Баканову в 1945 г. 3 тыс. руб. и водку с целью добиться отмены приговора сыну за дезертирство. В начале 1946 г. некто Арапова вручила Баканову 2 400 руб., дабы тот помог ее брату, осужденному военным трибуналом. (Баканов ей сказал, что «освобождение брата будет связано с некоторыми расходами».) Еще в одном случае он взял 5 600 руб., пообещав отцам двух осужденных устроить кассацию приговоров сыновьям. (Неясно, за что последних судили, да и в любом случае Баканов, кажется, не сдержал обещания, но, по советским законам, взятка считалась преступлением независимо от того, принесла ли она желаемый результат.) В обвинительном акте перечислено много похожих эпизодов, когда жены, мужья, родители и дети людей, осужденных военными трибуналами, обращались к Баканову, лично или через посредников, и платили ему за содействие14.

Во время предварительного следствия военной прокуратуры Баканов сознался во множестве случаев получения им денег и других подарков от родственников осужденных в обмен на незаконное смягчение приговоров или снятие обвинений. И хотя по имеющимся материалам точно выяснить все невозможно, кажется вполне вероятным, что некоторые обвинения против Баканова соответствовали действительности.

В выявленных случаях, заключали следователи, взятки предлагались при посредстве подходящих судебных работников или адвокатов. Чрезвычайно необычно для того времени, что почти все предполагаемые взятки связаны с делами, касающимися политических преступлений, например контрреволюции или пособничества врагу. Как говорилось выше, согласие принять взятку в случае политического преступления, по всей видимости, представляло собой в тот период крайнюю редкость. Потрясенные следователи пришли к выводу, что незаконную плату десятки раз брали ряд других работников московских военных судов, в особенности военного трибунала и военной прокуратуры Московского гарнизона (на низовом уровне) и, на промежуточном уровне, военного трибунала Московского военного округа15. Главное, по мнению прокурорских следователей, что взяточничество в органах военной юстиции имело место не только в низовом московском военном трибунале, но и в суде промежуточного звена, который рассматривал обжалование решений по его делам.

[belkafoto.livejournal.com]

Военные трибуналы

Что же представляли собой военные трибуналы, чьи кадры теперь попали под подозрение, и какую играли роль? Формальноповерхностным разбирательством дел «врагов народа» и других политических преступников занимались созданные в 1937 г. «двойки» и «тройки» НКВД. Когда в ноябре 1938 г. их упразднили, военные трибуналы взяли на себя обязанность рассмотрения большинства контрреволюционных дел – о государственной измене, шпионаже, терроризме, взрывах, поджогах и прочих формах саботажа16. (Наряду с этими, особо важными, они также рассматривали многие рядовые дела неполитического характера.) Во время войны в военных трибуналах слушались дела о преступлениях, связанных с военным положением, например о распространении ложных слухов, сеянии паники среди населения, самовольном уходе («дезертирстве») с предприятий военного назначения. Московский военный трибунал, возглавляемый А. В. Васневым, был создан в октябре 1941 г. и особенно активно работал в первые месяцы войны17. Военные базы и гарнизоны имели собственные трибуналы, формировались они также во фронтовых частях. Почти все обычные суды в стране подверглись тогда реорганизации в военные трибуналы.

Военные трибуналы судили тысячи обвиняемых в измене и других контрреволюционных преступлениях, в том числе с начала 1942 г. – в сотрудничестве с нацистами18. (Под трибунал также попадали многие, обвинявшиеся не в военных преступлениях: воры, спекулянты, хулиганы.) В 1942 г. перед военными трибуналами предстали свыше 16 тыс. советских граждан – «изменников родины». Первый крупный публичный процесс, устроенный военным трибуналом, прошел в северокавказском городе Краснодаре в июле 1943 г.19 Закончился он публичным повешением восьми коллаборационистов на глазах у тридцатитысячной толпы и получил широчайшее освещение в средствах массовой информации (почти все другие трибуналы проводились секретно). Трибуналы продолжали действовать еще несколько лет после войны. В 1945-1953 гг. десятки тысяч советских граждан ежегодно арестовывались по обвинению в измене родине или пособничестве нацистам20. Тысячи осуждались военными трибуналами на смерть вплоть до отмены смертной казни в мае 1947 г.21 Другие получали приговоры к лишению свободы, обычно на сроки от 7 до 25 лет. Многие осужденные обжаловали свои приговоры в вышестоящие военные суды; заявления о незаконных сделках в связи с такими жалобами как раз и вызвали описываемый скандал.

Военная коллегия Верховного суда СССР надзирала за широкой сетью военных трибуналов, которые занимались преследованием – и привлечением к ответственности – сотен тысяч советских граждан, обвинявшихся в контрреволюционных преступлениях (включая сотрудничество с нацистами во время войны) по статье 58 уголовного кодекса. В качестве высшей судебной инстанции для осужденных военными трибуналами Военная коллегия принимала окончательные решения относительно приговоров, вынесенных низовыми трибуналами по делам о пособничестве врагу и других изменнических действиях. Структурно она являлась одной из пяти коллегий Верховного суда СССР, каждая из которых рассматривала дела определенных типов. (В сталинский период сам Верховный суд СССР функционировал не как конституционный суд – эту обязанность он утратил в 1929 г., – а как высший судебный орган страны22.)

За многие виды деятельности23, от активной поддержки нацистов до выполнения черной работы, например стряпни и уборки, для немецких военных на оккупированной территории (зачастую под страхом смерти) и весьма туманно обозначаемых «изменнических намерений» и «враждебного отношения» к советской власти, судили как за контрреволюционные преступления по статье 5824. Правовая ситуация в СССР весьма отличалась от послевоенной атмосферы в Европе (особенно во Франции и Бельгии), где суды снимали или сильно смягчали обвинения, сочтя определенные коллаборационистские поступки «закономерными, хотя и нежелательными, попытками выжить». Затем последовали массовые амнистии25. В Советском Союзе суды в основном придерживались принципа сурового возмездия даже пассивным наблюдателям или тем, для кого неповиновение приказам нацистов означало казнь от рук оккупантов.

[belkafoto.livejournal.com]

Оговоры и Военная коллегия

Само по себе дело о взяточничестве лейтенанта Баканова было необычным, но не совсем уж немыслимым. Конечно, заявления, будто работники военного суда берут взятки, не назовешь типичными, но поначалу эти заявления ограничивались несколькими судами нижнего и среднего звена в Москве. Главное тут, однако, что Сталин, видимо, воспользовался делом Баканова как предлогом, чтобы обвинить в коррупции Военную коллегию Верховного суда.

Одно распоряжение ЦК в феврале 1947 г. свидетельствует, что на прокуратуру оказывался нажим, дабы она не останавливалась на деле Баканова, а пошла гораздо дальше и, не щадя усилий, разоблачала взяточников в столичных военно-судебных учреждениях. Распоряжение предписывало главному военному прокурору вооруженных сил Н. П. Афанасьеву «взять под личное наблюдение следствие по делам о взятках по г. Москве в военных судебно-прокурорских органах, обеспечив его своевременное проведение»26.

Будучи в тюрьме, Баканов дал показания на десятки людей из московских военно-судебных учреждений, благодаря чему его дело вылилось в большой скандал. Он потянул за собой множество работников органов военной юстиции разного уровня, якобы получавших взятки (не считая двадцати с лишним лиц, которые, согласно его показаниям, давали ему взятки). В целом Баканов сдал более трех десятков человек, с которыми работал, в том числе многих военных судей, бравших, по его словам, деньги за отмену или смягчение приговоров. В результате были арестованы трое судей военного трибунала Московского военного округа, четверо судей и трое секретарей военного трибунала Московского гарнизона (а также двое бывших членов этого трибунала), секретарь председателя Московского городского суда, военный следователь и адъютант, работавшие в Главной военной прокуратуре СССР27. В конечном счете прокуратура предъявила обвинения во взяточничестве 61 чел., почти всем по оговору одного человека – лейтенанта юстиции А. Г. Баканова28.

Бакановские махинации могли бы остаться единичным, хоть и тревожным примером коррупции на нижних уровнях системы военной юстиции в Москве. Однако, судя по ходу следствия, это дело привлекло внимание самого Сталина. Управление кадров ЦК под началом Кузнецова следило за делом с исключительной тщательностью и, возможно, способствовало его развитию. Самое главное: управление заявило, что Баканов дал следователям показания, будто некоторые работники высшего судебного органа страны по делам, касающимся военных преступлений, – Военной коллегии Верховного суда СССР -берут взятки. В подтверждение следователи ссылались на то, что после рассмотрения жалоб судьи Военной коллегии в ряде случаев смягчали и даже отменяли приговоры, вынесенные нижестоящими военными судами.

[belkafoto.livejournal.com]

«Клеветать не буду»: Своеобразный процесс Баканова

По словам следователей, Баканов говорил просителям, что у него есть связи с влиятельными лицами в самой Военной коллегии Верховного суда. Дескать, люди, готовые дать взятку, могут ожидать положительных результатов, потому что он передаст их дела некоторым «полезным» членам коллегии. На допросах Баканов назвал по меньшей мере двух ее работников – секретаря Кевеш и инспектора Бородавкина. Доносы Баканова на персонал Военной коллегии помогли раздуть большой скандал, который бушевал в ряде высших советских судов несколько лет.

В середине лета 1947 г., 17-24 июля, в Москве прошел один из самых необычных процессов о взяточничестве в истории Советского Союза. Это был закрытый процесс двадцати пяти человек, якобы причастных к аферам Баканова. Поскольку их дела считались исключительно важными, их рассматривала специальная сессия Военной коллегии Верховного суда. Поэтому перед тройкой ее судей стояла чрезвычайно неудобная (можно сказать, типично сталинская) задача – вести процесс, на котором рассматривались показания, касавшиеся в том числе собственных сотрудников коллегии.

