Опаленные ВОВой
Jul. 29th, 2025 12:22 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka/Число осужденных за злоупотребление служебным положением выросло с 47 тыс. чел. в 1940 г. до 48,5 тыс. чел. в 1944 г. и 72 тыс. чел. в 1946 г., достигнув пика (82 тыс. чел.) в 1946 г./
Послевоенный «базар» коррупции
В период послевоенного сталинизма большинство преступлений, трактуемых в данном исследовании как «коррупция», включая взяточничество и злоупотребление служебным положением, относились, по формулировке УК РСФСР 1926 г., к категории «должностных преступлений». Понятие «злоупотребление служебным положением», к примеру, охватывало преступления должностных лиц, наносящие материальный ущерб государству, которые не подпадали точно под другие статьи кодекса. Злоупотребление служебным положением (ст. 109 УК РСФСР) определялось как действия должностного лица, которые нарушали правильную работу учреждения или предприятия и влекли за собой имущественный ущерб или нарушения общественного порядка. Власти сетовали, что многие люди, которых следовало бы судить за преступления более тяжкие, вместо этого обвинялись в злоупотреблении служебным положением. В одном из докладов прокуратуры, например, отмечалось, что суды слишком часто осуждают растративших фонды директоров магазинов за злоупотребление служебным положением, а не за хищение государственной собственности, требующее гораздо более суровой кары25. Число осужденных за злоупотребление служебным положением выросло с 47 тыс. чел. в 1940 г. до 48,5 тыс. чел. в 1944 г. и 72 тыс. чел. в 1946 г., достигнув пика (82 тыс. чел.) в 1946 г.26
Послевоенный «базар» коррупции
В период послевоенного сталинизма большинство преступлений, трактуемых в данном исследовании как «коррупция», включая взяточничество и злоупотребление служебным положением, относились, по формулировке УК РСФСР 1926 г., к категории «должностных преступлений». Понятие «злоупотребление служебным положением», к примеру, охватывало преступления должностных лиц, наносящие материальный ущерб государству, которые не подпадали точно под другие статьи кодекса. Злоупотребление служебным положением (ст. 109 УК РСФСР) определялось как действия должностного лица, которые нарушали правильную работу учреждения или предприятия и влекли за собой имущественный ущерб или нарушения общественного порядка. Власти сетовали, что многие люди, которых следовало бы судить за преступления более тяжкие, вместо этого обвинялись в злоупотреблении служебным положением. В одном из докладов прокуратуры, например, отмечалось, что суды слишком часто осуждают растративших фонды директоров магазинов за злоупотребление служебным положением, а не за хищение государственной собственности, требующее гораздо более суровой кары25. Число осужденных за злоупотребление служебным положением выросло с 47 тыс. чел. в 1940 г. до 48,5 тыс. чел. в 1944 г. и 72 тыс. чел. в 1946 г., достигнув пика (82 тыс. чел.) в 1946 г.26
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-07-29 10:32 am (UTC)no subject
Date: 2025-07-29 10:38 am (UTC)no subject
Date: 2025-07-29 10:38 am (UTC)no subject
Date: 2025-07-29 01:25 pm (UTC)Квартирный вопрос их испортил.
Квартирный вопрос их испортил.
Date: 2025-07-29 01:58 pm (UTC)И один раз на взятку намекали: в 1972 году в военкомате.
Так что, давали те, кого очень сильно поджимало.
no subject
Date: 2025-07-29 04:18 pm (UTC)no subject
Date: 2025-07-29 04:49 pm (UTC)Важно отметить, что, по всей видимости, даже беря взятки, определенные пределы судьи не переступали. В мире взяточников существовала некая мораль. Почти во всех делах, материалы по которым я видел, судьи, принимавшие незаконную плату, проявляли снисходительность лишь к хозяйственным и имущественным преступлениям (но не политическим и не насильственным). Это объяснялось несколькими причинами. Во-первых, судьи, видимо, полагали, что брать взятки в случае хозяйственного или имущественного преступления менее рискованно; во-вторых, несоразмерность наказания за мелкие хозяйственные нарушения или кражи вдохновляла родственников на попытки добиться освобождения обвиняемых; в-третьих, посредники тоже не столь охотно участвовали в сделках, касающихся политических или насильственных преступлений; наконец, большинство судей, кажется, считало морально недопустимым освобождение уголовников, совершивших насильственные преступления, или «врагов правительства». В случае же неполитических преступлений многие оправдывали свои действия на том основании, что в известной степени восстанавливали справедливость.
Судя по имеющимся документам, купить заступничество за лицо, обвиняемое в политическом или насильственном преступлении, удавалось крайне редко. Обнаружено очень мало примеров, когда прокуроры или судьи принимали взятки за особый подход к делам людей, обвинявшихся в контрреволюционных преступлениях по ст. 5847. Судья Верховного суда Шевченко дал показание, что, когда его попросили вмешаться в дело Чачиашвили (за плату), он отказался, поскольку последнего арестовали за «контрреволюционное преступление»48. Точно так же есть лишь ничтожная горстка примеров документированных дел, в которых обвиняемому, совершившему насильственное преступление, помогал судья за взятку49. Неясно, отказывались ли судьи вмешиваться в такие дела по этическим соображениям или не желали идти на риск куда более серьезного наказания в случае разоблачения50.
Таким образом, хотя некоторые судьи проявляли готовность освобождать – за деньги – осужденных за имущественные, хозяйственные или служебные преступления, считая таковые словно не дотягивающими до некоего невидимого порога, они не хотели переступать этот порог ради «опасных» преступников. В общем спектре уголовных дел, видимо, существовали определенные категории, в рамках которых судьи и прокуроры позволяли себе рискнуть. Осужденные по таким делам не являлись закоренелыми преступниками. Это были главным образом мелкие растратчики, воришки, работники-несуны, крестьяне, таскавшие продовольствие из амбаров и с полей, дельцы теневой экономики. Как правило, судьи (и, скорее всего, прокуратура с милицией) не находили подобных преступников «опасными» и, вероятно, могли оправдать в собственных глазах отмену их осуждения. Политических же преступников они полагали угрозой обществу, так же как убийц, бандитов и вооруженных грабителей.
Как мы видели, число дел, попадающих в категорию, где взяточничество считалось «приемлемым», быстро росло в ходе ожесточенной борьбы с хищениями и хозяйственными преступлениями в 1945-1949 гг. Массовое осуждение за неполитические преступления создало огромную армию людей, добивающихся особого к себе отношения. Это был как раз тот тип «преступников», с каким определенные судьи охотнее всего шли на сделки.
Судей нельзя назвать типичными советскими взяточниками. Они не распоряжались дефицитными товарами и услугами, которые пользовались чрезвычайно высоким спросом и стоили приплаты сверху, – квартирами, продуктами, документами, освобождением от работы, военной службы или обременительных государственных обязательств. Зато судьи продавали справедливость, которую советским людям обещали как их неотъемлемое право в социалистическом обществе (и гарантировала, пусть только на бумаге, сталинская Конституция 1936 г.), но которой многие считали себя лишенными.
феномен «микста»
Date: 2025-07-29 04:51 pm (UTC)Еще одну важную профессиональную группу, находившуюся в особенно удобном положении для того, чтобы пользоваться возможностями, которые открылись благодаря лавине арестов и судебных дел, составляли адвокаты. Они играют ведущую роль при любом обсуждении коррупции в советских судах (да и в любых судах), так как служили посредниками во многих неформальных сделках между просителями и судьями.
Начиная с середины войны и особенно сразу после нее адвокаты оказались в центре спора по поводу дополнительной «платы за услуги», которую они порой требовали. В судах военного и послевоенного времени у адвокатов стало обычной практикой брать с клиентов деньги сверх стандартных, весьма скромных официальных тарифов, установленных за юридические услуги государством (эти тарифы были разработаны в 1932 г., когда правительство запретило оказание юридических услуг частниками)51. В своем кругу адвокаты несколько саркастически именовали такую доплату «микст» (сокращение от «максимальное использование клиентов сверх тарифа»).
Вероятно, правильнее всего рассматривать «микст» как дополнительную плату за услуги. Такая плата в принципе не являлась взяткой, хотя сами юристы часто называлии ее нарушением правил адвокатуры. Тем не менее из-за «микста» прокуроры несправедливо предъявляли многим адвокатам обвинения во взяточничестве, тогда как те, скорее, просто совершали этический проступок, беря с клиентов лишнее.
Разумеется, многие адвокаты считали «микст» заслуженной компенсацией за дополнительные разъезды или канцелярскую работу, особую сложность дела или жалобы. По всем рассказам, с конца 1930-х или начала 1940-х гг. «микст» представлял собой повсеместное и неприкрытое явление в сталинской (и послесталинской) правовой системе. (Оригинальных исторических исследований на тему «микста» в военное время и в период позднего сталинизма не существует52.) Несколько юристов засвидетельствовали распространенность «микста» во время и сразу после войны. Одна женщина-адвокат сказала следователям в 1951 г., описывая период 1941-1947 гг. (и, возможно, несколько преувеличивая): «Я утверждаю, что в тот период в Москве буквально все адвокаты брали большие суммы денег от клиентов, так называемые “миксты”, и помню, что за сумму 25 тысяч рублей, которую брали адвокаты с клиентов, – их не привлекали к уголовной ответственности, а исключали из членов Коллегии адвокатов. Поэтому я относилась к этому вопросу, как к обычному явлению»53. Судя по свидетельствам адвокатов, официального оклада юриста с трудом хватало на жизнь. Некая Князева рассказывала знакомому, что, уволившись в 1945 г. из армии, работает адвокатом и «ей тяжело живется». Князева просила знакомого, сотрудника Министерства юстиции, «подыскать для нее клиентуру, так как нужно было, как она выразилась тогда, “заработать”»54.
Спрос на помощь адвокатов при переговорах с правовой системой был огромен. В одном только 1945 г. клиенты использовали услуги адвокатов, прикрепленных к московским судам, свыше 170 тыс. раз. Согласно статистике Министерства юстиции для ЦК, за первую половину 1950 г. более 700 тыс. чел. по всему СССР обращались к представителям адвокатуры с вопросами или просьбами об услугах; адвокаты действовали в 191 тыс. уголовных дел и более чем в 50 тыс. гражданских55. В Москве стандартная плата, установленная в юридических консультациях при судах за наем адвоката для составления простого заявления, равнялась 50-100 руб.56 Адвокаты, вопреки правилам, часто запрашивали в 5-10 раз больше.
no subject
Date: 2025-07-29 04:52 pm (UTC)Адвокаты нередко давали клиентам понять, будто это судья требует денег за решение дела в их пользу. Запрашивая с клиента на несколько тысяч рублей больше обычной ставки, они намекали, что часть «гонорара» пойдет судье для гарантии успеха. Как показали расследования, клиенты иногда верили, что адвокат передал судье взятку, даже если он ничего подобного не делал. Порой адвокат мог даже обещать вернуть клиенту деньги, если его подзащитный не получит желаемого результата58. В действительности же чаще всего деньги просто присваивались адвокатами59. На одном процессе 1951 г. в Москве суд признал нескольких адвокатов виновными в выманивании взяток у клиентов в 1945-1947 гг. Эти юристы хвалились перед просителями своими прекрасными неофициальными отношениями с судьями, или, как гласил приговор, «игнорируя свои обязанности по содействию осуществлению советского правосудия, распространяли среди лиц, обращавшихся к ним за юридической помощью, слухи о своих личных знакомствах и связях с судебными работниками»60. А вместо того чтобы передавать взятки судьям, прикарманивали деньги.
Порой адвокаты действовали как посредники, ожидая «комиссионных» по достижении удачного результата. В качестве одного из условий «сделки» с клиентом они выставляли требование премии, если благодаря их посредническим усилиям удастся добиться оправдания или сокращения срока приговора. В деле «группы» из девяти спекулянтов шерстяными тканями, о котором в ноябре 1951 г. МГБ докладывало Маленкову, ленинградский адвокат Б. Л. Ляцкий получил «вознаграждение» в размере 3 тыс. руб. за посредничество в подкупе судьи. Адвокаты часто выступали посредниками в сделках между подсудимыми (или их родственниками) и судьями, поскольку занимали удобное положение для подобного рода переговоров. (Секретари, консультанты, канцелярские служащие и другие судебные работники, контактировавшие как с судьями, так и с просителями, тоже зачастую служили посредниками.) В случае Ляцкого платила дочь одного из обвиняемых спекулянтов61. Взятка открылась благодаря сообщению осведомителя ленинградской милиции, что, когда дело было прекращено, судья, адвокат и один из подсудимых вместе отправились отмечать это в ресторан. Один как будто раскаивающийся адвокат заметил на своем процессе: «На работу в адвокатуру я пошел не с целью наживы, хотя здесь имеются все возможности получать и давать взятки»62.
Процесс адвоката Берты Радчик
Date: 2025-07-29 04:53 pm (UTC)Должностные лица, готовые брать деньги из-под полы, могли эксплуатировать это мнение о неадекватности услуг, предоставляемых государством. Один обвиняемый взяткодатель на своем процессе пренебрежительно отозвался об адвокатуре, отражая общее настроение: «Я вообще это дело, т. е. дело Цыпенюк, хотел передать адвокату, но полагал, что адвокат отнесется формально, не будет прилагать все усилия, чтобы помочь мне в этом деле»64. Сам генеральный прокурор Сафонов рассказывал об адвокате Сендерове, который хвастался перед клиентами тем, что некогда работал помощником министра юстиции, в доказательство своих «широкиx связей с судебными работниками»: «Сендеров при этом всегда бравировал якобы имевшимися у него близкими связями с руководящими работниками Министерства юстиции и Верховного суда»65. Отчаяние родственников обвиняемых и запутанность судебных процедур помогали убедить людей в том, что приплата адвокатам – единственный способ добиться нужных результатов, а если они не заплатят, исход скорее всего будет печальным. Женщина, продавшая корову, чтобы наскрести денег на адвоката, писала: «Я хотела чем-либо помочь своему сыну, который, по моему мнению, был осужден неправильно». Она настаивала, что не давала взятку – просто платила адвокату за помощь: «Я была уверена, что обязана сделать из сына хорошего и порядочного человека, и решила эти деньги дать [адвокату] с тем, чтобы он помог в деле сына»66.