В завершение процесса судьи признали А. Г. Баканова виновным в получении или передаче в качестве посредника взяток в общей сложности на сумму около 100 тыс. руб. Поскольку многие из этих взяток давались в связи с делами о контрреволюционных преступлениях, Баканов был осужден по статье 58-7 за использование государственного учреждения для подрывной деятельности («вредительство») и по статье 16 за «общественно опасное преступление»29. Военная коллегия приговорила его к максимальной мере наказания – 25 годам лагерей. Баканову чрезвычайно повезло: Сталин отменил смертную казнь всего два месяца назад30. Девятнадцать других подсудимых суд признал виновными в даче взяток или посредничестве при таковой, вынеся им приговоры к лишению свободы на сроки от 2 до 5 лет.

Несмотря на предсказуемый исход, это дело, тем не менее, имело много ярких особенностей. Один из достойных внимания его аспектов заключается в том, что многие первоначальные обвинения оказались сняты, прежде чем оно попало в суд. Еще во время предварительного следствия прокуратура выпустила на свободу 34 обвиняемых. Снятие стольких обвинений весьма нетипично для советской правовой прак-тики31. И хотя военная прокуратура сначала арестовала за получение взяток больше дюжины людей, судьи признали, что действительно брал взятки только один человек – Баканов32. Нескольких судей местных военных трибуналов, на которых показал Баканов, освободили. Кроме того, пятерых из 25 чел., все же представших перед судом, председательствующий судья Ф. Ф. Каравайков оправдал за недостатком доказательств (тоже редкий случай в советской судебной практике). В конце концов суд осудил всего 20 из 61 первоначального обвиняемого.

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на предсказуемый исход, это дело, тем не менее, имело много ярких особенностей. Один из достойных внимания его аспектов заключается в том, что многие первоначальные обвинения оказались сняты, прежде чем оно попало в суд. Еще во время предварительного следствия прокуратура выпустила на свободу 34 обвиняемых. Снятие стольких обвинений весьма нетипично для советской правовой прак-тики31. И хотя военная прокуратура сначала арестовала за получение взяток больше дюжины людей, судьи признали, что действительно брал взятки только один человек – Баканов32. Нескольких судей местных военных трибуналов, на которых показал Баканов, освободили. Кроме того, пятерых из 25 чел., все же представших перед судом, председательствующий судья Ф. Ф. Каравайков оправдал за недостатком доказательств (тоже редкий случай в советской судебной практике). В конце концов суд осудил всего 20 из 61 первоначального обвиняемого.

Почему же стольких людей отпустили или оправдали? Ответить на этот вопрос помогают два примечательных письма, хранящихся в государственных архивах. 18 августа 1947 г., через три недели после завершения процесса Баканова, Ульрих горько пожаловался на ведение следствия прокуратурой. В письме, направленном «совершенно секретно» и «лично» председателю Верховного суда СССР И. Т. Голякову, он порицал методы, применявшиеся военной прокуратурой в деле Баканова33. Ульрих предупреждал Голякова, что под экстраординарным давлением прокурорских следователей главный обвиняемый Баканов оклеветал по меньшей мере сорок невиновных. Процесс, по словам Ульриха, показал, что следователи вынудили Баканова придумывать истории, изображавшие работников суда и прокуратуры взяточниками. В попытке смягчить собственную участь он дал ложные показания на десятки коллег и даже шапочных знакомых, никто из которых не имел никакого отношения к его махинациям34.

Заявление Ульриха о прокурорских злоупотреблениях тем более поразительно, поскольку он понимал, что военная прокуратура подчиняется Прокуратуре СССР; он не говорил открыто, но явно намекал, что военная прокуратура не могла предпринять подобные действия без санкции генерального прокурора СССР. Впрочем, кажется очевидным, что Ульрих считал для себя безопасным писать о неправильной работе прокуратуры. Вероятно, он полагал, что заслужил некоторую неприкосновенность, после того как выступал неизменно надежным главным судьей на политических процессах 1930-х гг. Есть, конечно, немалая доля иронии в том, что именно Ульрих, много лет с легкой душой приговаривавший тысячи невинных людей к смерти по сфабрикованным обвинениям в измене и шпионаже, сетовал на «несправедливую» тактику следователей, которые принуждали подследственного к нужным показаниям.

Второе гневное письмо, написанное в августе 1947 г. председательствовавшим на процессе Баканова судьей Военной коллегии Ф. Ф. Каравайковым, добавляет несколько ошеломляющих деталей. Каравайков винил следователей прокуратуры в том, что они во многих отношениях скомпрометировали дело. Он дерзнул заявить, что следователи, еще не приступив к следствию, уже решили «найти» крупное дело о взяточничестве в московских судах: «Изучение материалов дела Баканова и др. показывает, что предварительное следствие шло по линии раскрытия группового крупного дела о систематическом взяточничестве в судебных органах гор. Москвы [курсив мой. – Дж. А.]». По словам Каравайкова, следователи заставили Баканова оговорить десятки невинных людей, занимавших те или иные должности в московских военных судах, в том числе

нескольких сотрудников Военной коллегии, где работал сам Каравайков. По сути, он утверждал, что Прокуратура СССР использовала редкие отдельные случаи мелкого взяточничества, дабы состряпать огромный искусственный скандал.

[belkafoto.livejournal.com]

Далее в своем письме Каравайков описал методы следствия. На процессе Баканов говорил Каравайкову и суду, что следователи требовали от него лгать на допросах: «Они ставили так вопросы: “Раз ты, Баканов, по этому делу получил 10 000 рублей и добился освобождения Макарычева из-под стражи, ты не мог это сделать один. Кто твои соучастники? Признавайся, называй людей, тебе легче будет”. Я называл людей». Когда Баканов начал оговаривать сослуживцев, следствие «не только не пресекало недопустимого поведения Баканова, сводившегося к тому, что он огульно стал “изобличать” во взяточничестве чуть ли не всех известных ему судебных работников, но лица, проводившие следствие, отдельными своими действиями даже подталкивали Баканова к такому поведению»35. Однажды ему дали свидание с женой и право переписки только после того, как он согласился ложно обвинить члена военного трибунала Московского гарнизона36. Каравайков привел ряд запротоколированных моментов, когда Баканов заявлял суду, что следователи заставляли его показывать на людей, в чьей невиновности он был уверен.

Кроме того, имеющиеся материалы показывают, что следователи особенно старались выжать из Баканова показания об участии в крупных схемах взяточничества «организованной группы» работников Военной коллегии Верховного суда37. На своем закрытом процессе Баканов признался, что ложно обвинил секретаря Военной коллегии Кевеш, которую едва знал: «Я оговорил Кевеш. Оговорил ее потому, что следователь все время добивался от меня показаний, с кем из работников Военной коллегии я был связан по своей преступной деятельности». Во время процесса Баканов рассказал судьям, что пытался отказаться от своей лжи. Но следователи обещали ему, что если он будет придерживаться прежних (ложных) показаний, то его в награду переведут из одиночки, где он томился уже восемь месяцев. Сама Кевеш на суде поведала, что от нее требовали признаний в не имевших места незаконных сделках с Бакановым. Ее постоянно спрашивали, кому из работников Военной коллегии она передавала взятки. Но она стояла на своем: «Денег я от Баканова не получала и клеветать на работников Военной коллегии не буду».

[belkafoto.livejournal.com]

* * *

Ряд основных черт следствия по делу Баканова и военных судов предвещал грядущие расследования коррупции в верховных судах (о которых пойдет речь в главе 8). В свете имеющихся свидетельств можно сделать вывод, что следователи, несомненно по указаниям партийного руководства, еще до начала следствия решили, какого рода преступления должны обнаружить и кто должен быть в них замешан. Материалы дела представлялись в Управление кадров ЦК, которое принимало по ним свои меры. Партийные руководители, видимо, работали по определенному сценарию, который задал рамки расследованию махинаций Баканова в военных судах. Как показывает экстраординарное письмо судьи Каравайкова, следователи прокуратуры хотели найти «групповое крупное дело». И хотя в поле зрения следствия попало много работников судов низового звена, прокуратуру главным образом интересовали сотрудники – особенно судьи – Военной коллегии Верховного суда СССР.

Дело Баканова – первый признак того, что партийная верхушка сталинской автократии вознамерилась использовать обвинения во взяточничестве для очернения, а в некоторых случаях и преследования судей и других работников Военной коллегии. Разумеется, следователи охотно прибегали к принудительным методам получения показаний, в том числе сомнительных. Подсудимые говорили судьям, что на них оказывали физическое и психологическое воздействие, выжимая признания и оговоры. Судья Каравайков в своем обличительном письме определенно поддерживает эти заявления.

[belkafoto.livejournal.com]

«Либерализм» в военных судах

Остается ответить на вопрос, почему отдельные случаи в московских военных судах спровоцировали крупнейший скандал по поводу взяточничества в период позднего сталинизма. Начать можно с указания, что случаи эти вскрылись в первой половине 1947 г., в определенной политической и правовой обстановке, которая способствовала молниеносной реакции партийного руководства. Следователи прокуратуры и Управление кадров ЦК утверждали, что работники военных судов получали взятки за смягчение наказаний за особые типы преступлений, преследование которых являлось для режима важным политическим приоритетом. Ответ партии отчасти можно истолковать как попытку запугать судей ключевых судов, дабы те интенсивнее преследовали обвиняемых в преступлениях, которые партия в послевоенные годы считала необходимым карать наиболее сурово.

В 1947-1948 гг. Управление кадров ЦК заявляло, что Военная коллегия недостаточно беспощадна к политическим и военным преступникам. Секретариат ЦК, в частности, резко критиковал Военную коллегию за явную снисходительность к людям, судимым за контрреволюционные преступления по статье 58. Партийные руководители говорили, что судьи Военной коллегии часто безосновательно смягчали приговоры именно по этой статье38. Управление кадров выражало возмущение несерьезным отношением к военным преступлениям со стороны военно-судебной системы. В такой обстановке судебным работникам, обвиняемым в изменении за взятку или под иного рода влиянием приговоров по любому делу по статье 58, грозило столкнуться со всей строгостью закона39.

Пока шли боевые действия, военные трибуналы активно применяли смертную казнь за сотрудничество с врагом и измену. Однако после войны судьи Военной коллегии смягчали многие суровые приговоры (в том числе смертные), сочтя, что они незаслуженно вынесены местными военными трибуналами, которые плохо понимают закон40. Военная коллегия полагала своей обязанностью исправлять грубые ошибки чрезмерно рьяных местных трибуналов, уменьшая (или отменяя) наложенные ими излишне тяжкие наказания, как показали историки Сергей Кудряшов и Ванесса Вуазен. Она жаловалась, что местные трибуналы, укомплектованные неопытными юристами, осуждают людей без достаточных доказательств, неправильно назначают наказания или применяют не те законы41. Иногда она вообще снимала обвинения, если отсутствовали существенные, проверяемые доказательства правонарушений42.

Правда, едва боевые действия закончились, такую снисходительность среди судей заклеймили как опасную «политическую ошибку», демонстрирующую недопустимую утрату бдительности. Мол, военные трибуналы – и надзирающая за ними Военная коллегия -ослабляют ответственность за контрреволюционную деятельность и «измену родине», вынося неоправданно мягкие приговоры. Как раз в то время, когда многие государства Западной Европы разрабатывали законы об амнистии осужденных коллаборационистов, в Советском Союзе происходило обратное и требования карать вражеских пособников только усиливались43. После отмены смертной казни в мае 1947 г. партийные руководители сетовали, что многие судьи в трибуналах размякли, частенько не дают злейшим преступникам максимально допустимого 25-летнего срока, налагая в тысячах случаев гораздо более легкие наказания: к примеру, уже в третьем квартале 1947 г. местные трибуналы «неправильно, с явным смягчением меры» вынесли приговоры более чем 2 тыс. солдат, осужденных за «измену родине» (74 % всех осужденных)44. Управление кадров ЦК твердило, что Военная коллегия не должна допускать столь мягких наказаний45. Партийные работники информировали Сталина о количестве «неправильно» смягченных самой коллегией приговоров. В одном докладе 1948 г., направленном Сталину, указывалось на «серьезные извращения судебной линии», заключавшиеся в том, что Военная коллегия в 1947 г. незаслуженно смягчила приговоры тысячам людей, осужденных за политические преступления, в том числе «измену родине» и «антисоветскую агитацию»46.

[belkafoto.livejournal.com]

Военная коллегия под прицелом

Архивные документы свидетельствуют, что следователи прокуратуры стали виться вокруг Военной коллегии в конце 1947 – начале 1948 г., стараясь разоблачить кадры, замешанные в коррупционных махинациях49. Управление кадров ЦК тесно сотрудничало с прокуратурой в преследовании служащих Военной коллегии, подозреваемых во взяточничестве, во многих случаях – по оговору Баканова.

Одним из работников Военной коллегии, в полной мере испытавших на себе кампанию по устрашению и наказанию этого учреждения, стал старший инспектор полковник Л. Н. Кудрявцев. Его арестовали 21 июня 1948 г. по обвинению во множестве эпизодов взяточничества (получив на него показания в ходе следствия по другому аналогичному делу) и до суда продержали в тюрьме более двух лет. Кудрявцев ни в чем не сознался. По словам следователей, он почти пять лет, злоупотребляя служебным положением, договаривался с судьями, чтобы те за деньги отменяли или смягчали приговоры. В самых вопиющих случаях, утверждали следователи, Кудрявцев получал взятки за влияние на пересмотр приговоров людям, повинным в военных и политических преступлениях. Например, он якобы взял взятку у отца женщины, осужденной в 1944 г. за «дезертирство» с военного завода и получившей 8 лет тюрьмы50. В конце концов Кудрявцева судили за нарушение статьи 193-17б УК о злоупотреблении властью начальствующего лица в армии при особо отягчающих обстоятельствах51. До отмены смертной казни в мае 1947 г. осужденные по этой статье подлежали расстрелу; Кудрявцева приговорили к 25 годам лагерей52.

Архивные материалы, впрочем, дают понять, что коррумпированные юрисконсульты, канцелярский персонал и адвокаты следователей не особенно интересовали (хотя они и предпринимали некоторые попытки выявлять таковых и заводить на них дела). ЦК и прокуратура с самым горячим энтузиазмом охотились на отдельных судей. Сначала в поле зрения следствия попал судья Военной коллегии Ф. Ф. Каравайков, председательствовавший на процессе Баканова в июле 1947 г. Это он осмелился пожаловаться на следователей, которые, по его мнению, применяли незаконные методы, чтобы состряпать крупный скандал в московских военных судах. Теперь Управление кадров ЦК заявило, что сам Каравайков неправильно разбирал дела об измене родине. «Политические ошибки» Каравайкова оно трактовало как один из плодов противозаконного влияния на судей в Военной коллегии. В июле 1948 г. ЦК «пришлось» вмешаться в дело офицера Копелева, осужденного местным военным трибуналом за «антисоветскую агитацию» и приговоренного всего лишь к 3 годам заключения. В свете прежних «троцкистских» симпатий и другой «антисоветской деятельности» Копелева трибунал повысил меру наказания до 10 лет. Затем, пересмотрев приговор, тройка судей Военной коллегии под председательством Каравайкова «необоснованно» сократила Копелеву срок с 10 до 6 лет53. После этого инцидента, 24 апреля 1948 г., Секретариат ЦК санкционировал удаление Каравайкова из Военной коллегии и исключение из партии, передав его дело в Политбюро54. Политбюро рассмотрело дело на заседании 3 мая 1948 г.55

Летом 1948 г. атака на работавших в Военной коллегии судей продолжилась. В июле Управление кадров ЦК рекомендовало вывести из состава коллегии как минимум еще четырех судей, якобы слишком мягких с изменниками56. К примеру, судья А. А. Добровольский в течение 1947 г. и в первые три месяца 1948 г. «систематически допускал необоснованное снижение наказания изменникам Родины». Намекая, будто на мнение Добровольского повлияли деньги, управление сообщало, что он отменил десять решений по делам изменников, уменьшив последним сроки. Тринадцать приговоров отменил также судья Сюльдин, а Машков утвердил двадцать два откровенно снисходительных приговора, вынесенных трибуналами57. Всячески давалось понять, что мотивы членов Военной коллегии обусловливались взятками или другими «подарками», полученными от просителей за такие легкие наказания. (Никаких доказательств реального взяточничества в доступных документах нет.)

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1948 г. атака на работавших в Военной коллегии судей продолжилась. В июле Управление кадров ЦК рекомендовало вывести из состава коллегии как минимум еще четырех судей, якобы слишком мягких с изменниками56. К примеру, судья А. А. Добровольский в течение 1947 г. и в первые три месяца 1948 г. «систематически допускал необоснованное снижение наказания изменникам Родины». Намекая, будто на мнение Добровольского повлияли деньги, управление сообщало, что он отменил десять решений по делам изменников, уменьшив последним сроки. Тринадцать приговоров отменил также судья Сюльдин, а Машков утвердил двадцать два откровенно снисходительных приговора, вынесенных трибуналами57. Всячески давалось понять, что мотивы членов Военной коллегии обусловливались взятками или другими «подарками», полученными от просителей за такие легкие наказания. (Никаких доказательств реального взяточничества в доступных документах нет.)

Примечательно, что Управление кадров ЦК выдвинуло обвинения во взяточничестве против Ионы Тимофеевича Никитченко, всемирно известного судьи Военной коллегии, заместителя председателя Верховного суда СССР. С октября 1945 г. по октябрь 1946 г. он был ведущим советским судьей на процессах главных военных преступников в Международном военном трибунале в Нюрнберге58. Международная известность не уберегла его от обвинений в должностной коррупции и моральном разложении дома. Статус Никитченко служит практически неопровержимым доказательством, что попытки очернить его могли совершаться только с одобрения Сталина. Возможно, сыграла свою роль досада генсека на «мягкость» нюрнбергских вердиктов, позволивших ряду немецких подсудимых вместо смертной казни отделаться пожизненным или длительным заключением. Вообще недовольство нюрнбергскими вердиктами, вероятно, укрепило Сталина в решении добиваться от советских судов суровой кары всем подсудимым, которые так или иначе, хотя бы в самой малой степени, участвовали в варварских действиях нацистов против СССР, – и, следовательно, подогревало его нетерпимость к мягкотелости, якобы проявляемой Военной коллегией при пересмотре приговоров.

Материалы дел и судебные протоколы показывают, что по меньшей мере двое свидетелей, обвинивших Никитченко во взяточничестве, поступили так под давлением следователей Прокуратуры СССР, когда содержались в тюрьме. Их показания против Никитченко сомнительны59. Третий человек, которого заставляли оговорить Никитченко, – обвиняемый-взяточник Л. Н. Кудрявцев, работавший старшим инспектором Военной коллегии (см. выше). В письме 1950 г. генеральному прокурору Сафонову Кудрявцев жаловался, что следователи требовали от него свидетельствовать против Никитченко. Он отказался, так как, по его словам, был уверен в невиновности последнего60.

[belkafoto.livejournal.com]

«Открыть ворота Ульриху»

Даже когда ряд работников Военной коллегии весной-летом 1948 г. попали под следствие, были сняты с должностей, а в некоторых случаях и арестованы, глава коллегии В. В. Ульрих сумел удержаться на посту, который занимал больше двадцати лет. Он родился 1 июля 1889 г. в Риге, в 1910 г. примкнул к большевикам, в 1918 г. начал работать в ЧК (политической полиции). Председателем Военной коллегии стал в 1926 г. Помимо председательства на всех крупных политических процессах 1930-х гг. он возглавлял секретное расследование убийства первого секретаря Ленинградской партийной организации С. М. Кирова в 1934 г. Почти все время сталинского правления Ульрих бесспорно являлся самым знаменитым судьей Советского Союза (соперничали с ним в этом судья Нюрнбергского трибунала Никитченко и председатель Верховного суда Голяков).