Процесс адвоката Берты Радчик в июле 1949 г. высвечивает некоторые элементы механизма «микста». Суд спросил Радчик, признавшуюся, что несколько раз выступала посредником в передаче взяток, о крупных суммах наличными, которые милиция обнаружила в ее квартире при аресте. «Происхождение моих тысяч, – ответила она, – я могу объяснить тем, что в последние годы своей адвокатской деятельности я усиленно брала так называемый “Микст”, который я начала брать только со времени моей совместной работы с адвокатом Коммодовым в Чкалове [так назывался тогда г. Оренбург. – Дж. А.]. В то время я была в затруднительном материальном положении, и адвокат Коммодов, узнав, что я никогда не беру от клиентов “Микст”, назвал меня дурой и склонил к систематическому получению с клиентов “Микст”». Радчик описала выгодность дополнительной платы: «“Микст” я начала брать с 1943 года. В один месяц в Чкалове я проводила не менее 15 дел, а за каждое я брала по 2 000, 3 000, 5 000 рублей “Микст”»67.
no subject
Date: 2025-07-29 04:55 pm (UTC)Некоторые адвокаты защищали практику дополнительной платы, утверждая, что их клиенты сами настаивали, чтобы они приняли подарок за хорошо сделанную работу. В одном случае адвокат уверял: его клиенты добровольно «в знак благодарности помимо всего всегда» давали ему «подарки, деньги в сумме 300, 500, 1 000 и больше рублей». Эти персональные «премии» вручались вдобавок к судебной пошлине, которая выплачивалась суду69. Данный пример говорит о том, что, вероятно, большинство адвокатов думали о «миксте» не как о взятке, а как о получении (может быть, неэтичном, но не преступном) доплаты, добровольно предлагаемой за дополнительные услуги70.
Весной 1948 г. на вопрос «микста» обратил внимание министр государственного контроля Л. З. Мехлис на совещании с руководящими работниками Министерства юстиции, осуществлявшего надзор за адвокатурой. Мехлис, настаивавший на криминализации предложения и получения «микста» как взяточничества, выразил глубокое недовольство, даже раздражение в связи с ситуацией в адвокатуре. Он противопоставил мощь Красной армии слабости Министерства юстиции в его попытках контролировать гонорары, требуемые адвокатами: «Брали мы Будапешт, брали Прагу, брали Варшаву и не можем взять шайку, которая там сидит. Что за министерство и что за замы министра и зам. по кадрам, которые не могут изменить положение в Московской адвокатуре. Это безобразие. Нет ни одного министерства такого, как министерство юстиции»71. Есть все основания предположить, что мишенью возмущения Мехлиса служила отнюдь не только неофициальная плата адвокатам – а общая неспособность партии контролировать незаконную деятельность сотрудников судебных и правоохранительных органов во всем государственном аппарате. СССР разгромил фашистов, но не мог искоренить преступность среди собственных госслужащих, даже в Москве. Сопоставление нацистской Германии и адвокатов в устах Мехлиса усиливает осуждение последних как «врагов»72. С точки зрения Мехлиса и других партийных руководителей, судебной системой – главным оружием революционного государства и средством утверждения социалистической законности – изнутри манипулировали адвокаты, которые ослабляли ее своей алчностью и моральной нестойкостью. Случай «микста» лишний раз подчеркивает официальное мнение, что взяточничество представляло серьезную идеологическую проблему73.
no subject
Date: 2025-07-29 04:55 pm (UTC)По многим из тех же причин, которые позволяли судьям и адвокатам извлекать выгоду из своего служебного положения, работники прокуратуры тоже имели массу возможностей требовать незаконную плату как во время, так и после войны. Прокуратура играла в советском государстве важнейшую роль, как ведомство, следившее за тем, чтобы законы режима неукоснительно проводились в жизнь по всей стране. Ленин писал в статье 1922 г. «О “двойном” подчинении и законности»: «Прокурор имеет право и обязан делать только одно: следить за установлением действительно единообразного понимания законности во всей республике, несмотря ни на какие местные различия и вопреки каким бы то ни было местным влияниям… Прокурор отвечает за то, чтобы ни одно решение ни одной местной власти не расходилось с законом, и только с этой точки зрения прокурор обязан опротестовывать всякое незаконное решение, причем прокурор не вправе приостанавливать решения, а обязан только принять меры к тому, чтобы понимание законности установилось абсолютно одинаковое во всей республике»74.
Политика режима, направленная на борьбу с преступлениями против советской экономики и социалистической собственности, заставляла прокуроров тесно контактировать с большим количеством предполагаемых преступников. В советской системе, как и в большинстве континентальных европейских правовых систем, следователи прокуратуры, а не милиция, занимались уголовными расследованиями, допрашивали подозреваемых и свидетелей75. В Куйбышеве судили помощника прокурора и троих следователей, которые во время войны брали взятки наличными и натурой за то, что закрывали дела рабочих, «дезертировавших» с заводов военного назначения. По декабрьскому закону 1941 г. против дезертирства с предприятий ключевых оборонных отраслей такие рабочие должны были получить от 5 до 8 лет лагерей. Взяв у обвиняемых деньги, прокурорские работники прекращали следствие по их делам под предлогом недостаточной доказательной базы. Когда эта четверка сама попала под суд, ее членов приговорили в 1946 г. к заключению на срок от 8 до 10 лет за взяточничество76. Другие принимали «подарки» за помощь. Военный прокурор И. С. Разно принял от жены обвиняемого двое золотых часов, золотое кольцо и металлическую цепочку. Через три дня он устроил, чтобы обвиняемого осудили условно. Позже Разно судили за получение взяток и приговорили к 5 годам лагерей77.
В государственных и партийных архивах содержится много примеров того, как служащие колхозной администрации откупались от следователей прокуратуры, дабы избежать ареста или преследования за воровство или порчу госсобственности. В одном деле 1946 г. бригадир колхоза «Завет Ильича» нечаянно вызвал пожар, который уничтожил зерно в амбаре78. Боясь уголовной ответственности, он через посредника отдал следователю 100 кг зерна, чтобы найти способ выкрутиться. Следователь неправомерно приостановил дело. Факт этот вскрылся благодаря тому, что несколько колхозников подслушали, как бригадир хвастался сделкой. Взяткодатель получил 2 года лишения свободы; следователь – 5 лет79.
Положение также позволяло прокурорам вымогать взятки, угрожая неподатливым подозреваемым такими негативными последствиями, как арест, дополнительные уголовные обвинения, более длительный срок приговора.
no subject
Date: 2025-07-29 04:56 pm (UTC)3. «Слово “взятка” между нами никогда не произносилось»: Повседневная практика и искусство взятки
Взяточничество в позднесталинском СССР представляло собой повседневное явление. В этой главе рассматриваются рискованные взаимодействия между советскими людьми и государственными служащими, принимавшими плату за услуги, которые либо нарушали существующие законы, либо должны были оказываться бесплатно. В данном исследовании утверждается, что взятка – это род переговоров (иногда с элементами принуждения), чаще всего происходивших между просителями и должностными лицами, покупателями и продавцами услуг. В Советском Союзе подобные переговоры породили собственную субкультуру со своим особым языком, ритуалами, установками, методами.
В период позднего сталинизма взяточничество как некий тип сделок с участием представителей всего социального спектра оказалось на пересечении государства, права, теневой экономики и преступности. Конечно, государство и общество не существовали абсолютно раздельно. Госслужащие, которые сегодня брали взятки за выполнение определенных функций, завтра могли сами давать взятки за какие-то иные услуги. Собственно, одно из преимуществ подхода, избранного в данной книге, заключается в рассмотрении обширного «среднего плана» – мелкого (главным образом) подкупа. Явление взяточничества отличалось широкой демократичностью, допуская участие людей из любых сфер советской жизни. Должностных лиц, имевших доступ к дефицитным товарам или ресурсам, соблазняла возможность приторговывать плодами такого доступа. Профессионалы и администраторы принимали взятки; секретари, канцелярские работники, юристы, люди, лишенные иных средств «приработка», выступали посредниками между просителями и должностными лицами. А предлагали взятки все кто угодно – от колхозников и рабочих до инженеров и пенсионеров, – если нуждались в жилье, работе, документах и прочих дефицитных вещах либо если у их родных возникали неприятности с правовой системой.
Как же рядовые советские граждане при Сталине взаимодействовали с людьми, облеченными властью? Взятка была одной из многих неофициальных практик, которые мы называем «коррупцией». Ее можно рассматривать как особую форму неформальных отношений, позволявших многим индивидам, как должностным лицам, так и рядовым гражданам, улаживать дела. Взяточничество представляло собой один тип неофициального обмена между представителями государственной власти и населением. Еще один тип – блат, или взаимные одолжения по знакомству. Социолог Алена Леденева проводит различие между блатом, который не противозаконен, основан на известной степени доверия и дружеских отношениях, не требует немедленной отплаты, – и взяточничеством, которое не обязательно вытекает из личных отношений, предполагает некий платеж и ожидание чего-то взамен, а также является нарушением уголовного кодекса1. Взятка – единовременная выплата, наличными или другими ценностями, при отсутствии отношений между платящим и получающим, тогда как блат подразумевает продолжительные взаимоотношения, основанные на знакомстве и взаимных услугах, а не разовых денежных или иных подарках.
no subject
Date: 2025-07-29 04:58 pm (UTC)Государство с успехом внедрило идею, что советские граждане имеют права на определенные услуги, гарантированные Конституцией СССР 1936 г. (известной как сталинская конституция). В период позднего сталинизма мысль, что государство не выполняет своих обязательств перед населением, кажется, стала общепринятой точкой зрения, о чем свидетельствует огромное количество жалоб в суды и прочие ведомства по поводу таких вещей, как, например, квартиры, и ходатайств о пересмотре «несправедливых» приговоров. Необходимость платить взятки в известной степени подкрепляла ощущение несостоятельности государства. Историк Елена Зубкова подчеркивает, что в тот период население, как правило, смотрело на государственную власть и ее представителей как на некую абстрактную неизменную силу, на которую отдельный человек крайне редко может повлиять. В то же время и для высшего руководства, и для населения главной мишенью критики служили некомпетентность и прегрешения местных должностных лиц, или «ближайшей власти»3. Возмущение злоупотреблениями местных бюрократов распространилось повсюду. В свете такого отношения нетрудно представить, что многие люди считали взятки необходимостью, будучи уверены в своем праве использовать любые имеющиеся у них средства, дабы получить то, что государство им должно, а его бесчестные или неумелые бюрократы не дают. Рассуждая так, они, скорее всего, были уверены, что взятка государственным чиновникам не заслуживает наказания, поскольку один человек не может «повредить» этому безличному государству с его откровенно коррумпированной местной администрацией.
Учитывая чрезвычайно тяжелые условия во время и после войны, у многих росло ощущение, что они вправе притязать на компенсацию принесенных в войну жертв4. Однако ввиду недостаточного производства вкупе с несправедливым и неэффективным распределением режим был неспособен убедить людей, что это государство – их и, стало быть, воруя у государства, они обкрадывают себя. Мелкое взяточничество (вместе с мелким воровством государственной собственности и спекуляцией) часто рассматривалось как часть необходимой стратегии выживания5. Перед судом взяткодатели упирали на свое отчаянное материальное положение. Многие думали, что взятка может быть морально оправданным решением, когда речь идет о том, чтобы свести концы с концами или добиться какого-то подобия справедливости.
Постоянно сталкиваешься с тем, что советские граждане проводили нравственное различие между дачей и получением взятки. Власти, разумеется, выражали беспокойство по поводу подобного умонастроения. Немало людей, видимо, полагало, что госслужащий, берущий взятку, совершает гнусное преступление, которое заслуживает наказания. Взяточников называли, в числе прочих нелестных эпитетов, «кровопийцами» и «кровососами»6. С другой стороны, взяткодателей считали невинными жертвами, вынужденными расставаться со своими жалкими грошами или другим имуществом, чтобы заставить систему работать как надо либо сделать жизнь сколько-нибудь сносной. Как указывает Кэролайн Хамфри, само русское слово «взятка» (от глагола «взять») перекладывает ответственность на берущего и намекает на определенную степень вымогательства. Это контрастирует с английским словом «bribe» (имеющим значения «взятка» и «подкуп»), которое подразумевает, что дающий в такой же мере выступает инициатором (и манипулятором) в соглашении7. (Французские слова, обозначающие дачу взятки, тоже, подобно английским, указывают на важнейшую роль «покупателя» в отношениях: «acheter» [другое значение «покупать»], «soudoyer» [другое значение «содержать на жалованье»], «donner un pot de vin» [в прямом значении – «давать надбавку к условленной цене или подарок за содействие, магарыч»].) Свидетельства, почерпнутые из советских судебных дел, просьб и писем, показывают, что эти две стороны монеты (дескать, должностные лица, берущие взятки, – бесчестные преступники, которых советская власть должно беспощадно карать, а те, кто предлагает им плату, ни в чем не виноваты и всего лишь закономерно пытаются смягчить свою горькую долю) уживались в сознании многих советских людей8.
мне нужна теща!