Однако в 1947-1948 гг., когда следственное дело в отношении Военной коллегии росло, как снежный ком, фортуна от Ульриха резко отвернулась. Летом 1948 г. Управление кадров ЦК (наверняка с одобрения Сталина) начало критиковать его за серьезные «ошибки». Начальник управления Кузнецов сообщил Маленкову компрометирующие сведения об Ульрихе, заявляя, что тот переступил очень опасную черту: необоснованно вмешивается в политические дела76. Согласно докладу Кузнецова, жена Ульриха А. Д. Кассель сама брала взятки и затем пыталась повлиять на мужа при рассмотрении Военной коллегией нескольких дел, включая, что самое непростительное, два дела лиц, обвиняемых в контрреволюционных преступлениях. В начале 1947 г. мать человека, осужденного за хищение государственного имущества по указу от 7 августа 1932 г. (что квалифицировалось как «контрреволюционное» преступление), обратилась к супруге Ульриха с просьбой помочь в деле сына, используя семейные отношения с Ульрихом77. Затем она же позвонила еще одному члену Военной коллегии, пытаясь заручиться его поддержкой. По словам начальника Управления кадров, Ульрих вмешался в дело, подал от имени осужденного протест и вел заседание коллегии, которое смягчило последнему приговор всего до трех лет условно.

Помимо обвинений в серьезных нарушениях профессиональных и политических правил, Ульриха дискредитировали в личном плане. В докладе говорилось, что он алкоголик, и у него имеется политически и морально сомнительная любовница-немка. Эта женщина, некая Литкенс «без определенных занятий», является «морально опустившимся человеком, алкоголиком и морфинисткой» с подозрительным политическим прошлым: «Ее бывший муж Шепелев А. В. – офицер царской армии, был связан с Троцким и [А. П.] Розенгольцем [некоторое время политически близким к Троцкому. – Дж. А".], встречался с Троцким в Стамбуле в 1929 г. после высылки его из СССР»78. Любовница Ульриха «оказывает на него большое влияние и пользуется его исключительным доверием». Ульрих незаконно выдал ей постоянный пропуск в здание Военной коллегии. Она действительно присутствовала там на процессах, в том числе на процессе «осужденного террориста». Кроме того, согласно докладу, Литкенс встречалась с родственниками обвиняемых-контрреволюционеров, чьи дела поступали в Военную коллегию, и за деньги давала им повидаться с Ульрихом. Доклад намекал, что Ульрих знал о взятке, которую дала его любовнице жена человека, осужденного за «контрреволюционную деятельность» и приговоренного к 10 годам заключения. (К тому времени, когда Управление кадров ЦК писало этот доклад, Литкенс уже арестовали и предъявили ей обвинение79.) Утверждения, что и жена, и любовница торгуют его служебным положением в связи с делами о политических преступлениях, несомненно, представляли для Ульриха особую опасность. В 1937-1938 гг. подобные обвинения в неправильном подходе к делам контрреволюционеров стоили бы ему жизни.

Ульрих, по-видимому, почувствовал угрозу своему положению во время расс

[belkafoto.livejournal.com]

Ульрих, по-видимому, почувствовал угрозу своему положению во время расследования действий его сотрудников по Военной коллегии весной 1948 г. В мае он в попытках спасти собственную шкуру принялся ябедничать на других. Сталинская бюрократия порой неумолимо требовала от своих представителей «стучать» на коллег, выгораживая себя. (Пример этого феномена – дело министра государственной безопасности В. С. Абакумова, на которого донес один из подчиненных М. Д. Рюмин в 1951 г., когда сам попал под подозрение80.) Ульрих – подобно столь многим партийным работникам – стал сдавать сослуживцев. 24 мая он послал донос в Управление кадров ЦК. Ощущая давление сверху, Ульрих написал, что судья Военной коллегии А. А. Добровольский утаил компрометирующие сведения о своих родных. В частности, отец Добровольского год просидел в тюрьме по обвинению в преступлении по статье 58, которое ему потом переквалифицировали на халатность. Сестра Добровольского замужем за человеком, осужденным в начале 1945 г. за контрреволюционное преступление по статье 58 и получившим 5 лет заключения; отец этого человека расстрелян в 1937 г.81 Как обычно в сталинской системе, в то самое время, когда Ульрих пытался защититься, изобличая коллег, коллегам предъявляли требование оговорить его.

24 августа 1948 г. Ульриха сняли с поста председателя Военной коллегии. Тогда же ЦК отстранил от должности ряд судей коллегии, в том числе Добровольского, В. С. Маслова, А. М. Орлова и Г. И. Юргенева. В постановлении ЦК о снятии Ульриха перечислялись «политические ошибки», допущенные Военной коллегией при рассмотрении жалоб по делам о «государственных преступлениях». Там повторялись прежние обвинения, что под руководством Ульриха Военная коллегия необоснованно смягчала наказания осужденным за особо тяжкие преступления, включая контрреволюцию и измену родине. В последней неудачной попытке продемонстрировать лояльность и сохранить работу Ульрих в день снятия написал Молотову на бланке Верховного суда. Уверяя, что в «политических ошибках» Военной коллегии виноват младший персонал, он советовал послать личные дела всех консультантов, секретарей и прочих технических работников Верховного суда в Министерство госбезопасности для тщательной проверки их политической благонадежности. Стоя на краю пропасти, он с нотками отчаяния призывал партию к беспощадной борьбе с «врагами Родины»: изменниками, шпионами, взяточниками и расхитителями социалистической собственности82.

Примечательно, что в течение по меньшей мере двух лет после снятия Ульриха прокуратура не прекращала искать доказательства получения им взяток. Эти неустанные усилия выставить Ульриха взяточником видны в протоколах судебных процессов и допросов, доступных ныне в государственных архивах. Судью Верховного суда В. А. Чурсину следователи заставили сказать, что она слышала, будто Ульрих брал взятки83. Как заметил на собственном процессе член Военной коллегии полковник В. В. Буканов (о чьей судьбе шла речь выше), в мае 1950 г. от него все еще добивались признания, что Ульрих замешан во взяточничестве. Буканов показал, что его шесть с половиной месяцев держали в одиночке, принуждая свидетельствовать против Ульриха, но он отказывался, поскольку ни о каких взятках Ульриху не знал. Следователи, осведомленные о ссорах этих двоих в прошлом, пытались воспользоваться их личной враждой, дабы получить компромат – «открыть ворота Ульриху», по выражению Буканова84. Давление на Буканова даже в середине 1950 г. в очередной раз подтверждает, что прокуратура, несомненно по указанию высшего партийного руководства, не оставляла намерения «замазать» Ульриха обвинениями во взяточничестве.

Несмотря на эти голословные обвинения и непрекращающиеся попытки Прокуратуры СССР найти компрометирующий материал, Ульриха так и не арестовали. Он умер 10 мая 1951 г. и похоронен на Новодевичьем кладбище – в последнем пристанище многих светил политического и культурного небосклона советского периода.

[belkafoto.livejournal.com]

По словам Йорама Горлицкого и Олега Хлевнюка, Сталин неоднократно прибегал к особой стратегии: намечал фигуру, которую хотел опорочить или устранить, и дожидался подходящего предлога для удара. Хорошей иллюстрацией может служить дело второго секретаря ЦК КП Грузинской ССР М. И. Барамии. Пожелав искоренить предполагаемое взяточничество в руководстве республики в 1951 г., он использовал в качестве причины атаки рутинный доклад о взяточничестве в грузинской системе образования, который в другое время прошел бы мимо его внимания. Мишень Сталин уже выбрал и ждал только удобного случая. Барамию обвинили в покровительстве взяточникам и защите их от собственного народа. Так началось известное «Мингрельское дело», которое в итоге привело к отстранению всего руководства Грузии и развалу патронажной сети Берии85. Сталин в этом деле явно следовал образцу кампании против Военной коллегии.

Атака на коррупцию в военных судах демонстрирует, что 19451948 гг. стали важным переломным моментом в истории коррупции (и кампаний против нее) в Советском Союзе – этапом перехода от повального насилия, характерного для 1930-х гг., к ненасильственному обращению почти со всеми должностными лицами, обвиняемыми в преступлениях, в послесталинские годы.

Можно сказать, что именно в период послевоенного сталинизма партия и прокуратура начали оттачивать метод использования обвинений в коррупции в качестве оружия, вошедший в столь широкую политическую практику позже86. Как мы видели, в десятилетие после Октябрьской революции официальные нарративы о взяточничестве сосредоточивались на угрозе капиталистической контрреволюции. Показательные процессы руководителей-взяточников и их посредников в промышленности были призваны продемонстрировать, что недобитые буржуи и «нэпманы» в союзе с кулаками сознательно стараются развалить социалистическое хозяйство. В 1930-е гг., после ликвидации кулачества и упрочения экономического базиса социализма, органы внутренних дел связывали все формы должностных злоупотреблений с троцкистскими и бухаринскими заговорами, «вредительством» или работой на фашистов и иностранную разведку с целью предать Советский Союз враждебным силам за рубежом87. Во второй половине 1930-х гг. милиция и прокуратура, как правило, игнорировали взяточничество как самостоятельный вид преступления, относя любые нарушения и преступность на счет гнусных происков могущественных врагов советского государства. В то время нечасто предъявляемые обвинения во взяточничестве входили в состав обвинений в «антисоветской» деятельности.

Учитывая память о повальных арестах высокопоставленных судей в 1930-е гг., посыпавшиеся в 1946-1947 гг. на военно-судебных работников упреки в недостатке бдительности при определении наказаний «контрреволюционерам» и «изменникам родины» могли показаться им предзнаменованием новой вспышки насилия88. Но произошли заметные перемены: никого из судей, удаленных из Военной коллегии после войны, не обвиняли в контрреволюционной деятельности по статье 58 и не репрессировали как врагов народа. Отойдя от прежней практики (и приближаясь к обычаям хрущевского и брежневского периодов), прокуратура обвиняла их в обычных должностных преступлениях или просто вешала на них ярлык морально нестойких либо некомпетентных.

[belkafoto.livejournal.com]

8. Смерть судьи: скандал и «Дело верховных судов»
Часть I: «Дело верховных судов»

4 июня 1948 г. заместитель председателя Верховного суда СССР Андрей Петрович Солодилов застрелился в своей московской квартире. Одиннадцать месяцев спустя А. Г. Баканов, осужденный за получение не одного десятка взяток в московских военных судах, был приговорен к 25 годам лишения свободы – этот возмутительный инцидент потряс весь юридический мир Москвы. 48-летний судья Солодилов совершил самоубийство в разгар одного из крупнейших скандалов, связанных со взяточничеством, в истории Советского Союза. Следователи к моменту самоубийства уже подбирались к Солодилову1. Его похороны, по рассказам очевидцев, прошли в угрюмой атмосфере, под перешептывания о причинах раннего ухода судьи из жизни.

Ко времени смерти Солодилов являлся одной из ключевых фигур в советской судебной системе, и казалось невероятным, чтобы он мог быть втянут в скандал по поводу взяточничества. В 1937-1938 гг. он возглавлял Верховный суд РСФСР, до своего назначения в 1938 г. в Верховный суд СССР уже работал в его Военной коллегии. В качестве заместителя председателя Верховного суда СССР Солодилов осуществлял надзор за рассмотрением значительной части уголовных дел и всех гражданских. Немного занимался наукой – написал в соавторстве учебник по праву наследования2. Коллеги считали его легковозбудимым, капризным и переменчивым. Начальник -председатель Верховного суда СССР И. Т. Голяков – отзывался о Солодилове как о незаменимом юристе, но тоже отмечал его нервный, раздражительный, вспыльчивый характер. Голяков добавлял, что у Солодилова серьезные проблемы с сердцем, и упрекал его в недостатке тактичности3. Знавший Солодилова адвокат подтверждал, что тот был человеком беспокойным: во время бесед в своем кабинете вскакивал с кресла, рвал на клочки какие-то бумажки и нервно мерил шагами комнату4.

Нервничал Солодилов недаром: ему было что скрывать. На момент его самоубийства в июне 1948 г. следователи прокуратуры готовились предъявить ему обвинения по десяткам эпизодов требования взяток на протяжении более чем пяти лет. А вскоре после его смерти прокуратура доложила Сталину и высшему партийному руководству, что обвинения в коррупции против Солодилова – только вершина айсберга. По словам следователей, они обнаружили буквально сотни случаев взяточничества, в которых замешаны десятки работников и судей многих самых престижных судов страны. В середине 1949 г. генеральный прокурор Сафонов заявил, что как минимум двадцать высокопоставленных судей брали у граждан взятки за мягкие приговоры или знали, что берут их коллеги, и не сообщали об этом. Рассекреченные в последнее время архивы показывают, что скандал вылился по меньшей мере в 22 судебных процесса, общее количество подсудимых на которых превышало три сотни5.

[belkafoto.livejournal.com]

Московский городской суд: Опьяненные «легкой и счастливой жизнью»

Когда следователи весной 1948 г. обнаружили взяточничество в Военной коллегии, вспыхнул скандал, мгновенно охвативший судебные учреждения Москвы. Как свидетельствует переписка, под следствие почти одновременно попали главные судебные инстанции страны – Верховный суд РСФСР и Верховный суд СССР вместе с Московским городским судом.

Сначала прокуратура проследила цепочку взяточничества от московских военных судов к высшему судебному органу г. Москвы -Московскому городскому суду. Он был создан в 1932 г. для рассмотрения дел, поступавших из нижестоящих судов Московской области. Весной 1948 г. на нескольких работников Мосгорсуда дал показания А. Г. Баканов10. Он назвал трех человек, включая помощника председателя. Те, в свою очередь, показали на председателя Мосгорсуда A. В. Васнева11.

Если движущей силой выискивания взяточничества в военных судах служили «контрреволюционные» дела, касающиеся «измены родине», то главным основанием скандала в Мосгорсуде стали дела о «преступлениях против социалистической собственности», особенно хищениях государственного имущества и, в меньшей степени, спекуляции дефицитными товарами. Сотрудники прокуратуры утверждали, что судьи во время и после войны за подарки и деньги из-под полы выносили чересчур мягкие приговоры расхитителям госсобственности и прочим «опасным» преступникам12. В послевоенные годы сталинская кампания против расхитителей государственной собственности вызвала повышенное внимание к обжалованию и пересмотру приговоров. Особенно после указа от 4 июня 1947 г. Сталин оказывал огромное давление на суд и прокуратуру, требуя карать расхитителей по всей строгости закона. В первые послевоенные годы режим прямо упрекал суды в том, что судьи не рассматривают преследование хищений госсобственности как настоятельный государственный приоритет. Контуры и масштабы разразившегося скандала нужно понимать именно в контексте этой кампании, которая достигла апогея в 1948 г., после выхода указов от 4 июня.

8 мая 1948 г. генеральный прокурор Сафонов написал секретарю ЦК Кузнецову, что следствие обнаружило «преступную группу» взяточников среди работников Мосгорсуда13. В группу входили судьи B. В. Гуторкина, В. В. Обухов и А. А. Праушкина, обвинявшиеся в неоднократном получении взяток14. Арестованы были также двое судебных секретарей.

Мосгорсуд, по-видимому, представлял плодородную почву для незаконных сделок между судьями и просителями. К августу 1948 г. в ходе следствия по его делу под арестом оказались 49 чел.: 18 обвиняемых в даче взяток, 17 посредников, 4 адвоката и 10 бывших судебных работников, в том числе 5 судей. Судья Гуторкина, к примеру, якобы взяла деньги у нескольких лиц, осужденных за спекуляцию, согласившись пересмотреть назначенные им 5-летние сроки заключения15. Конечно, уверенным быть нельзя, но, видимо, и Обухов, и Праушкина, и Гуторкина действительно брали взятки, работая в Мосгорсуде в 1943-1948 гг., судя по судебным протоколам и вспомогательным материалам. Все они признали свою вину (на процессах, где многие подсудимые заявляли о невиновности), и, кажется, никто из них не обжаловал приговор, когда имел такую возможность, даже после смерти Сталина, несмотря на хорошее знакомство с процессом обжалования.

[belkafoto.livejournal.com]

Самая любопытная персона в деле Мосгорсуда – судья В. А. Чурсина. Ее арестовали 5 апреля 1948 г. по обвинению в получении взяток за смягчение приговоров по множеству дел16. Чурсина оказалась ключевой фигурой и катализатором распространения скандала на другие суды. Она родилась в 1909 г., в Мосгорсуде работала судьей в 1938-1946 гг. В 1946 г. была избрана членом Верховного суда СССР. Как рассказала Чурсина следователям, некоторое время после смерти Ленина в 1924 г. она являлась личным секретарем ленинской вдовы Н. К. Крупской.

По словам знавших ее людей, Чурсина была обаятельной, но, как минимум, эксцентричной особой17. Одни считали ее блестящим, прямодушным юристом, другие – ненормальной и продажной до мозга костей. После ареста в апреле 1948 г. Чурсина созналась в получении более чем 20 взяток в связи с делами, которые попадали в Мосгорсуд в первой половине 1940-х гг. Судя по ее показаниям и показаниям нескольких ее коллег, она мастерски владела искусством взятки. Как рассказала сама Чурсина следователям, работая судьей, она опутала всю Москву тщательно сплетенной сетью неформальных – и весьма выгодных – отношений. Она завоевывала доверие (и заручалась верностью) подчиненных, которых втягивала в свои махинации, устраивая их, например, на лечение к хорошим врачам или доставая для них редкие лекарства. Одна сотрудница сказала, что из-за услуг Чурсиной чувствовала себя связанной по рукам и ногам18. Чурсина даже к себе на свадьбу пригласила потенциальных взяткодателей. Ради благоприятного решения своих дел те подносили ей роскошные подарки и водили ее в лучшие рестораны Москвы.

Как показывают документы прокуратуры и судебные протоколы, Чурсина в скандале с верховными судами играла ту же роль, что и Баканов в делах военных судов в 1947 г. Она представляла собой определенный «тип», характерный для сталинской правоохранительной системы, – ответственного работника, который злоупотреблял служебным положением, а попавшись, наговаривал на сослуживцев (зачастую абсолютно лживо) в безуспешных попытках выгородить себя и спасти шкуру. Оказавшись под арестом и под прессом следствия, Чурсина стала вовсю сдавать десятки людей, которых знала. Следователи прокуратуры поощряли ее к показаниям на других судебных работников, особенно коллег-судей19. Прокуратура предназначила ей функцию главного обвинителя старших судей в высших судах Москвы. Следователям больше всего хотелось раскрыть установленные Чурсиной, по ее словам, преступные связи, чтобы получить доказательства существования среди работников важнейших судов столицы сплоченных преступных групп. Она сотрудничала со следствием, подбрасывая ему подробности о ряде якобы коррумпированных судей и других соучастников во взяточничестве. В «Деле верховных судов», в противоположность репрессиям 1930-х гг. против ведущих фигур судебного аппарата, судей никогда не называли «контрреволюционерами» и «врагами народа». О них говорили как о морально разложившихся правонарушителях, продавших совесть и поступившихся честностью, но не как о саботажниках и «вредителях».

Разговоры следователей с Чурсиной на допросах в тюрьме дали понять, что главной мишенью в Мосгорсуде для них служил его председатель А. В. Васнев. Упомянутый как пламенный председатель Московского военного трибунала времен Второй мировой войны в знаменитой книге воспоминаний Виктора Кравченко «Я выбрал свободу», Васнев являлся одним из самых известных судей Советского Союза20. Он родился в 1906 г., в партию вступил в 1930 г., окончив юридический факультет МГУ. В 1938 г. стал судьей Мосгорсуда, где проработал десять лет, и возглавлял этот суд с 1941 г. до своего ареста 14 июля 1948 г. Васнев и его обвинительница Чурсина, по словам обоих, некоторое время были любовниками, когда работали вместе в суде.

[belkafoto.livejournal.com]

Верховный суд РСФСР в пучине скандала

Всего через несколько дней после объявления о вскрытом следствием скандале со взяточничеством в Мосгорсуде, 10 мая 1948 г., министр юстиции СССР Горшенин написал в Управление кадров ЦК Кузнецову драматичное письмо. Он докладывал, что обнаружены свидетельства причастности ряда работников Верховного суда РСФСР, в том числе нескольких судей, к «преступным злоупотреблениям»33. Это письмо было первым признаком распространения скандала на другие важнейшие суды страны. Верховный суд РСФСР по значимости занимал второе место после Верховного суда СССР. Сафонов информировал Комиссию партийного контроля, что взяточничество и злоупотребление служебным положением в Верховном суде РСФСР «имели весьма широкое распространение»34. Обрисованная прокуратурой картина преступной деятельности нам уже знакома: большая группа работников – судей, работников канцелярии, секретарей, машинисток и юристов, готовивших дела к пересмотру (консультантов), – «организованно» брала или устраивала взятки, пользуясь «нездоровой обстановкой» в суде.