Date: 2025-07-29 05:00 pm (UTC)Все уголовные кодексы признают, что взятки имеют практически бесконечное число разновидностей и, уж конечно, не ограничиваются деньгами. В зависимости от местных обычаев, как мы видели, незаконные подарки должностным лицам могут принимать множество форм, от наличных, продуктов, предметов одежды и домашнего обихода до ювелирных изделий и прочих ценностей. Неудивительно, что на просторах послевоенного СССР с его хозяйством, не столь монетизированным, как капиталистические экономики Запада, встречалось много типов неденежных взяток, а также других операций на основе бартера, торговли, обмена услугами, которые формально не являлись незаконными. Тем не менее стереотип относительно малой ценности денег в Советском Союзе очевидно неверен. Разумеется, там оставалось место и для наличных. Определенные вещи – дефицитные лекарства, предметы быта, пользовавшиеся большим спросом, мотоциклы, автомобили – можно было найти на нелегальных и полулегальных рынках и зачастую приобрести только за деньги. А условия, когда для большинства людей желанные товары имелись лишь на черном рынке, давали должностным лицам стимул продавать свои услуги и одолжения за наличные.
no subject
Date: 2025-07-29 05:02 pm (UTC)Комиссия прокуратуры далее отметила, что многие осведомлены о бедности местных представителей власти – и пользуются ею в своих целях. По подсчетам комиссии, обнищавшие должностные лица чаще всего проявляли нестойкость перед взятками. Закон от 27 сентября 1946 г., в разгар послевоенного голода отменивший продовольственные карточки для иждивенцев из семей рабочих и служащих, вероятно, еще сильнее мотивировал бюрократов принимать «подарки» деньгами и продуктами48. Например, ленинградский следователь прокуратуры Рогозин, как выяснилось, в ноябре 1946 г. взял взятку в 700 руб. (около месячного оклада), и несколько раз его угощали (общей стоимостью на 216 руб.)49. По данным следствия, Рогозин пришел к обвиняемому взяткодателю домой. Там он стал жаловаться, что его семья в отчаянном финансовом положении: у него пятеро детей, теще не дают карточек, ему даже на хлеб не хватает. Рогозин велел обвиняемому принести к нему в кабинет молоко и провизию и ел во время допроса. Его осудили за взяточничество, приговорив к 4 годам исправительных работ. Хотя благодаря отмене карточек в 1947 г. в магазинах появилось больше продуктов, заодно выросли цены на множество товаров, что сделало их недоступными для многих людей и превратило в отличную «валюту» для взяток50.
В одном докладе для служебного пользования, посвященном «методам» взяткодателей, специалист Прокуратуры СССР, анализируя десятки случаев, описывал, как взяткодатели выходят на нужного человека. Доклад предназначался для прокурорских и судебных работников в качестве предупреждения быть начеку и остерегаться людей, которые могут воспользоваться их слабостями. Предложению взятки, пояснялось там, «обычно предшествует изучение работника прокуратуры, его характера и нравов, “слабых сторон”, наклонностей, материального положения и т. д., т. е. он “прощупывается” во всех отношениях с целью выявления возможности договориться с ним, “купить” его»51.
no subject
Date: 2025-07-29 05:03 pm (UTC)Автор доклада прокуратуры отмечает, что в каждой отдельной местности взяткодатели могли раскидывать настоящую разведывательную сеть из наблюдателей, которые собирали ценную информацию о сотрудниках различных ведомств55. Целая армия просителей, жалобщиков, уборщиц, домработниц, секретарей и прочих лиц, так или иначе контактировавших с ответственными работниками (чаще всего неформально), потихоньку копили сведения о потенциальных объектах. Их ухитрялись извлекать из самых невинных, на первый взгляд, разговоров, узнавая о конкретном должностном лице все больше и больше.
У многих советских людей действительно выработалось шестое чувство, подсказывавшее, кто охотно согласится принять плату или подарок либо выступить посредником в их передаче. Конечно, такая способность служила одной из главных предпосылок предложения сделки, поскольку риск нарваться не на того человека грозил самыми печальными последствиями. Один взяткодатель поведал на заседании Верховного суда СССР: «Почему я так легко обратился к Морозову о взятке? Особых причин вообще не было, но я как-то инстинктивно чувствовал, что Морозов пойдет на взятку»56. Инстинкту, видимо, помогли наблюдения за привычками Морозова: «Кроме этого, я знал, что Морозов любит выпить». Для работников того или иного ведомства нередко устраивались банкеты. На них сослуживцы общались в неформальной обстановке, узнавали друг друга в личном плане, что способствовало расцвету «преступных отношений».
Еще в одном случае некто А. М. Шестопалов на допросе угостил следователя Одесской областной прокуратуры М. С. Соловьева вишней. Следователь взял – и тем самым «разрядил официальную напряженность в отношениях между следователем и обвиняемым». Шестопалов тут же догадался, что Соловьев возьмет и взятку57. Жена Шестопалова, стоявшая во время допроса в коридоре, сказала следователю, что у ее семьи в саду растут вишни, которые принесли массу ягод: «Невелика ценность, если желаете, могу занести к вам домой, варенье сварите». Следователь согласился. Вечером она явилась к Соловьеву на квартиру с 12 кг вишни и 3 тыс. руб. наличными. Сделка об освобождении ее мужа была заключена58.
no subject
Date: 2025-07-29 05:04 pm (UTC)Интервью советских эмигрантов о жизни в СССР, проведенные научными сотрудниками Гарвардского университета, главным образом в Мюнхене и Нью-Йорке в 1950-1951 гг., – очень ценный источник для историков сталинского общества. Они предоставляют и свидетельства о народном отношении к взятке. Большинство респондентов покинуло СССР в 1942-1945 гг., их интервью освещают аспекты советской жизни в 1930-х гг. и самом начале 1940-х гг. Американских руководителей проекта интересовали, по их словам, «неформальные механизмы на работе и в быту», в том числе взяточничество и блат. В частности, они расспрашивали о том, как люди улаживали дела в обход формальных правил. При помощи одной серии вопросов интервьюеры выясняли, как взятка могла помочь поменять работу (или, наоборот, избежать перевода на другую работу), продвинуться по карьерной лестнице или преодолеть бюрократическую волокиту. Другая серия посвящалась обычаю врачей принимать подарки от пациентов. Ответы дают кое-какую информацию об отношении к этим типам сделок.
Как и следовало ожидать, на вопросы интервьюеров отвечали весьма по-разному. Одни респонденты утверждали, будто взяточничества в Советском Союзе вообще нет59. Другие говорили, что слышали о случаях взяточничества среди приятелей или сослуживцев, но сами слишком боялись этим заниматься. Третьи расписывали взяточничество как настоящую чуму, поразившую все советское общество. Один мужчина, русский, в возрасте 51 года, выходец из сельской местности, окончивший лишь начальную школу, делал смелые заявления о невероятном могуществе спиртного: «С литром водки что угодно можно сделать. Литр водки может все»60. Столь широкие обобщения мало что дают для определения масштабов и области распространения явления, зато отражают миф о коррумпированности советского государственного аппарата сверху донизу, противопоставляя продажных «их» страждущим и виктимизированным «нам».
Медицинское обслуживание – и отношения врача и пациента -пожалуй, лучше всего демонстрируют сложность различения тонкой грани между подарками и взятками. Некоторые медики рассказали, что получали плату или подарки от пациентов, хотя испытывали тревогу по поводу сопутствующих рисков. Во многих случаях прокуратура могла бы квалифицировать определенные подарки врачам как взятки, и те об этом знали. В интервью они довольно подробно осветили сложившиеся обычаи взаимообмена между пациентами и врачами. Пациент мог преподнести доктору презент за прием без очереди или более внимательное отношение. Многие считали, что бесплатная государственная медицина плоха, значит, есть резон заплатить из-под полы компетентному врачу. Как сформулировал один медик: «Прежде всего надо понимать, что бесплатное здравоохранение людей не всегда удовлетворяло. В общем они думали, что если заплатить, то получишь лечение лучше, но, с другой стороны, у них не хватало денег на частные медицинские услуги»61. Эта забота о качестве обслуживания мало чем отличалась от желания эффективной юридической помощи, заставлявшего клиентов платить адвокатам дополнительный гонорар, известный под названием «микст» (см. главу 2).
no subject
Date: 2025-07-29 05:05 pm (UTC)Наблюдения этого врача высвечивают некоторые элементы, характерные для подношения подарков должностным лицам в сталинский период. Зачастую получатель подарка мог обстоятельно оправдать свое согласие принять его в качестве традиционного «знака благодарности». Врач не поясняет, как он отличает «взятку» от «благодарности», но совершенно уверен, что понимает разницу. Он выступает в защиту подарков как составляющей извечных отношений между пациентом и помогающими ему медиками, рассуждая о них с психологической точки зрения: «Все эти примеры приведены, чтобы показать, что, должно быть, есть психологические узы между врачом и пациентом и эти психологические узы играют большую роль… Так вот, психологическая связь между врачом и пациентом существует искони [и должна подкрепляться подарками пациента врачу]. Мы пока очень мало знаем о том, как работает человеческий мозг»63. Несколько свысока ссылаясь на древние инстинкты своих пациентов-крестьян, этот врач, таким образом, отрицает, что брал взятки или незаконную плату. Он, дескать, просто поддерживал со своей стороны укрепляемые постфактум узы между пациентом и доктором, которые превыше денег. Отказ от подарка стал бы оскорблением.
no subject
Date: 2025-07-29 05:06 pm (UTC)Заметное место в картине советского взяточничества занимали посредники. Предприимчивые личности создавали, по сути, мелкий посреднический бизнес. Они сновали между теми, кто искал помощи в осуществлении трудной задачи, и теми, кто соглашался принять незаконную плату за такую помощь. Часто процесс требовал много переговоров, пока стороны не ударят по рукам. Обычно посредники удерживали часть выплаченных денег в качестве комиссионных. Это могли быть специалисты, секретари, уборщицы и прочие лица, как-либо связанные с ответственными работниками, способными помочь. Их роль заключалась в передаче взяток от просителей этим работникам. Самые успешные посредники имели нужный контакт или, еще лучше, сеть контактов в соответствующем учреждении. Подобно спекулянтам дефицитными товарами, они руководствовались чисто финансовыми соображениями, занимаясь своим делом исключительно за деньги. Они выступали за обе стороны, как беря, так и давая взятки. В глазах прокуратуры посредник представлял собой гнуснейшее существо в мире взяточников. Он являлся дважды капиталистом, поскольку покупал и продавал незаконные услуги, в равной мере ускоряя разложение должностных лиц и рядовых граждан, притом недурно наживаясь на сделках67.
В одном случае некая Анисимова в декабре 1945 г. приехала в Москву из Дагестана, имея при себе 30 тыс. руб. наличными на взятки за освобождение мужа из тюрьмы. Она также привезла кое-какие вещи, в том числе ковер, чтобы продать, если понадобятся еще деньги. Два месяца она искала, кто поможет ей передать взятку нужному судье, и в феврале 1946 г. наконец нашла человека, «подрабатывавшего» посредничеством. Посредник предложил дать 50 тыс. руб. работнику Военной коллегии Верховного суда СССР. В результате взятки судья переквалифицировал вменявшиеся мужу Анисимовой преступления с хищения государственной собственности, которое преследовалось по суровому августовскому указу 1932 г., на куда менее тяжкое злоупотребление служебным положением. Суд смягчил приговор до 3 лет лишения свободы. Однако в конце концов обоих участников передачи денег судили за взяточничество. Посредник получил 10 лет лагерей, Анисимова – 5 лет68.
Роль посредника напоминает о том, что во взяточничестве всегда участвовали по меньшей мере два очень разных актора и как взяткодатели, так и взяткополучатели сильно рисковали. Этот риск отчасти объясняет, почему многие операции подобного рода требовали ключевого третьего актора – посредника, служившего передаточным звеном между платящим и получающим плату. Разъединение двух сторон операции в каком-то смысле снижало риск. Однако вместе с тем увеличение числа замешанных в ней людей повышало вероятность разоблачения.
Посредники (следователи насмешливо именовали их безусловно капиталистическим термином «маклеры») передавали деньги, ценности и прочие товары способным помочь должностным лицам. Специалисты-правоведы всячески их поносили, называя «социальной опасностью», «инициаторами» взяточничества. Порой эти «маклеры» требовали за свои услуги «аванс»69. В ряде случаев два посредника или более объединялись в своеобразную цепочку: адвокат мог взять деньги на взятку у родственника обвиняемого и отдать партнеру-посреднику, работавшему в суде, который в конечном счете вручал их судье или прокурору (а то и обоим). Каждый посредник удерживал часть денег в качестве комиссионных.
no subject
Date: 2025-07-29 05:07 pm (UTC)В своем глубоком исследовании подношения подарков во Франции XVI в. Натали Земон Дэвис пишет, что, желая раскрыть смысл и функции подношений в том обществе, стремится «проследить путь подарка». Дэвис прослеживает не только статус подарков в данной культуре, но и дороги, которыми те перемещались в определенном политическом и социально-культурном контексте, от предложения подарка до его приема получателем и результата акции. Она изучает разные виды подарков и многообразие причин их предложения, обычаи и традиции, сложившиеся вокруг дарения, порождаемые ими типы взаимообмена и деликатные процессы переговоров во Франции раннего Нового времени2. Как почти все ученые, занимающиеся темой дарения, Дэвис ведет речь о подарках легальных и социально допустимых. В настоящей же работе рассматривается обмен, который судебные власти объявили противозаконным и подлежащим строгой каре.
Так же как Дэвис прослеживает «путь подарка» во Франции XVI в., в данной главе я прослеживаю, так сказать, «путь взятки» в одном интересном случае поздней сталинской эпохи – деле против судьи Чичуа. Этот путь начинается с обвиняемых взяткодателей и причин, заставлявших их предлагать взятки; ведет к посредникам, которые играли свою роль в переговорах о сделках; позволяет увидеть место, где встречались просители и судья; знакомит нас со сделанными предложениями; затрагивает следствие прокуратуры и, наконец, доходит до вердикта суда, который решал участь Чичуа.
В чем же суть дела? Через четыре года после окончания Второй мировой войны прокуратура обвинила судью Верховного суда, представлявшего Грузинскую ССР, в получении многочисленных взяток в ходе своей служебной деятельности. Этот грузинский судья, Л. К. Чичуа, проработал в органах суда и прокуратуры 29 лет, а в Верховном суде СССР – примерно полтора года3. Единственный грузин в высшем судебном органе страны, он был назначен туда в июне 1947 г. В то время Верховный суд СССР функционировал не как конституционный суд, а, скорее, в качестве высшей судебной инстанции по уголовным и гражданским делам4. Судья Чичуа занимался всеми жалобами, поступавшими из Грузии. Он рассматривал просьбы о пересмотре приговоров, протесты по процедуре и, в частности, заявления грузин, которые уверяли, что неправомерно осуждены и приговорены грузинскими судами5.
no subject
Date: 2025-07-29 05:08 pm (UTC)Что послужило поводом для обвинений во взяточничестве против Чичуа? Главная взятка, которую он будто бы принял, представляла собой мешок с 30 кг свинины, доставленный к нему на дом в Тбилиси в октябре 1948 г.10 Свинину прислали через посредника -А. С. Еремадзе, давнего знакомого Чичуа. (Еремадзе показал, что самого судьи Чичуа тогда не было дома. Жена Чичуа получение мяса категорически отрицала, заявляя, что Еремадзе лжет.) Следователи оценили мясо в 300 руб. Предполагалось, что взятка исходила от И. В. Букии, который искал помощи судьи в деле своей сестры. Сестра Букии 11 июля 1948 г. получила 10 лет лагерей за нарушение указа от 4 июня о хищении госсобственности. «Ее осуждение для семьи было тяжелым ударом», – сказал впоследствии Букия. Уверенный, что сестра осуждена и приговорена неправильно, Букия якобы заплатил Еремадзе несколько тысяч рублей за то, чтобы связаться с судьей Чичуа11. По словам следователей прокуратуры, Чичуа принял и вторую взятку – в виде застолья в доме у зятя Еремадзе.
Как показано в предыдущей главе, посредники часто являлись важными фигурами в операциях со взятками. Предположу, что многих посредников, представлявших грузинских клиентов в московских судах, следует рассматривать как советский вариант «культурных брокеров». С момента своего возникновения Советский Союз поглотил и старался ассимилировать сотни региональных и местных культур, что приводило к широкому распространению культурных конфликтов и недоразумений. Некоторые люди, вроде вышеназванных посредников в судах, быстро приноравливались лавировать между двумя мирами – теми или иными периферийными районами и официальными советскими бюрократическими ведомствами. Брокеры налаживали связи в центральных судах, знакомились с различными правовыми культурами, договаривались о сделках между просителями и судебными работниками и, конечно, взимали плату за эти особые услуги. Если они добивались результата, оставляя клиентов довольными, добрая слава о них, передаваясь из уст в уста, способствовала расширению их бизнеса. В частности, многие адвокаты занимали удобное положение для такой роли. Предприимчивые посредники понимали нужды просителей (обычно те добивались уменьшения срока или вообще отмены приговора родственникам). Они понимали также, что требовалось работникам суда – гарантия абсолютной секретности и материальный стимул, способный компенсировать риск, на который последние шли, принимая взятку. Брокеры убеждали просителей в том, что обладают полезными связями в Москве, необходимым опытом и знают все «ходы-выходы» в столичных судах. Благодаря огромной территории и многонациональности советской империи культурные брокеры во многих сферах социальной и экономической жизни пользовались большим простором для действий – и соответствующим спросом.
Если говорить о московских судах того периода, кажется, помимо грузин немало других этнических групп, включая башкир, евреев, северных осетин, дагестанцев и пр., имели подобные сети посредников, на которых могли положиться, когда нуждались в помощи при общении с правовой системой. Эти посредники, хорошо зная обычаи, царившие как у них на родине, так и в советских судах, пользовались доверием и там, и там12.
no subject
Date: 2025-07-29 05:08 pm (UTC)Вероятно, этот адвокат пытался играть на широко распространенном в суде мнении, что грузинские клиенты с готовностью будут преподносить подарки, платить и вообще делать все возможное ради освобождения родных из тюрьмы. Благодаря географическому положению республики в распоряжении грузин в изобилии имелись такие редкие и желанные вещи, как цитрусовые, чай, вина. Грузия среди советских потребителей была известна «фирменной» экзотической продовольственной продукцией, произраставшей в ее прекрасном теплом климате16. Слова адвоката явно намекали, что судебным работникам, которые пожелают ему подыграть, достанется больше тропических «плодов».
Стереотипными представлениями о грузинах, возможно, объясняется также, почему как минимум два адвоката, занимавшиеся посредничеством в московских судах, превратили свои фамилии в грузинские, прибавив к ним характерный суффикс «швили». Некоего Мушаилова в здании Верховного суда знали как Мурадашвили, а адвокат Месарков подвизался там под именем Месаркишвили17. Поскольку судебные работники не проверяли личность людей, называвших себя адвокатами, тем не составляло труда «присвоить» другую национальность. Мушаилов, по словам судебных работников, приходил в суд раз в два-три месяца с ходатайствами по разным делам, притом «выдавал себя за грузина, говорил, что он из Грузии, именовался “Мурадашвили”, но не Мушаиловым, любил поговорить о Грузии»18. Он даже щеголял в грузинской традиционной одежде.
Не совсем понятно, почему все-таки эти адвокаты прикидывались грузинами. Мушаилов, когда его спросили о псевдониме, решил прикрыться лозунгом «дружбы народов», лицемерно заявив следователю: «Для меня все нации одинаковы»19. Гораздо более вероятное объяснение: они надеялись подобными псевдонимами дать понять потенциальным грузинским клиентам, что готовы пойти навстречу и знают, как представлять их интересы в московских судах. Мушаилов, кстати, хвастался клиентам, будто он «кремлевский адвокат», возможно, пытаясь навести их на мысль, что у него есть контакты со Сталиным – грузином в Кремле20. С другой стороны, судебные работники, наверное, полагали общительного адвоката с нарочито грузинскими ухватками более склонным к «сделкам» ради клиентов.
no subject
Date: 2025-07-30 03:39 pm (UTC)Как во всех современных обществах, сотрудники милиции, низовые «специалисты оперативного реагирования», обладали достаточным могуществом, чтобы требовать незаконную плату с людей, оказавшихся не в ладах с законом. Центральные власти даже выражали обеспокоенность в связи с повсеместной коррупцией в органах охраны правопорядка. В справке 1948 г. о преступлениях милицейских работников написано: «Среди других преступлений, совершаемых работниками милиции, взяточничество носит распространенный характер и приобретает особо важное значение, если иметь в виду, что этот вид преступления среди работников милиции способствует увеличению преступности среди населения»14.
Возможностей эксплуатировать запуганных граждан у органов внутренних дел имелось в избытке. Ради левого дохода некоторые их сотрудники делали вид, будто они могущественнее, чем было на самом деле. Согласно одному докладу для Верховного суда СССР, сотрудник Министерства государственной безопасности (МГБ) признался, что получил 12 тыс. руб. от заключенного, просившего, чтобы его содержали в заключении в Московской области, а не отправили куда-нибудь в глушь далеко от дома15. Кроме того, в марте 1948 г. он взял у жены осужденного 4 800 руб., пообещав ее мужу быстрое освобождение из лагеря, что явно превышало полномочия взяточника. Как часто бывало, неспособность выполнить условия сделки его и погубила. Факт взятки вскрылся, после того как жена осужденного пожаловалась в органы внутренних дел, что по делу ее мужа нет никаких подвижек, и пришла в ярость, когда упомянутый сотрудник не вернул ей деньги16.
Некоторые милицейские работники брали взятки за то, что отпускали людей после ареста или просто не арестовывали подозреваемых. В Тернопольской области Украинской ССР 33-летний Михаил Собчак предложил начальнику местного отделения милиции двух цыплят и 37 яиц за прекращение уголовного дела против его жены, которая обвинялась в самогоноварении (Собчак попался и получил год тюрьмы)17. Прокуратура в 1952 г. вскрыла крупный скандал в милиции города Иваново. Она обвинила девять работников милиции в требовании взяток за устройство освобождения из-под стражи лиц, обвинявшихся в воровстве и спекуляции18.
В апреле 1947 г. офицер милиции заставил двух человек, укравших сено из колхоза, заплатить ему 3 500 руб. за освобождение19. Тот же милиционер потребовал 100 руб. от человека, обвинявшегося в краже теленка. В 1952 г. партийное расследование в торговых сетях Киева обнаружило, что ряд милиционеров, а также работников прокуратуры и судей, будучи подкуплены, покрывали хищения в огромных размерах в розничных торговых организациях20.
no subject
Date: 2025-07-30 03:40 pm (UTC)Одна из разновидностей взяточничества, превалировавших в тот период, характерна для судей, которые противоправно взимали плату за незаконное вмешательство в гражданские дела. Как показано в предыдущей главе, судьи имели возможность выдавать документы, удостоверяющие личность, разрешать жилищные споры, освобождать людей от уплаты налогов, рассматривать другие гражданские иски. Некоторые брали деньги за выполнение или ускорение выполнения этих задач. Одна из сторон могла заплатить судье за решение в свою пользу в деле о разводе, жилищном вопросе или споре с соседями. В других случаях судьи выдавали важные документы и разрешения, касающиеся работы, проживания или социальных льгот.
Однако, если посмотреть, какого типа дела о взяточничестве расследовались, видно, что наиболее прибыльные возможности чаще всего предоставляли судебным работникам уголовные дела. В советских государственных и партийных архивах зафиксировано множество случаев, когда юристы за деньги или подарки оказывали противозаконную помощь в делах, связанных с хищением государственной собственности, «спекуляцией», злоупотреблением служебным положением и нарушениями суровых законов о труде.
Конечно, дела военного времени с участием судей отражают отчаяние населения. Но вместе с тем они свидетельствуют об изобретательности отдельных фигурантов27. В конце 1944 г., когда еще шла война, в Коминтерновском и Сокольническом районах Москвы на рассмотрение суда попала примечательная серия дел. Прокуроры обвиняли нескольких судей в получении взяток за мягкие приговоры и решения. С начала 1943 г. работники молокозавода, арестованные за воровство, давали судьям взятки, в том числе одежду и тысячи рублей, за оправдательные вердикты. В одном случае судья принял от обвиняемого отрез шерстяной ткани и женские туфли. В сентябре 1944 г. работники бани № 4 Коминтерновского района были арестованы за кражу и нелегальную перепродажу мыла. Директор бани связался с уборщицей в суде, которая и выступала посредницей между персоналом бани и судьей. Через уборщицу обвиняемые заплатили последнему 6 тыс. руб. за легкие приговоры; все они получили по году исправительных работ вместо обычных двух лет. Правда, одну осужденную банщицу и смягченный приговор не устроил. Она обратилась к той же уборщице и договорилась о новом сокращении срока – до шести месяцев28.
Как правило, роль посредников исполняли канцелярские работники, использовавшие свое потенциально выгодное положение «привратников» между судьей и общественностью. Служившая секретарем в военном трибунале Москвы О. В. Спримон имела доступ как к материалам дел, так и к официальной печати трибунала. Она регулярно фабриковала и отправляла в лагеря и колонии Гулага фальшивые копии решений трибунала о смягчении приговоров. С июня 1943 г. до конца 1944 г., по словам сотрудника Министерства юстиции, Спримон устроила освобождение из заключения 11 чел.29 За такие услуги она брала плату и с самих осужденных, и с их родственников. Платили ей часто наличными, но она также принимала и продукты, и мануфактуру, и ценности. За 18 месяцев, согласно данным следствия, Спримон получила взятки по меньшей мере на сумму 200 тыс. руб.
no subject
Date: 2025-07-30 03:45 pm (UTC)Где же Чичуа и грузинские просители встречались для разговора, хоть легально, хоть нелегально? Следующий шаг на пути взятки -место, где большинство предполагаемых взяток передавались судье Чичуа. На суде последний сказал, что жилищные условия, предоставленные ему Верховным судом, создавали чрезвычайные трудности государственному должностному лицу, пытающемуся сохранять беспристрастность при отправлении значительной власти, которой наделяла его занимаемая должность. Многие судьи Верховного суда действительно жили и трудились в довольно рискованных условиях, способствовавших сомнительным контактам с просителями. В письме Сталину от 27 июня 1947 г. партийный секретарь Верховного суда Гусев жаловался на плачевное положение ряда судей и других работников суда28. Он указывал, что несколько новых судей, назначенных в 1947 г. (включая Чичуа), переехали в Москву из отдаленных союзных республик, но квартир им не дали: «В настоящее время они проживают в гостиницах, за которые сами платить не в состоянии, а Верхсуд СССР на это дело не имеет средств»29. Гостиничная администрация даже поднимала шум, требуя выселения судей за неуплату. Гораздо желательнее было бы устраивать высокопоставленных судей в отдельных квартирах, в зданиях с охраной, дабы ограничить количество непредвиденных визитеров.
no subject
Date: 2025-07-30 03:46 pm (UTC)5. «Серьезное зло и опасность»: Послевоенные «кампании» против взяточничества
Взяв власть в октябре 1917 г., новое советское правительство поклялось навсегда избавить земли бывшей Российской империи от язвы взяточничества, так как большевики мечтали о государстве и обществе без коррупции. По ряду причин мечта эта потерпела провал, причем впечатляющий. После Второй мировой войны партия тут же развернула «кампанию» против взяточничества. Благодаря рассекреченным документам из государственных архивов сейчас можно проследить ход этой безуспешной, но весьма показательной кампании. Атака на взяточничество в 1946-1947 гг. представляет собой, так сказать, «приступ» – недолгую, но интенсивную попытку партии-государства уничтожить определенное негативное явление, терзающее советское общество. Как указывают ученые Хейман и Смарт, большинство государств стремятся сделать «культурную ткань» своего общества резистентной к «использованию государственной должности для личной выгоды»1. В то же время в Советском Союзе, как и в других обществах, практика неформальных сделок между бюрократами и гражданами тесно сплеталась с культурами дарения и взаимообмена (а порой маскировалась ими), и существовала масса стимулов держать ее в тайне.