Сафонов указал на главную роль посредников в переходе взяток из рук в руки в Верховном суде РСФСР. Его работники придумывали различные схемы, в которых выступали передаточными звеньями между судьями и просителями, подававшими жалобы в суд: «Преступные элементы, искавшие и находившие пути освобождения от наказания, действовали, главным образом, через посредство адвокатов и всякого рода дельцов, которые в виде промысла занимались посредничеством во взяточничестве, будучи близко связаны с отдельными судебными работниками»35. Посредники, чаще всего судебные секретари и канцеляристы, заключали сделки с родственниками обвиняемых. Как и в случае с Мосгорсудом, почти все просители, обвинявшиеся в даче взяток, были осуждены за хищение государственного имущества или хозяйственные преступления. Под ложным предлогом, будто они представляют собственных родных или знакомых, посредники обращались к судьям или другому старшему персоналу суда с просьбами о пересмотре приговора. Они сами составляли официальные жалобы, а когда суд выносил положительное решение, приносили семье обвиняемого письменное постановление и получали вознаграждение, о котором стороны договаривались предварительно36.

Весной и летом 1948 г. несколько судей Верховного суда РСФСР попали под арест по обвинению в получении взяток. В конечном счете предстали перед судом и были осужены не менее пяти судей, включая П. М. Шевченко, Д. Х. Мурзаханова и Б. Д. Кумехова. Кроме того, в 1950 г. арестовали бывшего заместителя председателя Верховного суда РСФСР С. А. Пашутину (дело Пашутиной обсуждалось в Политбюро, но подробных сведений об этом нет)37. Еще одного заместителя председателя суда, Н. В. Васильева, 19 октября 1948 г. сняли с должности как «недостойного доверия» за то, что якобы знал о коррупции и ничего не делал38.

[belkafoto.livejournal.com]

Взяточничество в Верховном суде СССР

Пока следователи нащупывали связи между делами Военной коллегии, Мосгорсуда и Верховного суда РСФСР, открылась большая новая глава скандала. 14 мая 1948 г., через несколько дней после того, как прокуратура объявила о начале следствия в отношении Верховного суда РСФСР, генеральный прокурор Сафонов написал в ЦК, сенсационно заявляя об имеющихся у него убедительных доказательствах, что язва взяточничества поразила главный судебный форум страны – Верховный суд СССР.

Верховный суд СССР являлся высшей судебной инстанцией и по уголовным, и по гражданским делам (толкование конституции относилось к прерогативам Президиума Верховного Совета СССР, а не Верховного суда)56. Поскольку ему приходилось рассматривать весьма широкий круг дел, Верховный суд СССР был очень велик: если осенью 1938 г. в нем работали 46 судей, то к 1946 г. их насчитывалось уже 70.

Как показывают архивы прокуратуры, к началу 1948 г. следствие живо интересовалось заместителем председателя Верховного суда СССР А. П. Солодиловым (о самоубийстве которого говорилось в начале этой главы) уже по меньшей мере несколько месяцев. Невозможно выяснить точно, был ли Солодилов виновен во всем, что ему инкриминировали. Есть, однако, существенные материалы и показания свидетелей о том, что он во многих случаях пользовался возможностями вступать в незаконные сделки как минимум с 1943 г.

Впрочем, следствие не ограничилось Солодиловым. С помощью таких сотрудничающих свидетелей, как Чурсина, которая оговаривала практически кого попало, следователи перешли от дел о взяточничестве, очевидно, имевших сильную доказательную базу, к агрессивному преследованию множества других лиц, в отношении которых имелось мало или не имелось вообще никаких доказательств кроме доносов. Прокуратура и партийное начальство, видимо, полагали, что если Солодилов брал взятки, то другие судьи и подавно.

Солодилов родился в крестьянской семье в Щигровском уезде Курской губернии в 1900 г. Пятнадцать месяцев проучился на юридических курсах в 1928-1929 гг. После нескольких лет учебы в институте внешней торговли и партийной работы в Западной Сибири стал в июле 1935 г. судьей Гражданско-судебной коллегии Верховного суда СССР. В октябре 1937 г. Солодилов сменил недавно репрессированного И. Л. Булата на посту председателя Верховного суда РСФСР. В этом качестве он проработал одиннадцать месяцев до сентября 1938 г., когда его вернули в Верховный суд СССР на должность заместителя председателя по гражданским делам57.

Уголовному расследованию деятельности Солодилова положил начало сигнал осведомителя, заявившего, что тот незаконно построил в 1947 г. роскошную дачу на деньги, которые накопил благодаря взяткам от просителей, подававших жалобы в Верховный суд. Хотя в тот период закон не запрещал строить дачи на собственные деньги, работники партийного контроля многих обвиняли в растрате средств или присвоении стройматериалов ради незаконного возведения дач58. В начале 1948 г. Солодилова вызвали в ЦК и спросили, каким образом он сумел финансировать подозрительное строительство59.

[belkafoto.livejournal.com]

реследование судьи Голякова

Хотя председатель Верховного суда СССР Голяков решительно утверждал, что не брал взяток ни разу в жизни (и имеющиеся свидетельства это подтверждают), следователи прокуратуры не оставляли его в покое по меньшей мере до августа 1951 г., то есть целых три года после его снятия в августе 1948 г. Они агрессивно выискивали уличающие доказательства, желая убедить партийные органы, что прокуратура обязана предъявить Голякову обвинение во взяточничестве91. Сафонов в январе 1951 г. даже просил разрешения на арест Голякова. Разрешения ему не дали. Через семь месяцев, 15 августа 1951 г., Волин написал в ЦК Маленкову о новом материале против Голякова. Он извещал Маленкова, что Е. М. Величко, осужденная за посредничество в передаче ряда взяток, недавно на закрытом судебном заседании призналась, будто три раза передавала взятки Голякову92. (Несколько подсудимых обвиняли Величко в лжесвидетельстве, так что ее показания не могут считаться достоверными.) Сомнительное заявление Величко послужило прокуратуре основанием для просьбы вновь открыть дело Голякова спустя больше года по окончании процессов работников Верховного суда СССР93. Тем не менее никаких обвинений Голякову так и не предъявили.

Преследование Голякова имеет сильное сходство с подкопом под судей Военной коллегии Ульриха и Никитченко. Во всех трех случаях прокуратура продолжала разыскивать доказательства получения судьями взяток даже по истечении двух и более лет после их увольнения из суда. Никому из них в итоге не предъявляли уголовного обвинения. Тот факт, что ни Ульрих, ни Никитченко, ни Голяков не были арестованы, несмотря на запросы прокуратуры, еще раз свидетельствует, что Сафонов вышел за рамки замыслов Сталина. Следует предположить, что только Сталин мог давать разрешение на арест столь известных и высокопоставленных судей, как эти трое, и каждый раз в разрешении отказывал. Вероятно, в ходе следствия в 19481951 гг. прокуратуре порой приходилось импровизировать, пытаясь угадать, чего хочет Сталин. Видимо, она сочла, что Сталину желательно, чтобы она сделала все возможное для очистки высших судов, даже если улики против судей будут ничтожными. В некоторых случаях Сталин ее придерживал, как, например, в делах Голякова и его заместителей Ульриха и Никитченко (задним числом представляется, что никто из них, очевидно, не виновен во взяточничестве, судя по весьма слабым доказательствам прокуратуры, основанным на слухах).

После увольнения из Верховного суда в августе 1948 г. Голяков окончательно перешел в академическую сферу, заняв пост директора Всесоюзного института юридических наук в Москве, где до конца жизни занимался научной работой.

[belkafoto.livejournal.com]

Выход за пределы Москвы

Еще работая над раскрытием преступлений в ключевых московских судах, следователи прокурорских и партийных органов начали говорить о процветании коррупции в судах за пределами столицы. В конце лета 1948 г. прокуратура информировала ЦК, что скандал затронул ряд судов республиканского и областного уровня. Сафонов объявил, что прокуратура выявила долговременные схемы взяточничества среди групп работников Киевского областного суда и Краснодарского краевого суда (на Северном Кавказе). К августу 1948 г. в Киеве были арестованы 29 чел., в том числе бывший председатель Киевского областного суда, 12 судей народных судов и несколько адвокатов. Кроме того, милиция арестовала 15 чел., связанных с краснодарскими судами (включая председателя краевого суда и его заместителя) и якобы входящих еще в одну крупную преступную группу94.

Тем не менее скандал продолжал разгораться подобно эпидемии. В январе 1949 г. Прокуратура РСФСР объявила об аресте более двух десятков работников суда и прокуратуры Башкирской АССР либо за получение, либо за пособничество в получении взяток95. Один следователь доложил, что обнаружен широкий круг судей-взяточников, в который входят заместитель председателя верховного суда республики Амирханов и еще двое судей того же суда. В одном случае Амирханов обвинялся в том, что взял в качестве незаконной платы 1 500 руб., пол-литра водки и вареного гуся.

На протяжении 1949 г. дело продолжало расширяться. Летом следователи взялись за Грузию. К августу были арестованы за взяточничество шесть судей Верховного суда Грузинской ССР96. Преступные схемы здесь очень сильно походили на выявленные в московских судах. В них участвовали судьи, посредники (зачастую адвокаты), родственники осужденных (как правило, признанных виновными в хищении государственного имущества или спекуляции); взятки давались и наличными, и натурой.

В том же году после долгого расследования следователи заявили, что обнаружили взяточников в Верховном суде УССР. Прокуратура СССР обвинила в получении взяток двух его судей -заместителя председателя суда в 1943-1946 гг. Д. С. Сусло и судью А. К. Ишутина97. Обвинения были предъявлены также многим другим судебным работникам98.

В 1948-1949 гг. число обвиняемых неуклонно росло. Следователи, получая компрометирующие материалы на допросах, производили новые аресты99. К концу 1949 г. в связи со скандалами в судах были арестованы свыше 300 чел.: судьи и прочие судебные работники, посредники, взяткодатели.