С самого начала «кампания» против взяточничества вряд ли была полномасштабной атакой на коренные причины данного явления: сверхцентрализованное планирование и раздутую бюрократию советской командно-административной системы;скудный доход, низкий престиж и недостаточные профессиональную подготовку и правосознание должностных лиц; острый дефицит товаров и услуг; нехватку жилья; недостаток справедливости в правовой системе; отсутствие у партийного руководства большой охоты всерьез преследовать служебные злоупотребления среди партийцев и (особенно) элит. Как мы видели, все эти условия предоставляли госслужащим обилие возможностей наживаться под сенью сталинского общества. Несмотря на поднятый шум, в ключевых ведомствах существовала довольно сильная оппозиция серьезным мерам по пресечению злоупотреблений. В период послевоенного сталинизма неформальные отношения, связывавшие государственных функционеров и все остальное население, приобрели фундаментальное значение для деятельности государства и экономики2. Рамки кампании ограничивались помешательством режима на секретности, нежеланием обсуждать реальные параметры проблемы в печати, сосредоточенностью не на тех мишенях и великой заботой об имидже СССР за рубежом в первые годы «холодной войны».
Говорят, на закате Российской империи ее правительство одной рукой энергично пыталось искоренить взяточничество, другой рукой не менее энергично, хоть и неумышленно, культивируя условия, которые породили новое поколение взяточников3. То же самое можно было наблюдать в 1940-е, 1950-е, 1960-е гг. и далее. Даже когда режим неуклюже накидывался на взяточничество, одновременно он упрочивал условия, способствовавшие расцвету последнего.
no subject
Date: 2025-07-30 03:47 pm (UTC)3 мая 1946 г. П. И. Минин, член партии, работник Политического управления Бакинского военного округа, написал отчаянное письмо И. В. Сталину. Минин послал письмо в Особый сектор ЦК, вероятно, надеясь, что по этому каналу оно дойдет до самого Сталина. Он описывал «эпидемию» взяточничества и ее пагубные последствия4. Гневный и раздраженный тон письма, ныне хранящегося в архиве Министерства юстиции СССР, служит ярким выражением недовольства автора упадком социальных норм, формальных государственных механизмов и нравственности, имевшим, по его мнению, место во время и после Великой Отечественной войны. Письмо Минина в конечном счете было специально отобрано среди других, чтобы инициировать послевоенную «кампанию» против взяточничества.
Минин не касался бартера, обмена на теневом рынке «в интересах производства», блата и других типов неформальных отношений, распространенных среди руководителей промышленных предприятий и колхозов, которые всеми силами старались раздобыть нужные материалы и выполнить амбициозные планы. Он обращал внимание на повседневные поборы, на то, что бюрократы принимают взятки от советских людей, пытающихся приобрести какие-либо дефицитные товары или услуги. От взяточничества, писал он, страдает население, которое еле сводит концы с концами, но вынуждено иметь дело с государственными функционерами, требующими за необходимые услуги плату.
Из-за военной разрухи, пишет Минин, «взятки сейчас становятся весьма распространенным явлением». С 1943-1944 гг., по его словам, наблюдается расцвет подобного рода преступлений среди государственных бюрократов, многие из которых чрезвычайно обнаглели. Взятки «берутся и даются людьми самых различных профессий и в самых различных формах». Сосредоточившись на вездесущности взятки в повседневной жизни, Минин сетует, что почтальонам нужно «вознаграждение» за доставку писем и телеграмм, а если не заплатить, то корреспонденция будет «затеряна» или доставлена с большой задержкой. Монтеры не желают без платы подключать газ и воду. Железнодорожники требуют с пассажиров «мзду» за проезд или провоз багажа. Преподаватели вузов берут взятки за прием в институты или допуск студентов к экзаменам. В целом, подытоживает Минин, взяточничество «стало серьезным злом и опасностью, с которыми нужно повести решительную борьбу».
Автор письма особо заостряет внимание на том, в каких пугающих масштабах местные представители власти смотрят на взяточничество сквозь пальцы или сами в нем активно участвуют: «К сожалению, взяткой не брезгуют и отдельные ответственные работники, причем здесь она чаще всего принимает форму подарков, подношений как натурой, так и деньгами». (Минин – естественно, в явно отрицательном значении – употребляет слово «подношения», указывающее на традиционную практику дарения чиновникам.) Согласно его критическим наблюдениям, должностные лица полагали, что «подарок» в обмен на услугу – это все-таки не взятка и волноваться тут не о чем. С точки зрения Минина, подобная снисходительность была опасным признаком, свидетельствующим, что госслужащие притерпелись к позору, который должен ассоциироваться со взяточничеством. Суд и прокуратура, так же как Минин, часто характеризовали взяточничество как «эпидемию», приравнивая его к заразной болезни. Однако с данной болезнью многие ответработники не считали нужным бороться5.
no subject
Date: 2025-07-30 03:48 pm (UTC)Указав на деморализующий эффект необходимости давать взятки, Минин утверждает, что взяточничество наносит и более страшный ущерб: «Взятки развращают и дающего и берущего, они разлагающе действуют на работу государственных учреждений и предприятий, они являются серьезным тормозом в нашем строительстве, взятки вызывают законное недовольство, возмущение среди трудящихся масс». Незаконные сделки между должностными лицами и просителями имели тяжкие последствия как для режима, так и для отношения населения к государству. По мнению Минина, тот факт, что берущие взятки ответственные работники редко привлекались к ответственности, пробуждал враждебность к государству и вызывал отчуждение между властью и населением. Бездействие судов, по его словам, порождало чувство безнаказанности среди коррумпированных должностных лиц. Последние были уверены, что их не поймают, а если и поймают, то не накажут. Минин приводит в пример дело группы бакинских врачей, которое рассматривалось в марте 1946 г. Прокуратура обвиняла их в получении взяток за освобождение от военной службы. Одного больничного бухгалтера судили за то, что он таким образом набрал целых 1,5 млн руб. Жители Баку, пишет Минин, которых широкое распространение коррупции сделало циниками, предсказывали, что ничего этому бухгалтеру не будет: «Ну, присудят ему расстрел, затем расстрел заменят десятью годами заключения, а затем при помощи денег и знакомств через два-три года выйдет на свободу». И действительно, суд приговорил бухгалтера к высшей мере, но потом смягчил приговор до 10 лет заключения (удалось ли осужденному освободиться «через два-три года», неизвестно).
Хотя статистика преступности в сталинские времена не публиковалась, секретные доклады, находящиеся в архивах Министерства юстиции, дают понять, что во все годы позднего сталинизма правоохранительные органы не слишком часто арестовывали людей за взяточничество. Материалы эти также показывают, что в большинстве случаев взяточничество оставалось неразоблаченным и безнаказанным, а правовые ведомства хорошо об этом знали6. Наибольшее количество осужденных за взяточничество за год в период 19371956 гг. составляло около 5 600 чел. (в 1947 г.). Такое малое число намекает на значительную разницу между реальными масштабами взяточничества и отражением данного явления в статистике7.
Не совсем понятно, почему именно письмо П. И. Минина привлекло особое внимание и в конечном счете вдохновило кампанию против взяточничества. Письмо представляло собой идеалистическую попытку мобилизовать энергию и ресурсы государства на борьбу с тем, что его автор считал тяжким преступлением и моральным злом8. Конечно, Минин не первый обращался к партийному руководству с подобными заявлениями; с 1943 г. прокуратура и Министерство юстиции докладывали о росте числа дел о взяточничестве. Наверняка нарисованная с искренней болью картина проникновения взяточничества во все слои общества, даже в ряды членов партии, заинтересовала кого-то из партийной верхушки. Скорее всего, нашли отклик опасения Минина, что разнузданное взяточничество может поставить под вопрос легитимность государства. Не кто иной, как секретарь ЦК А. А. Жданов, ведавший идеологическими вопросами в Управлении пропаганды и агитации ЦК, потребовал
no subject
Date: 2025-07-30 03:49 pm (UTC)Послевоенная кампания – не первое координируемое государством наступление на взяточничество в советскую эпоху. В первые послереволюционные годы стремление большевиков очистить общество нашло выражение в длинных сериях судебных процессов, которые достигли пика в 1922-1923 гг. Пока красноармейцы дрались с белыми в гражданскую войну (1917-1921), большевики всячески обличали еще одного противника – чиновника-взяточника. При развертывании ожесточенной кампании против взяточничества официальные инструкции типичным для тех лет военным языком объявили «открытие нового фронта – взятки»13. Но дело продвигалось туго. На четвертом году советской власти Ленин все еще клеймил взяточничество как одного из «трех главных врагов революции» (наряду с безграмотностью и «комчванством» партийных работников)14.
Взяточничество, по-видимому, действительно переживало в начале 1920-х гг. нечто вроде ренессанса. После победы красных в гражданской войне новая экономическая политика (нэп), провозглашенная в марте 1921 г., легализовала торговлю и установила право аренды государственной собственности в целях мелкого бизнеса. Финансовые отношения, складывавшиеся при нэпе между политическими и гражданскими акторами, мостили дорогу к незаконной плате должностным лицам. Большевистские руководители жаловались на слабую нравственность партийцев. Например, только за 1921 г. 17 тыс. чел. были исключены из партии за взяточничество, злоупотребление служебным положением, вымогательство и другие нарушения15.
В то же время революционный режим пошел в атаку на преступление, которое, по его мнению приобретало все более разрушительный характер, и развернул первую крупную кампанию против взяточничества. При нэпе появился «нэпман» – мерзавец-протокапиталист и потенциальный соблазнитель партийных работников. Большинство так называемых нэпманов были частными предпринимателями, занимавшимися разного рода мелким бизнесом. Остальные выступали посредниками, ведя дела между государством и частными предприятиями, особенно в сферах кустарного производства, снабжения и торговли. Они столкнулись с обвинениями в том, что «подкупают» работников госаппарата, дабы гарантировать самим себе прибыль от устройства сделок.
Пылкая риторика, которую использовала партия, описывая такое «делячество» после революции, подчеркивала, что взяточничеством занимаются классовые враги, жаждущие похоронить социализм. Приказ, изданный ГПУ (преемником ЧК) 12 октября 1922 г., давал понять, что если при старом режиме широко распространенное взяточничество являлось «естественным» элементом загнивающей системы, то при советской власти подобные преступления ненормальны и совершаются лишь теми, кто намерен свергнуть новый социалистический строй: «Всем нам хорошо известно, каких размеров достигло взяточничество во всех областях хозяйственной жизни Республики… Мы должны отдать себе ясный отчет в том, что взятка имеет глубоко классовый характер, что она есть проявление мелкобуржуазной частнокапиталистической стихии, направленное против самих основ ныне существующего строя… Взятка противна всей сущности пролетарского государства, целиком направлена против него, является средством полнейшей дезорганизации государственного хозяйственного аппарата, переводом весьма солидных материальных ресурсов рабоче-крестьянской казны в “частный” карман спекулянтов»16. Следовательно, всю ответственность за уродливое явление взяточничества несут недобитые капиталисты, которые пользуются им как орудием развала социалистического хозяйства и государства.
no subject
Date: 2025-07-30 03:50 pm (UTC)Беспокойство из-за взяточничества в советских правоохранительных и партийных органах всесоюзного уровня резко возросло примерно с середины 1943 г. и не ослабело на следующий год29. Озабоченность режима нарушениями со стороны собственных представителей в тот период объяснялась несколькими факторами, включая послевоенные кризисы производства и распределения, идеологию, ставившую во главу угла охрану «социалистической собственности», и особую роль советского функционера как связующего звена между режимом и населением.
Ленин обличал взяточничество как гнусное преступление еще в 1918 г. Но он полагал, что это преступление присуще капитализму и, следовательно, исчезнет в ходе социалистического строительства. Представление о взяточничестве как «родимом пятне капитализма» пережило войну30. Спустя более 30 лет после революции юристы-практики и ученые продолжали именовать преступления позорными остатками капиталистического прошлого. Согласно официальному нарративу, хотя преступления в Советском Союзе изживались, преступность еще существовала, поскольку, несмотря на ликвидацию эксплуататорских классов, буржуазное «окружение», его «идеология», взгляды, привычки пока не были полностью искоренены. Пресловутые развращенные нравы царской бюрократии якобы заразили советских функционеров, преодолев революционный рубеж. Тень «чуждого» образа мыслей продолжала витать над некоторыми государственными работниками. С этой точки зрения, взяточничество представляло собой редкий, отмирающий пережиток идеологии частного капитала, характерный лишь для небольшой горстки «наиболее отсталых», корыстных советских граждан31. Считалось, что коррупции неизбежно придет конец в результате улучшения условий жизни и быстрого повышения «сознательности» и культурного уровня населения32.
Упорная живучесть взяточничества после великой победы над фашизмом представляла собой идеологическую дилемму, которая лежала в основе любых попыток борьбы с этим явлением. После того как революция привела к власти большевиков, сменилось уже целое поколение, и теперь существование взяточничества становилось пятном на тщательно выстраиваемом образе Советского Союза за рубежом. Любой намек на то, что взяточничество продолжает играть важную роль в советской жизни, повредил бы имиджу новой сверхдержавы, стремившейся служить всему миру экономическим и моральным образцом. Новоиспеченные социалистические «народные демократии» Восточной Европы и страны «третьего мира», которые СССР старался убедить присоединиться к социалистическому лагерю, могли усмотреть в коррупции (а также других преступлениях и негативных социальных явлениях) большой изъян социалистической перспективы. В пропагандистской войне с США и Западной Европой коррупция могла подпортить официальную саморепрезентацию Советского Союза. Фактически превалировало мнение, что советские действия на европейском фронте на время убрали старательно охранявшуюся стену между капитализмом и советским социализмом и в СССР с Запада проникли опасные идеологические влияния. Говоря словами историка А. М. Некрича, «война разорвала границы, сломала заслоны, надежно оберегавшие души советских людей от “инфекции капиталистической заразы”»33.
no subject
Date: 2025-07-30 03:50 pm (UTC)В первые послевоенные годы партийное руководство стремилось вернуть контроль над собственными государственными функционерами. Как указывают Джон Барбер и Марк Харрисон, во многих областях экономики и управления военного времени государство уступило власть местному начальству, которое предположительно лучше разбиралось в ситуации на местах36. Люди в городах и селах Советского Союза всячески ловчили, дабы обойти произвольные либо репрессивные законы и правила или минимизировать их действие. Временное ослабление строгого партийного надзора за экономикой и социальной жизнью пробудило ожидания либерализации после принесенных в войну жертв. Но партийные руководители, едва приступив к восстановлению страны, тут же постарались вновь подчинить себе бюрократию, экономику, суды и социальную инфраструктуру, включая колхозы, жилье, торговые и распределительные сети37. Партия добивалась возвращения практического контроля над институтами и идеологического – над духовной и политической жизнью госаппаратчиков; возрождения и укрепления политической лояльности и нравственного мира «нового советского человека». Борьба со взяточничеством была задумана как важный шаг в этом направлении.
* * *
no subject
Date: 2025-07-30 03:51 pm (UTC)С точки зрения режима, одним из самых простых (но и самых неприятных) вопросов был: «Как может коррупция до сих пор существовать в социалистическом СССР?» Минин в своем возмущенном письме 1946 г. не говорил о возможных причинах столь широкого распространения взяточничества. Но партийные идеологи и специалисты-юристы, которых попросили отреагировать на острые замечания Минина, наверняка предлагали свои варианты.
Как мы видели, идеологи нашли одну главную причину живучести коррупции. Они винили в нежелательных социальных явлениях пережитки дореволюционного мышления, задержавшиеся в сознании некоторых людей. Подобное сознание, по их словам, сохранили ленивые и эгоистичные «паразиты». Честно трудиться они не желают; немногочисленные взяточники – это алчные люди, которые жаждут комфорта и праздности за счет интересов государства и своих сограждан. Пресса, освещавшая взяточничество довольно скупо, отражала данную точку зрения, подчеркивая, что начальники плохо подбирают кадры42: руководствуются не морально-политическими качествами человека, а дружескими чувствами или непроверенными рекомендациями. То есть, по официальному мнению, горстка «паршивых овец» исповедовала дискредитированную мораль прошлого. Понятно, однако, что в 1940-х гг. почти все коррумпированные работники, многие из которых состояли в партии, бесспорно являлись продуктами советской системы43.
Совсем иной набор объяснений взяточничества приводился в служебных докладах и переписке между самими работниками правоохранительных органов. Пытаясь найти причины коррупции среди собственных кадров, руководство прокурорских и судебных ведомств, как правило, обращало внимание на проблемы подготовки и профессиональной этики, уважения к закону, плохой оплаты, сложных условий труда и статуса. Абстрактные понятия вроде «капиталистического сознания» в ведомственных документах редко появлялись.
В качестве главной причины неистребимости должностных злоупотреблений представители правовой системы приводили низкий уровень образования кадров. При недостаточном обучении и неудовлетворительном надзоре на рабочем месте работники не усваивали нравов, необходимых для обслуживания советской общественности. Если говорить конкретнее о судьях, то здесь действовал целый ряд факторов. По окончании войны судьи, так же как специалисты многих отраслей экономики и управления, были неопытны и плохо подготовлены44. В военное время из-за призыва в армию, смертей, ранений, болезней, перемещения персонала имела место чудовищная текучка кадров, как указывал в письме Сталину министр юстиции Н. М. Рычков. К концу войны большинство судебных работников составляли новички, зачастую довольно молодые, не имеющие ни юридической подготовки, ни развитой профессиональной этики45. Во многих местах «пришлось на пустом месте заново строить весь судебный аппарат». Так случилось на Украине, в Белоруссии, Литве, Латвии, Эстонии, Молдавии, Карело-Финской ССР и на территориях РСФСР, побывавших в оккупации. Даже в 1948 г. судей с высшим юридическим образованием насчитывалось всего 10 %46. Постановление ЦК «О расширении и улучшении юридического образования в стране», вышедшее 5 октября 1946 г., призывало подготовить новую когорту юристов, давая им среднее и высшее юридическое образование47. При ряде учебных заведений начали открываться курсы по подготовке новых судей и повышению квалификации уже работающих.
no subject
Date: 2025-07-30 03:52 pm (UTC)В письме Сталину, жалуясь на разрушительные последствия широкого распространения взяточничества, которым он стал свидетелем, Минин утверждал, что только решительная всесоюзная кампания, в том числе новые строгие законы, может «искоренить взятки и все, что с ними связано». Он настаивал, что партия должна бросить на борьбу все возможные ресурсы государства и общественности. Краеугольным камнем борьбы Минин полагал или публичное постановление Совета министров, или суровый новый указ Верховного Совета.
Разумеется, правоохранительные органы, преследуя взяточничество, встречали ряд трудностей. Взятка не оставляет явных улик: ни недостачи фондов или продукции, ни подделанной бухгалтерской отчетности, ни пустой кассы. Пока одна из сторон не ополчится против другой, их соглашение почти всегда остается в тайне59. Как правило, власти узнавали о подобных операциях, только если их участники оказывались недовольны результатом сделки, чувствуя, что «обмануты» или что «деньги пропали зря». В одном документе прокуратуры автор удивлялся наглым протестам взяткодателей, не получивших ожидаемого: «Невзирая на угрозу ответственности за дачу взятки, все же сообщали об этом в различные организации и требовали возвращения денег»60. В других случаях кто-то из соучастников начинал паниковать либо испытывать внезапные угрызения совести. Источники говорят, что взятки, которые каким-то образом были раскрыты и стали известны властям и повлекли за собой судебное преследование, – лишь самая вершина айсберга. Как во всех обществах, большинство советских взяткодателей и взяткополучателей жили спокойно, не разоблаченные и не наказанные.
Наблюдения Минина сильно взволновали по крайней мере одного партийного деятеля. 15 мая 1946 г. А. А. Жданов передал копии письма Минина в Министерство юстиции СССР и Верховный Совет СССР. Жданов потребовал немедленных действий от важнейших правоохранительных ведомств страны. В качестве секретаря ЦК он попросил их руководителей ответить на письмо Минина, в том числе «сообщить свое мнение и как они оценивают положение со взяточничеством»61. Поскольку запрос делал Жданов, значит, инициатива исходила от партийной верхушки, а не от самих этих ведомств62.
Ведомства поспешили откликнуться на просьбу Жданова. Однако, что примечательнее всего, реакция их со временем становилась все сдержаннее и сдержаннее. Поначалу они соглашались с меткими наблюдениями Минина, подтверждая, что взяточничество на всех уровнях советского общества и в самой партии представляет большую проблему, которая требует немедленного и пристального внимания -в том числе новых строгих законов. Но под конец предпочли (вместе с ЦК) не признавать тяжесть проблемы ни публично, ни в доступной нам частной корреспонденции, преуменьшая ее последствия и отказываясь принимать серьезные меры.
* * *
no subject
Date: 2025-07-30 03:53 pm (UTC)Столь откровенная оценка взяточничества как «почти обыденного, бытового явления» поистине поразительна. Рычков пошел дальше, справедливо указав на сотрудников самой правоохранительной системы: «Даже органы суда, прокуратуры и милиции нередко оказываются зараженными взяточничеством». Здесь используется мининская метафора коррупции как заразной болезни: взяточничество, по словам Рычкова, «заражает» те самые органы, которые призваны его искоренять. Впрочем, и работники правовой системы, и партийные контролеры говорили о взяточничестве как о симптоме опасной разновидности морального разложения, которая, как и прочие формы порока, считалась чрезвычайно заразной. Коррумпированные служащие, по их представлениям, заражали других слабохарактерных людей, склоняя их к преступной деятельности.
Рычков утверждал также, что борьба со взяточничеством требует «преодоления примиренческого отношения членов партии к этому позорному явлению»65: многие партийцы, зная примеры взяточничества, молчат, вместо того чтобы сообщить о преступлении властям66. По словам Рычкова, партия, комсомол и профсоюзы не справились с воспитательной работой, необходимой, дабы изменить столь снисходительное отношение. Бывают, писал он, даже случаи, когда руководящие партийные работники бросаются на защиту коллег-взяточников: «С таким примиренческим отношением к взяточникам и пассивностью партийных организаций и членов партии в деле борьбы со взяточничеством необходимо покончить». В целях борьбы с этим примиренчеством в партии министр юстиции призывал ЦК издать постановление «о борьбе со взяточничеством», проект которого прилагал. Далее он называл одной из причин повсеместного взяточничества во время и после войны тот факт, что суды если и карают за него, то недостаточно строго. Сам Рычков несколько лет доказывал, что судьи плохо работают, не приговаривая к лишению свободы значительную часть осужденных67.
И действительно, характерная черта послевоенных разбирательств – разница в наказании взяткодателей и взяткополучателей. Как упоминалось в главе 3, статистика Министерства юстиции показывает, что в среднем наказания для взяткодателей во время войны стали существенно легче и тех, кто предлагал взятки, карали куда менее сурово, чем тех, кто принимал, хотя закон требовал наказывать взяткодателей строже68. Согласно ряду источников, взяткодателям и посредникам зачастую вообще не предъявляли обвинений, даже если следствие устанавливало их личность69. Можно сделать вывод, что судьи сочувствовали бедам простых людей, вынужденных незаконно платить за многое в военные и первые послевоенные годы. Наверное, судьи зачастую либо не считали дачу взятки преступлением, либо думали, что взяткодателя извиняют тяжелые обстоятельства.
no subject
Date: 2025-07-30 03:53 pm (UTC)Смягчение риторики кампании
Реакция министра юстиции Рычкова дает понять, что правоохранительные ведомства старались во что бы то ни стало защищать свои ведомственные интересы и охранять престиж партии и государства, даже если эти цели вступали в противоречие с серьезной кампанией против взяточничества72. Документы показывают растущее расхождение между острыми приватными обсуждениями причин и масштабов взяточничества (упомянутыми выше) в прокуратуре и Министерстве юстиции и официальной риторикой, которой они в конечном счете пользовались в публичных заявлениях. Многие объективные приватные замечания руководства – что местные прокуроры и судьи чересчур снисходительны к взяткам, особенно в собственных рядах; что некоторым недостает этичности и профессионализма; что им недоплачивают и тем самым соблазняют идти на незаконные сделки – несомненно, были верны. Следует, однако, отметить, что такие замечания не входили в лексикон борьбы со взяточничеством. Наоборот, риторика, сопровождавшая кампанию, тускнела, становясь жертвой самоцензуры и межведомственного соперничества.
6 июля 1946 г. канцелярия министра юстиции Рычкова направила проекты ряда документов, намечавших основные принципы предлагаемой кампании против взяточничества, в канцелярию генерального прокурора К. П. Горшенина. В этих проектах резкий тон прежней переписки уже был смягчен. Ответ прокуратуры принял форму существенного редактирования документов, которое сильно выхолащивало их суть. Изучение нескольких подобных редакций позволяет нам реконструировать выражения, которые не устраивали руководителей прокуратуры и судебного ведомства. Сравнение отредактированных вариантов с оригиналами демонстрирует, какой подход эти руководители хотели (и не хотели) избрать в отношении щекотливых вопросов, связанных с проблемой взяточничества.
no subject
Date: 2025-07-30 03:54 pm (UTC)Стремление многих политических деятелей преуменьшить (а по сути, скрыть) серьезность послевоенной коррупции проявилось также в дискуссии о том, нужен или нет государственный указ, призывающий усилить борьбу со взяточничеством. Внутренние дебаты в партийных и правоохранительных органах о путях решения проблемы касались и того, насколько следует предавать этот вопрос огласке. Указ был бы издан помимо действующего уголовного кодекса, но имел бы силу закона и получил бы самое широкое распространение. Такой указ с требованием более суровых наказаний, более строгого правоприменения и более активного участия в борьбе с преступлением средств массовой информации, напечатанный во всесоюзных и местных газетах, привлек бы гораздо больше внимания к кампании против взяток.
Государственный указ также заставил бы прокуроров требовать за взяточничество приговоров к более длительным (чем устанавливал уголовный кодекс) срокам лишения свободы, а судей – выносить их75. В нем звучало бы предостережение о растущей угрозе коррупционного взаимодействия должностных лиц с рядовыми гражданами. Проект именно такого указа, датированный 4 июля 1946 г. (и, вероятно, разработанный в Министерстве внутренних дел), поступил к министру юстиции и председателю Верховного суда. Он предусматривал значительное ужесточение наказаний за получение и дачу взяток. За получение взятки должностным лицом предполагался не менее чем пятилетний срок лишения свободы с конфискацией имущества. При особо отягчающих обстоятельствах получение взяток могло караться расстрелом. Дача взятки или посредничество влекли за собой не менее 3 лет лишения свободы с конфискацией имущества. Тем самым наказание за дачу взятки значительно ужесточалось: если раньше минимальный срок заключения по этой статье составлял 6 месяцев (а максимальный – 2 года), то теперь он увеличивался до 3, а то и 5 лет76.