[belkafoto.livejournal.com]

Планирование процессов и решение о секретности

Весной 1949 г. партийные руководители начали планировать судебные процессы по делам верховных судов РСФСР и СССР и Мосгорсуда, хотя следователи прокуратуры еще продолжали собирать доказательства и допрашивать людей, содержавшихся в Бутырской тюрьме. Политбюро постановило не предавать никакой огласке ни аресты, ни процессы. Это важное решение принято по весьма понятным причинам. 30 апреля 1949 г. министр юстиции, генеральный прокурор и председатель Верховного суда направили в ЦК Маленкову совместное письмо. Трое глав судебной системы настаивали, что о делах верховных судов ни в коем случае нельзя упоминать в печати106. Полное молчание, утверждали они, абсолютно необходимо, «чтобы избежать разглашения сведений об этих преступлениях». Если бы дела рассматривались «обычным» порядком, с «неизбежным» участием множества прокуроров и адвокатов, которые стали бы распространять информацию о процессах, такое разглашение «отрицательным образом повлияло бы на авторитет судебных органов». Власти беспокоились, что адвокаты будут рассказывать о процессах друзьям, родным и коллегам, разнося вести о скандале и тем самым ослабляя способность советских судов обеспечивать «социалистическую законность». В период массовых арестов за хозяйственные и имущественные преступления партийное руководство не хотело развенчивать идею, что суды (и судьи) хоть и крайне строги к преступникам, зато честны, справедливы ко всем и безупречны.

Кроме того, главы судебных ведомств писали, что боятся, как бы публичными процессами по делам о взяточничестве не воспользовались враги за рубежом, дабы ославить Советский Союз: «Просочившиеся сведения об этих преступлениях могут быть использованы в интересах враждебной пропаганды». Такие рассуждения показательны: партийное руководство опасалось, что суд над судьями дискредитирует органы советской юстиции, подорвет доверие общественности к судам и сыграет на руку иностранным антисоветским пропагандистам.

Политбюро одобрило планы рассмотрения этих дел на специальных закрытых заседаниях Военной коллегии Верховного суда СССР в Москве тремя судьями Верховного суда. Над скандалом в высших судах опустили завесу строгой секретности. Разумеется, данное решение Политбюро было сталинским107. В печати об указанных делах не появилось ни слова108.

Эти секретные процессы периода позднего сталинизма резко контрастируют с большими публичными процессами по делам о взяточничестве эпохи нэпа, когда бюрократов судили за получение взяток, а нэпманов за подкуп должностных лиц. В 1920-е гг. в партии господствовало мнение, что именно молчание средств массовой информации о коррупции будет дискредитировать советскую власть в глазах населения. Юридическая и популярная пресса 1920-х гг. обсуждала проблему взяток и борьбу партии с ними. В 1945-1953 гг. печать, напротив, очень редко упоминала о взяточничестве.

[belkafoto.livejournal.com]

Часть II. Сделки в верховных судах

Прокуратура заявляла о раскрытии в 1948-1949 гг. гнезд взяточничества в ряде важных судебных учреждений. При рассмотрении дел о взяточничестве в верховных судах обвинители указывали как на преступную деятельность судей, так и на их аморальный облик, подчеркивая (и часто смешивая) сексуальные отклонения, подпольный капиталистический бизнес, зараженность «капиталистическим сознанием» и опасную национальную клановость113. Важно отметить, что ни одно из обвинений не принимало во внимание такие структурные причины, как маленькая зарплата, бюрократическая волокита или ненормальные условия труда. Говорили об участии судебных работников в преступных группах, но не в политических или контрреволюционных заговорах. В этих послевоенных обвинениях судьи-взяточники не назывались иностранными шпионами, предателями или замаскированными «врагами народа». Судя по протоколам процессов и допросов обвиняемых следователями, эти дела, по-видимому, были призваны продемонстрировать, во-первых, профессиональную и моральную нечистоплотность некоторых судей, а во-вторых, тот факт, что опустившиеся судьи якобы создавали опасную обстановку, поощрявшую недостойное поведение их подчиненных. Работники партийных органов и прокуратуры обычно характеризовали взяточничество как естественное следствие всякого рода морального разложения, которое могло заражать и отдельных людей, и целые учреждения114.

Однако такие официальные объяснения взяточничества в верховных судах отвечают на очень немногие вопросы. Лишь приглядевшись пристальнее к необычным условиям в верховных судах, способствовавшим личным контактам и переговорам, можно понять, почему работники этих судов проявляли (иногда) готовность идти на сделки. В одной из предыдущих глав исследовались факторы, которые стимулировали заключение неформальных сделок между просителями и судебными работниками в нижестоящих судах СССР. Рассмотрим теперь мотивирующие факторы, действовавшие в высших судах страны, дабы решить загадку: что же толкало некоторых сотрудников столь важных и находящихся на виду учреждений вступать в незаконные, хоть и выгодные, сделки с гражданами, несмотря на связанный с этим немалый риск?

Следует еще раз подчеркнуть, что мы отнюдь не утверждаем, будто все судьи (или большинство) брали взятки. Никаких доказательств этого, конечно, нет. Мы лишь изучаем причины, по которым те, кто все же занимался подобными делами, поступали так, как поступали.
Пересмотр приговоров как кладезь возможностей

[belkafoto.livejournal.com]

словия труда и быта в московских высших судах

Финансовые трудности помогают объяснить, почему работники высших судов, так же как служащие других государственных учреждений, иногда охотно принимали незаконные платежи и подарки. Война поставила многих судей в печальную экономическую ситуацию. В письме, полученном Молотовым 7 августа 1944 г., председатель Верховного суда СССР Голяков сетовал, что в военных условиях материальное положение членов Верховного суда резко ухудшилось143. Как ни удивительно, с финансами у судей в высших судах дело обстояло ненамного лучше, чем в нижестоящих, о которых рассказывалось выше. Большинству судей, работавших в верховных судах страны, платили не слишком много, не давали приличного жилья, особенно до того, как уровень жизни начал потихоньку повышаться в 1948-1949 гг.144 В феврале 1948 г. работник Министерства юстиции жаловался, что средний сотрудник милиции зарабатывает больше некоторых членов Верховного суда СССР (получавших 1 350 руб. в месяц)145. А. Г. Гусев, судья Верховного суда и секретарь его партийной ячейки, писал: «Члены Верховного суда не имеют возможности более или менее прилично одеться и нередко ходят в потрепанных костюмах». Некоторые судьи говорили, что временами им не хватало на еду146.

Если представлялась возможность, работники Верховного суда порой поддавались искушению взять взятку из-за нужды, желания улучшить плохие жилищные условия или получить дополнительный доход147. Судья Верховного суда Шевченко признался, что в течение нескольких лет продавал свои услуги за наличные именно ввиду больших финансовых трудностей148. Он так отчаянно нуждался в деньгах, что подрабатывал носильщиком на железнодорожных вокзалах. Согласно показаниям Шевченко, вернувшись в Москву из эвакуации в 1943 г., он обнаружил, что его квартира серьезно повреждена немецкой зажигательной бомбой. Взятки обеспечивали его необходимыми средствами, чтобы отремонтировать квартиру и свести концы с концами149. Еще две сотрудницы Верховного суда СССР требовали взятки наличными ради покупки на черном рынке лекарств для тяжело больных супругов. Сафроновой, по ее словам, нужен был «канадский пенициллин» для мужа, болевшего воспалением легких. Судья Верховного суда РСФСР Кумехов рассказал на процессе, что одиннадцать его племянников и шестеро двоюродных братьев погибли на войне, а он обязался помогать их вдовам: «Моим тяжелым материальным положением воспользовались всякого рода посредники, уговариватели и толкачи, которые, играя на моей нужде и используя истощенность моего организма, поставили меня на преступный путь, и я совершил ряд преступлений»150.

Жилищные условия судей и сотрудников Верховного суда также бывали весьма плохи, как показывает пример грузинского судьи Л. К. Чичуа, вынужденного проживать в московской гостинице «Европа» (см. главу 4). Фактически около половины судей, назначенных в Верховный суд СССР в 1946 г., не появились там, потому что им негде было жить и не хватало места для работы. Ситуация сложилась настолько вопиющая, что административный отдел ЦК приказал Голякову найти способ заставить новых судей прибыть в Москву и приступить к своим обязанностям151.

[belkafoto.livejournal.com]

очему здесь? Почему сейчас?

В данном исследовании утверждается, что послевоенное «Дело верховных судов» (включая удар по Военной коллегии, о котором говорилось в предыдущей главе) представляло собой атаку на советские суды, наверняка санкционированную, если не полностью инициированную Сталиным.

Почему же высшие советские суды стали ареной столь жаркого скандала, и почему партийные руководители нападали на них так ожесточенно? Мы не можем дать окончательный ответ на эти любопытные вопросы. Информации не хватает, а многие архивные документы до сих пор недоступны. Возможно, дальнейшие исследования прольют свет на эту проблему, которая заставляет нас обратить внимание на механизмы политической власти во времена позднего сталинизма. Тем не менее представляется, что сочетание факторов, характерное для послевоенного сталинского периода, провоцировало и раздувало скандал 1947-1949 гг. Атака партийного руководства на высшие суды была обусловлена тем, что они вступили в противоречие с несколькими сталинскими целями первых послевоенных лет.