Однако в конце концов правоохранительные ведомства выступили против публикации специального указа, ужесточающего наказания. Министерство юстиции заявило, что в новом законе нет необходимости77. Уголовный кодекс, утверждал Рычков, достаточно строг, устанавливая для любого лица, получившего взятку, минимальное наказание в виде 2 лет лишения свободы. Если речь идет о государственном должностном лице или имело место вымогательство, приговор может быть до 10 лет с конфискацией имущества78. По мнению Рычкова, наказаниям, предусмотренным действующим УК, хватало суровости (правда, он свое заключение никак не обосновал). не говорил, что взятки берут все. Он куда убедительнее доказывал, что проблема достаточно распространена, чтобы разложить многие учреждения и хозяйственные ведомства и вызвать законные претензии у советского общества. Необузданное взяточничество, предупреждал он, может угрожать авторитету режима в глазах населения.
Помимо уверений, что Минин исказил реальное положение дел, председатель Верховного суда выдвинул новый аргумент против издания указа с целью положить начало всесоюзному движению против взяточничества. Послание Минина, писал он, «звучит как клевета по адресу советского общества». Указ способен помешать – и даже повредить – режиму: «Издание и широкое обнародование такого акта может создать ложное, извращенное представление и у нас, и, в особенности, за границей о моральном облике советского общества и могло бы быть использовано враждебными элементами в антисоветских целях». Голякова тревожила вероятность опасной негативной реакции как советских граждан, так и «враждебных элементов» за пределами СССР.
no subject
Date: 2025-07-30 03:55 pm (UTC)Бюрократические препоны, мешавшие инициативам 1946 г., были на время сметены шокирующими арестами десятков судей (и других работников) верховных и областных судов за взяточничество в 1948 г. (о чем будет подробно рассказано в главе 8). Этот скандал тут же вызвал новый, хоть и недолгий, внезапный порыв усилить санкции за взяточничество. Генеральный прокурор Сафонов и новый министр юстиции Горшенин 14 мая 1948 г. написали Сталину, предлагая ужесточить наказания и круто изменив прежнее мнение, будто взяточничество в стране не представляет серьезной проблемы. «Значительная распространенность взяточничества настоятельно требует усиления борьбы с этими преступлениями, в особенности со случаями взяточничества ответственных должностных лиц (судей, прокуроров, работников МВД, работников местных советских органов и т. д.)», – писал Сафонов. Он призывал принять всесоюзный закон, который обеспечил бы единообразие законодательства в республиках, где до тех пор предусматривались весьма разные приговоры. Кроме того, он сравнивал относительно мягкие наказания за взяточничество (при определенных обстоятельствах – всего год лишения свободы) с обязательным минимальным семилетним сроком за мелкие хищения государственной собственности87. «Несмотря на значительное распространение такого опасного и нетерпимого в советском государстве явления, как взяточничество, борьба с этими преступлениями ведется крайне слабо», – вторил ему Горшенин, называя одной из причин этого слишком мягкие наказания88. Прокуратура и Министерство юстиции составили проект указа, который требовал за получение взятки давать от 6 до 10 лет заключения при обычных обстоятельствах и от 10 до 15 лет при отягчающих (взяточничество ответственных должностных лиц, совершение преступления больше одного раза, наличие прежних судимостей за взяточничество). Для взяткодателей предусматривались от 2 до 5 лет лагерей или от 5 до 10 лет в случае рецидива89.
Однако бюро Совета министров 12 мая 1949 г. отложило предложение 1948 г. в долгий ящик. Юридический консультант, изучавший предложение, в своем заключении заявил, что с ним нужно подождать, поскольку комиссия уже работает над новым уголовным кодексом, в который должны войти новые санкции90. Позже история повторилась; подготовка существенно пересмотренной, долго обсуждавшейся редакции УК, вновь предполагавшей ужесточение наказаний за взяточничество, завершилась в 1952 г., но и этот проект не был проведен в жизнь до смерти Сталина91. Несмотря на ряд попыток внести в уголовный кодекс более строгие приговоры, в период позднего сталинизма законодательство не претерпело изменений.
С улучшением условий труда, толкавших судей, прокуроров и следователей на незаконные махинации, дело обстояло так же, как с ужесточением наказаний за взяточничество. В Москву продолжали поступать рассказы очевидцев о тяжелом положении за пределами столицы. Анонимное письмо, адресованное председателю Совета министров и в ЦК, от человека, назвавшегося просто сельским прокурорским работником, наглядно свидетельствует, как трудно было плохо оплачиваемым следователям устоять перед взятками92. Автор письма жаловался, что даже малообразованным сотрудникам милиции два года назад повысили зарплату, а работники прокуратуры в районе по-прежнему прозябают на нищенских окладах. Такая ситуация, заявлял он, ведет к подрыву системы правосудия на местах. Она также вызывает текучку кадров в прокуратуре, поскольку ее работники могут найти места с более высокой зарплатой в МВД, местных советах и других учреждениях. «Какой я прокурор, – сокрушался он, – что получаю меньше всех и в материальном отношении во всем зависим. Не случайно еще в органах прокуратуры и суда очень квалифицированные юристы сами попадают на скамью подсудимых за взятки, ибо к этому приводит материальная сторона, и неслучайно серьезные преступники иногда остаются безнаказанными по линии органов правосудия потому, что влияет материальная сторона». Для борьбы с таким влиянием автор просил уравнять оклады в прокуратуре и судах с окладами в милиции. Государство от этого «не понесет убытков, а только выиграет, а преступный элемент проиграет». Сафонов сделал на письме краткую пометку о том, что в принципе согласен с его содержанием.
no subject
Date: 2025-07-30 03:56 pm (UTC)В конечном счете кампания по искоренению взяточничества достигла весьма немногого, по мнению тех, кто говорил, что последнее разлагает учреждения, подрывает авторитет правоохранительных органов и других важных институтов советской власти, а также оказывает пагубное воздействие на повседневную жизнь советских граждан, которые принесли столько жертв на алтарь победы в войне. Слабости кампании (и их причины) проливают свет на существенные черты позднесталинского государства и его взаимодействия с обществом, старавшимся оправиться от военной катастрофы98.
Кампании послевоенного сталинизма против взяточничества, кажется, имели некоторые скромные краткосрочные результаты99. Согласно статистике Министерства юстиции, судьи по приказу, выпущенному в 1946 г., иногда выносили осужденным за взяточничество более суровые приговоры, чем прежде. Доля приговоренных к лишению свободы за получение взяток возросла с 74 % в 1946 г. до 88 % в 1947 г. Доля осужденных за дачу взяток и приговоренных к заключению немного увеличилась – с 67 % в 1946 г. до 75 % в 1947 г.100 Тем не менее почти четверть осужденных взяткодателей не получила тюремных сроков.
Партийные органы выражали разочарование итогами кампании. В письме от 14 февраля 1947 г., подписанном заместителем начальника Управления кадров ЦК Никитиным, говорилось, что ни министр юстиции, ни генеральный прокурор не отнеслись к вышеупомянутому приказу достаточно серьезно, не сумели разработать и осуществить необходимые меры. Хуже всего – судьи и прокуроры по-прежнему берут взятки и не отличаются дисциплиной101. Доносы, чьи авторы заявляли, что знают о взяточничестве в судебных и прокурорских ведомствах, а также во множестве других организаций и предприятий, продолжали поступать «в большом количестве».
Внутриведомственные данные Министерства юстиции свидетельствуют, что в годы позднего сталинизма было арестовано за взяточничество сравнительно немного людей. Статистика показывает рост совокупного количества осужденных за взяточничество в 1946 и 1947 гг., за которым начиная с 1948 г. последовал постепенный спад. В долгосрочной перспективе кампания не привела к повышению числа осужденных102. Эта тенденция следовала общему образцу советских кампаний: резкий первоначальный всплеск арестов и приговоров, а затем откат до прежнего или даже более низкого уровня.
В течение двух лет кампания явно заглохла. В октябре 1950 г. в докладе прокуратуры отмечалось, что «органы прокуратуры ослабили внимание к работе по борьбе с таким серьезным видом преступления, как взяточничество»103. В Москве в первой половине 1950 г. в даче или получении взяток были обвинены 82 чел. Однако в 7 районах города прокуроры не предъявили ни одного подобного обвинения. Во второй половине того же года прокуратуры 8 московских районов не вели дел о взяточничестве104. За весь 1951 г. следователи прокуратуры Московской области передали в суды только 31 дело о взяточничестве, в общей сложности касавшиеся 50 чел.105 В даче взяток обвинялось в целом всего 35 чел.106
no subject
Date: 2025-07-30 03:57 pm (UTC)Через несколько месяцев после смерти Сталина, в марте 1953 г., высокопоставленный милицейский руководитель размышлял в письме о том, чему за предыдущие восемь лет научили его трудности, с которыми столкнулись правоохранительные органы при поимке опасных преступников, дававших и получавших взятки. Полковник Д. Е. Лебин возглавлял ОБХСС, милицейскую службу, управлявшую сетью тайных осведомителей, перед которыми стояла задача разоблачать взяточничество, хищения государственной собственности и спекуляцию. Он требовал, чтобы все кураторы поручили своим осведомителям бдительно выявлять почти бесконечное многообразие «замаскированных взяток»1. Иногда, например, взятка таилась за неравноценным торговым обменом между должностным лицом и гражданином. Лебин велел агентам присматриваться к эпизодам «покупки взяточником за бесценок дорогостоящей вещи и, наоборот, продажи за дорогую цену безделушки, нестоящей вещи». В других случаях, предупреждал он, начальники могут злоупотреблять системой премирования за трудовые достижения, скрывая незаконные выплаты. Бывает, что взятка маскируется под ссуду в долг. Еще более хитроумные личности, подкупая должностное лицо, делают вид, будто проигрывают ему в карты2. Взяткодатели даже пытались прикрыть незаконный подарок нужному человеку, чиня ему костюм, устраивая его на работу или добывая ему путевку в санаторий.
ОБХСС действительно имел прямое задание обучить свою осведомительную сеть раскрывать случаи взяточничества и отдавать правонарушителей под суд. Однако письмо Лебина в очередной раз свидетельствует, как трудно было разоблачать взяточничество (наряду с прочими формами коррупции) и на что только не шли люди, чтобы его скрыть. Ввиду того, что это преступление с трудом поддавалось раскрытию путем обычных финансовых проверок и следственных мер, и благодаря важнейшей роли, которую взятки, данные кому следует, играли в схемах хищения госсобственности, органы внутренних дел использовали осведомителей, пытаясь разыскивать людей, замешанных, помимо других преступлений, во взяточничестве, – но, увы, с переменным успехом.
* * *
«Никакие полицейские силы в современной европейской истории не были способны функционировать без сотрудничества или участия населения в предпринимаемых ими мерах», – заметил историк Роберт Геллатли3. В Советском Союзе во время и после Великой Отечественной войны сталинский режим считал, что выстраивание такого народного сотрудничества чрезвычайно важно, хотя имеет свои сложности.
no subject
Date: 2025-07-30 03:58 pm (UTC)На Отдел борьбы с хищением социалистической собственности и спекуляцией возлагалась задача искоренения преступлений, причиняющих материальный или финансовый ущерб государственным интересам. Такие преступления преследовались главным образом по двум категориям статей уголовного кодекса либо по специальным указам. Одним из типов преступлений, которые надлежало разоблачать ОБХСС, являлись те, что в уголовном кодексе квалифицировались как «должностные», в том числе дача и получение взяток. Число осужденных за должностные преступления резко выросло во время и сразу после войны12. Когда в 1946 г. стартовала мертворожденная кампания против взяточничества, описанная в предыдущей главе, отделу прямо поручили использовать осведомительную сеть в раскрытии взяточничества (так же как и прочих типов должностных преступлений). Мандат на применение такого метода обнаружения взяткодателей и взяткополучателей составили два секретных документа. Приказ № 036/0210/126с Министерства юстиции, Министерства внутренних дел и Генеральной прокуратуры от 15 июля 1946 г. конкретно требовал от ОБХСС организовать агентурную работу по выявлению взяточничества. Постановление № 2062-852с Совета министров СССР от 13 сентября 1946 г. призывало усилить «борьбу со всеми видами спекуляции, с хищениями социалистической собственности и со взяточничеством»13. Эти секретные распоряжения оставались в силе до смерти Сталина (и после нее).
Отдельной (но, естественно, тесно связанной с вышеупомянутой) обязанностью ОБХСС было раскрытие «расхищения социалистической и общественной собственности», то есть чаще всего госсобственности. Правоохранительные органы считали взяточничество преступлением, способствующим растратам и другим видам коррупции и присвоения государственных ресурсов, которые перечислялись в разделе уголовного кодекса под заглавием «Преступления против социалистической собственности». Как отмечено выше, важные типы коррупции, включая все случаи хищения, разбазаривания и незаконного присвоения госсобственности, подпадали под драконовский указ от 4 июня 1947 г.14
Используя средства массовой информации, агитацию и пропаганду на рабочем месте и систему образования, режим после войны требовал от советских людей проявлять «бдительность» в отношении любого рода преступлений и, заметив что-то подобное, сразу ставить в известность власти. В Советском Союзе, как и во многих обществах, было широко распространено общественное осуждение осведомительства, и правоохранительной системе приходилось преодолевать недоверие населения к осведомителям. В годы позднего сталинизма как особо гнусные среди неполитических преступников выделялись растратчики, расхитители, спекулянты и их защитники в рядах бюрократии. Откровенное заявление в Конституции 1936 г., что государственная собственность «священна и неприкосновенна» (выражение, заимствованное из августовского указа 1932 г.), после массовых военных разрушений приобрело новый смысл. Партийное руководство пыталось сформировать такую общественную среду, в которой средний человек будет не только уважать госсобственность как «народное богатство», но и активно защищать от тех, кто норовит ее стянуть или содействует ее расхищению. Отдельные граждане, трубила печать, должны доносить о любом попавшемся им на глаза случае воровства государственной собственности или получения взяток за попустительство подобным действиям15. «На каждом советском гражданине лежит моральная обязанность сообщать органам власти обо всех известных ему случаях хищений государственного или общественного имущества», – писал правовед Б. А. Куринов16.
no subject
Date: 2025-07-30 03:59 pm (UTC)Созданный в марте 1937 г. ОБХСС играл первостепенную роль в разоблачении людей, замешанных во взяточничестве, растратах, хищении социалистической собственности и спекуляции. ОБХСС находился в ведении милиции, которая занималась охраной общественного порядка и неполитическими преступлениями19.