Сталинские устремления на «правовом фронте» в 1947-1949 гг. дают важный ключ к истокам скандала. После войны партийное руководство желало восстановить дисциплину в судах, являвшихся важной частью командно-административной системы. Сталин, безусловно, видел в судах в первую очередь карающую руку социалистического государства, оружие в революционной борьбе. Говоря словами председателя Верховного суда Голякова и министра юстиции Рычкова: «Все эти задачи настоятельно требуют, чтобы наши суды были достаточно гибким и оперативным орудием в руках партии и правительства, которые могли бы каждый день, каждый час использовать суды в качестве проводников своей политики»159. Однако, по мнению Сталина, судебная система после войны не ответила на призыв партии решительно защищать государственную собственность. (Он считал, что и военные суды не карают как следует коллаборационистов, «контрреволюционеров» и других политических преступников.) Неофициальные отношения и патронаж в судах грозят особенно пагубными последствиями, утверждало руководство. Работники суда и прокуратуры, изменявшие решения и смягчавшие приговоры под влиянием тайных материальных стимулов, ослабляли контроль партии над правовыми ведомствами. С точки зрения партийной верхушки, исполнение в полном объеме указа от 4 июня об ответственности за хищение государственного имущества и других репрессивных законов зависело от готовности прокуроров требовать самых суровых наказаний, а судей – применять их. Аресты и расследования посылали высшим судебным органам страны сигнал, что любой намек на слабость будет жестоко наказан. Таким образом, для Сталина скандал, скорее всего, служил способом призвать руководящих работников высших судов к ответу за недостаточно усердное преследование и не слишком строгие меры наказания контрреволюционеров, нацистских пособников, расхитителей государственной собственности, спекулянтов и прочих преступников, чьи действия шли во вред государству и основам его экономики. Раскрытие многочисленных реальных случаев взяточничества при помощи доказательств, полученных агрессивными методами следствия, и неиссякающего потока доносов давало Сталину и партийным органам возможность увольнять и дискредитировать (а иногда арестовывать и сажать в тюрьму) судей и других судебных работников.

Сталина также по-прежнему заботила лояльность отдельных лиц и целых учреждений; применительно к судам лояльность означала неукоснительное проведение в жизнь драконовской карательной политики партии. Борьба с коррупцией помогала осуществить важнейшую задачу режима после разгрома нацистов – укрепление достойных доверия государственных институтов в рамках послевоенной рецентрализации власти160. Сталин стремился задавить в советских учреждениях любые признаки самостоятельности, которую расценивал как неповиновение. В то же время он должен был гарантировать репрессивные полномочия судов ради сохранения политической власти и общественного строя161.

[belkafoto.livejournal.com]

Пожалуй, наиболее важной политически была роль секретаря ЦК А. А. Кузнецова. Если какой-то из высших партийных руководителей, помимо Сталина, выступал движущей силой раскрутки скандала, то это, скорее всего, Кузнецов, чья власть и влияние примерно в то время достигли вершины. В качестве начальника Управления кадров ЦК он в этот период отвечал за восстановление строгого партийного контроля над работниками государственного аппарата (включая суды). Кузнецов сделал своей миссией использование партийных органов для искоренения морального разложения в намеченных им государственных учреждениях, заявляя, что слабое руководство породило «отклонения» и моральные прегрешения, обнаруженные у обвиняемых по «Делу верховных судов»164. Впрочем, в отсутствие прямых доказательств об этом можно только гадать.

Сталин, со своей стороны, страдая от переутомления и плохого здоровья, после 1946-1947 гг. отошел от внутренних проблем, сосредоточившись главным образом на внешнеполитических боях «холодной войны»165. Он стал меньше вникать в государственные дела, чем до и во время войны. Детали следствия и суда над взяточниками он, вероятно, оставил на откуп административному отделу ЦК (Кузнецову) и прокуратуре (Сафонову). Вообще вопросы, касающиеся судов, видимо, редко привлекали внимание Сталина после войны. Но одно из основных исключений составляла роль судов в преследовании «контрреволюционеров» и «политических преступников» (в том числе коллаборационистов), а также расхитителей государственной собственности – два его главных приоритета в области уголовной юстиции. Кажется, атака на коррупцию в судах была вызвана стремлением гарантировать суровое наказание «изменников родины» и расхитителей в той же мере, что и реальным беспокойством по поводу взяточничества. Послевоенный далеко идущий, «единый, массовый» и «кампанейский удар» по судам, как выразился один подсудимый, отчасти случился потому, что суды не справлялись со своими обязанностями166. Партия пустила в ход карающий молот, порой беспорядочно размахивая им во все стороны.

Когда под подозрение попал Солодилов и следователи начали присматриваться к его связям, должно быть, стало ясно, что сделки между просителями и судьями неожиданно широко распространены во многих московских судах. Судя по реакции партийного руководства и практически одновременному началу расследований в ряде судов, партия почти наверняка не предвидела масштабов взяточничества в верховных судах. Эти случаи взяточничества демонстрировали те же неформальные отношения, патронаж и переговоры, что имели место в судах (и многих других бюрократических аппаратах) по всей стране; только положение взяточников – и степень риска -были выше.

[belkafoto.livejournal.com]

После того как Сталин, очевидно, решил бескровно почистить суды, следователи партии и прокуратуры превратили сотни случаев мелкого взяточничества, имевших место в разные годы и в разных судах, в деяния крупной, сплоченной преступной группы, сопровождающиеся моральным падением и капиталистическим перерождением, которые угрожают основам социалистической законности. Как говорилось в предыдущей главе, в государстве, оставившем массовый террор позади, подобные обвинения во взяточничестве стали орудием очернения отдельных лиц, чьи мнимые преступления в прежние времена навлекли бы на них жесточайшие репрессии. Следователи составили длинный список прегрешений: в первую очередь преступный сговор, но еще и моральное разложение, и клановость, и ненасытная жажда наживы – из которого могли выбирать. Взяточникам после войны вменяли в вину не выдуманные политические заговоры троцкистов, бухаринцев и прочих предателей, а обычную криминальную деятельность, пусть и в сильно политизированном контексте. Некоторым (например, Ульриху, Голякову и Никитченко) вообще так и не предъявили обвинения в каком-либо преступлении, несмотря на все усилия прокуратуры состряпать против них коррупционные дела. Эта стратегия представляет собой большую политическую перемену в отношении режима к обвинениям в коррупции, и она осталась характерной чертой хрущевского и брежневского периодов.

Сталин после войны сменил тактику. Полагая, что фашизм и троцкизм побеждены, он перестал объявлять плохо работающих должностных лиц «врагами народа» и взял на вооружение обвинения в коррупции. К тому же, поскольку насилие после войны больше не применялось против целых категорий преступников, кажется ясным, что обвинения во взяточничестве служили важнейшей цели – не просто дискредитировали обвиняемых как достойных доверия представителей советской власти, но компрометировали их лично, позорили морально и уничтожали как носителей революционной истины и защитников социалистической законности. Некоторые из дел, возникших во время скандала с верховными судами, свидетельствуют не только о желании убрать ведущие фигуры из важных московских судов, но и о сопутствующем намерении опорочить их. Для члена партии обвинение во взяточничестве было губительным. Советский ответственный работник, осужденный за взятки, выглядел не лучше американского либо немецкого бюрократа или царского чиновника. Столь убийственный эффект достигался благодаря тому, что взяточничество подразумевало полное моральное и политическое разложение человека (это, собственно, одно из значений слова «коррупция»), а не просто единичную ошибку.

[belkafoto.livejournal.com]

Заключение: взятка и ее значение

Учитывая почти повсеместные дискуссии о коррупции в современной России и в конце советской эпохи, тема взяточничества может показаться избитой. Однако этот феномен заслуживает нового подхода – изучения взяточничества как важнейшей, хотя по большей части скрытой, социальной практики, имевшей серьезные последствия для правовой, политической, идеологической, этической и институциональной сфер в сталинские годы (и в дальнейшем). Коррупционные отношения на основе взяток процветали в некоторых ситуациях не из-за живучести «капиталистического мировоззрения» среди узких слоев населения (как утверждал советский режим). Взяткодатели и взяткополучатели приучались использовать взятку как гибкое средство маневрирования в дезорганизованной экономике и неповоротливой бюрократической системе. В данном исследовании структура и культура сталинского общества рассматриваются сквозь призму теневой экономической деятельности. Традиционные практики подношения чиновникам подарков в знак благодарности, присущие многим группам в Советском Союзе, создали искусство предложения (и получения) взяток. Значительная часть общественности не считала взятки чем-то ненормальным. В чрезвычайно тяжелой послевоенной обстановке советские люди, в том числе государственные служащие низшего и среднего звена, сталкивались с трудными, а зачастую нелепыми обстоятельствами, от нехватки жилья и продовольствия до почти случайных арестов, осуждения и лишения свободы за мелкие неполитические преступления. Большинство представленного здесь материала призвано гуманизировать – но не романтизировать – логику и динамику операций, в ходе которых люди вырабатывали способы улаживать дела во времена хаоса.

Среди массовой разрухи, вызванной войной, население стало еще сильнее зависеть от произвола государственных учреждений при оформлении документов, касающихся жилья, торговли, миграций и работы. Споры по поводу этих документов часто рассматривались местной администрацией и местными судами, что давало их работникам отличную возможность разрешения таких споров за незаконную «мзду». Массовое преследование мелких преступлений после войны, отражая растущую одержимость государства идеей защиты государственных ресурсов от хищений и разбазаривания, неизбежно создавало условия, ускорявшие распространение взяточничества в правоохранительных органах. Некоторые люди осмеливались откупаться от судей, милиции или прокуратуры, дабы уберечь себя или близких от суровых обязательных приговоров. Сотрудники органов уголовной юстиции и других правоохранительных учреждений порой рисковали брать незаконную плату ради пополнения нищенских доходов.

Для властей живучесть взяточничества стала особенно болезненным напоминанием о неподатливости коррупционных практик. При всей его несовместимости с советскими ценностями общественной культуры и собственности, партии и правоохранительным ведомствам оказалось неимоверно трудно не то что искоренить, а даже признать и до конца понять взяточничество вне системы, которая будто бы его питала. Оно преодолело революционный водораздел между царской государственной службой и новым советским государством, правда в несколько видоизмененных формах, приспособленных к советским условиям. И дореволюционная интеллигенция, и большевики-идеалисты считали взяточничество неотъемлемым свойством удушающей бюрократии. Ничто не могло быть более явственным признаком чиновника-паразита, чем неофициальное требование денег или других ценностей за услуги. При царизме интеллигенция и средний класс видели во взяточничестве определяющую особенность коррумпированной администрации, в которой работало много самых непросвещенных и незнакомых с гражданским долгом жителей страны. Оно символизировало пропасть между служителями одряхлевшего государства – пекущимися только о собственных интересах – и обездоленными, угнетенными простыми людьми. Для советских руководителей взяточничество еще служило метафорой эксплуататорской и, вне всяких сомнений, обреченной системы капитализма.