И Министерство внутренних дел, и руководство прокуратуры твердили о чрезвычайной важности организации эффективных сетей тайных информаторов для пресечения или, еще лучше, предупреждения преступлений. В каждом ежегодном отчете ОБХСС в 19431953 гг. подчеркивалась необходимость расширять работу осведомительной сети. Планируя свою войну с преступностью, руководители ОБХСС первым делом думали об осведомителях. Использование осведомителей для предотвращения готовящихся преступлений или хотя бы раскрытия совершенных называлось оперативно-профилактической либо агентурно-оперативной работой.
По структуре осведомительная сеть, которую мобилизовал ОБХСС, напоминала другие подобные сети, например те, что сообщали сведения об интеллигенции и подозреваемых в политических преступлениях. Постоянная осведомительная сеть («негласный аппарат», в отличие от штатных сотрудников) имела два уровня20. На нижнем находились так называемые осведомители или информаторы. Эти люди поставляли милиции сведения по ходу своей обычной жизни. Группа, работающая «на земле», безусловно была самым крупным элементом сети. Осведомители снабжали милицию, так сказать, «первичными данными». На их основании милицейские следователи заводили «дела-формуляры».
По всей видимости, в команде осведомителей был представлен срез всего населения страны. В нее входили как служащие вроде счетоводов, бухгалтеров, администраторов, так и неквалифицированные и полуквалифицированные работники – уборщицы, секретари, официанты, шоферы, сторожа. (Демографические данные о поле и возрасте осведомителей недоступны.) Осведомителей из этой когорты объединяла способность вести наблюдение за людьми, которые могли поддаться искушению украсть, взять взятку либо иным образом воспользоваться своим служебным положением. Размещенные на тысячах рабочих мест во всех уголках страны, они в конечном счете составили некую социальную подгруппу, перекрывавшую рамки классов, профессий, рода занятий.
Второй уровень сети, так называемые резиденты, подбирался из «наиболее активных» и «надежных» осведомителей. В период позднего сталинизма общее число осведомителей превышало число резидентов примерно в 18-30 раз21. Резиденты сотрудничали с МВД, одновременно выполняя свою обычную работу. Они служили посредниками между милицейским оперативным составом и самими осведомителями. Каждый информатор был прикреплен к определенному резиденту, а МВД получало сведения от информаторов уже через него.
Параллельно существовала агентура – непостоянная сеть тайных «агентов», лучше, чем осведомители, подготовленных к работе в разных ситуациях, для расследования на определенном предприятии, или в целой отрасли промышленности, или в хозяйственных органах конкретного района. Эта система обходилась без резидентов. Агент действовал под прикрытием на предприятии или в ведомстве, докладывая о результатах оперуполномоченному либо оперработнику ОБХСС, как правило, в оперативное управление или отдел розыска ОБХСС. Эти местные сети трудились над раскрытием определенной схемы махинаций либо над очисткой от преступников отдельного предприятия или отдельной отрасли, а затем распускались. Во всех осведомительных сетях агенты и резиденты отвечали за подыскание и подготовку достойных доверия информаторов и за то, чтобы последние поставляли милиции полезные сведения.
no subject
Date: 2025-07-30 03:59 pm (UTC)С помощью обычных процедур проверки раскрыть махинации не удалось. Тогда милиция пустила в ход агентурную сеть – группу агентов с заданием завербовать осведомителей, чья работа заключалась в том, чтобы проникнуть в преступные группировки и докладывать милиции обо всем обнаруженном. Следствие установило, что в 19481952 гг. работники цирка проворачивали изощренную аферу. Они незаконно добывали пустые бланки билетов кинотеатров за взятки директорам или бухгалтерам, ставили на них штамп с названием цирка и для надежности прятали их в клетке слона. Каждый вечер к открытию кассы жулики подбрасывали туда фальшивые билеты, перемешивая их с настоящими, и продавали зрителям. Предварительные данные показали, что это мошенничество обошлось государству более чем в 1,5 млн руб. Шайка делила выручку от продажи фальшивых билетов между собой, откладывая часть денег на взятки сотрудникам Главного управления цирками и его местных отделений. Подкуп гарантировал гастролирующему цирку самые популярные маршруты и площадки, а также лучших животных. Экзотические животные и выгодные места выступлений, полученные благодаря взяткам, обеспечивали цирку успех, широкую, жаждущую попасть на представление аудиторию, наибольшие из возможных объемы продаж билетов и тем самым максимальную незаконную прибыль для аферистов. По словам арестованных подозреваемых, такого рода операциями не гнушались многие другие цирки и передвижные зоопарки по всему Советскому Союзу. В одном только Днепропетровске аналогичное жульничество привело к аресту за крупные хищения и взяточничество 11 чел., в том числе бухгалтеров, кассира и типографских работников. Как только преступники были арестованы, милиция распустила группу осведомителей.
no subject
Date: 2025-07-30 04:03 pm (UTC)Разумеется, к статистике в докладах ОБХСС, как и к любой статистике, произведенной советской бюрократией, нужно относиться с известной осторожностью. Например, данные о числе активных осведомителей, которые ОБХСС представлял начальству в Министерстве внутренних дел, могут быть раздуты вследствие реакции местных органов милиции на спущенные сверху задания по вербовке осведомителей. В докладах порой попадаются жалобы, что милиция вербует людей, глядя «не на качество, а на количество»23. Тем не менее есть основания считать цифры в общем верными, в первую очередь потому, что приоритетность осведомительной сети для МВД и высокий уровень имущественной, хозяйственной и должностной преступности заставляли тщательнее проверять сведения и требовать от низших звеньев большей точности в отчетах. Многообразие источников и каналов информации позволяли иерархической верхушке интерпретировать статистику, которую, возможно, завышали местные агенты или их милицейские кураторы. Кроме того, периодические проверки списков агентуры местных органов милиции ежегодно приводили к удалению из них десятков тысяч осведомителей, переставших поставлять информацию. Таким образом, хотя обращаться с имеющимися цифрами надо аккуратно, есть причины думать, что они довольно близки к действительности и что можно проследить изменение размеров сети со временем.
В первые месяцы после нападения Германии на СССР советская осведомительная сеть почти исчезла. Десятки тысяч осведомителей и резидентов ушли на фронт, погибли от рук немцев или эвакуировались на восток. В результате начиная со второй половины 1941 г. милиции пришлось восстанавливать агентуру чуть ли не с нуля. «Фактически в то время агентурный аппарат целиком обновился», – писал один сотрудник ОБХСС. Согласно документам ОБХСС, власти реконструировали этот аппарат очень быстро. На 1 января 1942 г. в агентуре числилось около 42 тыс. осведомителей. Во второй половине 1942 г. и в 1943 г. имела место массовая вербовка. И за два года осведомительная сеть выросла более чем в три раза: к январю 1944 г. она охватывала свыше 140 тыс. чел.24
Чем объясняются быстрое возрождение и ускоренный рост осведомительной сети во время войны? Естественно, часть ответа заключается в том, что прежние осведомители вновь стали активны на освобожденных от оккупации территориях, когда Красная армия выгнала оттуда немцев25. Однако освобождение само по себе не полностью объясняет стремительный рост. В разгар вспышки преступности военного времени, в феврале и июле 1943 г., НКВД СССР призвал расширять «массовую» осведомительную сеть для борьбы с имущественными, хозяйственными и должностными преступлениями, значительно увеличивая ее размеры и поле деятельности26. Эти приказы представляют собой главный переломный момент в эволюции агентуры. До 1943 г. ОБХСС имел амбициозные, но еще сравнительно ограниченные задачи по борьбе со взяточничеством, спекуляцией, фальшивомонетничеством, хищениями в торговых учреждениях, промышленных кооперативах, банках и продовольственно-заготовительных организациях. Во время войны воровство, фальшивомонетничество, махинации с продовольственными карточками и массовая перепродажа товаров – при помощи взяточничества – стали превалировать, особенно на военных базах, в магазинах и столовых. Спекуляция и хищения, прикрываемые благодаря взяточничеству, расцвели махровым цветом также в потребительских и производственных кооперативах, на складах и пищевых предприятиях, в колхозах. В круг задач ОБХСС входило пресечение преступности во всех этих сферах.
no subject
Date: 2025-07-30 04:03 pm (UTC)Поимка людей, занимающихся взяточничеством или хищением государственной собственности, – дело нелегкое при любых обстоятельствах, даже с помощью массовой осведомительной сети. Весь послевоенный период руководство ОБХСС и МВД жаловалось на недостатки агентуры. Тем не менее правоохранительные органы явно ценили ее роль в раскрытии преступлений. Ее достижения отражаются в большом количестве уголовных дел, открытых ОБХСС по наводкам осведомителей. Например, согласно данным Министерства внутренних дел, в 1946 г. ОБХСС завел по всему СССР более 301 тыс. дел.; примерно 353 тыс. чел. «привлечены к ответственности» – отданы под суд по уголовным обвинениям, осуждены или оштрафованы. Большинство дел было заведено «по официальным данным», то есть в результате обычной милицейской работы, а не информации, предоставленной осведомителями. Тем не менее около 28 % (ок. 84 тыс.) дел, начатых по стране в 1946 г., основывались на наводках осведомителей. А привлечь к ответственности по делам, возникшим вследствие действий агентурной сети, в том же году удалось почти 100 тыс. чел.33 В 1948 г. донесения информаторов легли в основу 34 % (более чем 125 тыс.) дел, заведенных ОБХСС34. С 1945 по 1948 г. ОБХСС благодаря таким наводкам открыл не менее 360 тыс. дел.
Несмотря на сотни тысяч арестов, руководство ОБХСС постоянно отмечало ряд заметных изъянов системы. Оно то и дело жаловалось, что в чрезвычайно важных отношениях осведомительная сеть неэффективна35. Министерство внутренних дел было недовольно как некоторыми аспектами самой сети, так и руководителями ОБХСС, которые ее курировали. Во-первых, многие осведомители по факту не поставляли полезной информации. Как показывали проверки, люди официально числились активными осведомителями, на деле давно не выходя на связь с кураторами. Одна жалоба по поводу агентуры в Ленинградской области гласила: «Подавляющее большинство или ничего не дает, или дает неценные материалы»36. По итогам проверки 1947 г., в Красноярском крае из 256 агентов и осведомителей 40 % за предыдущие три месяца ничего не сообщило. В Сталинградской области «не работало» 30 % агентов и осведомителей37. Кое-где доля так называемого балласта была еще больше. В одном районе Горьковской области за первую половину 1948 г. лишь 12 из 117 осведомителей предоставили сведения, позволившие милиции предъявить обвинения38.
Каждый год ОБХСС удалял из списков агентуры примерно от 20 до 40 % осведомителей, поскольку от них не поступало полезной информации39. В 1940 г. были отбракованы как балласт 38 % осведомителей40. В 1948 г. пришлось вычеркнуть из списков более 64 тыс. осведомителей и резидентов. ОБХСС сетовал на их «огромную теку-честь»41. Конечно, часть информаторов теряла связь с кураторами по вполне понятным причинам: люди умирали, уходили в армию, выходили на пенсию, меняли работу, переезжали, заболевали. Вероятно, сами сотрудники ОБХСС, вынужденные выполнять планы, порой вносили в свои списки более или менее случайно выбранные имена. Некоторые из тех, кто там официально числился, никогда не давали согласия работать осведомителями.
no subject
Date: 2025-07-30 04:04 pm (UTC)По имеющимся документам невозможно установить, чем руководствовался человек, становясь милицейским осведомителем50. Милиция не записывала, по каким причинам ее информаторы соглашались доносить о подозрительной деятельности. Поэтому ее документы, за редкими исключениями, очень мало говорят о том, почему люди сотрудничали с милицией51. Впрочем, один из мотивов ясен: милиция, по сути, шантажировала многих, оказавшихся под арестом. В обмен на свободу или смягчение грозящего им уголовного обвинения она возвращала задержанных обратно на рабочие места в качестве своих осведомителей с заданием сообщать о чьем-либо подозрительном поведении либо давать информацию о деятельности групп, с которыми они связаны52. Министерство внутренних дел требовало от милиции вербовать больше осведомителей «по компрометирующим материалам», рассуждая, что те согласятся «стучать» на сообщников, чтобы не загреметь в тюрьму самим. Яркий пример применения такого принципа – доклад с жалобой, что в Ивановском городском ОБХСС всего 29 из 197 тайных осведомителей «завербовано по компрометирующим материалам». Далее в докладе критикуется тот факт, что некоторые агенты, работающие бухгалтерами, завербованы не потому, что их поймали на связях с преступниками, а «только» из-за их бухгалтерской квалификации53.
Для выявления наиболее опасных преступных группировок власти решили ускорить темпы вербовки «преступного элемента» – эта стратегия стала интенсивно применяться во время войны. Замечая, что информация о крупных махинациях редко поступает из «традиционных» источников, центральное руководство ОБХСС настаивало, чтобы милицейские кураторы привлекали в качестве осведомителей лиц, замешанных в должностных преступлениях, взяточников и расхитителей государственной собственности. Во время послевоенного наступления на преступность руководители ОБХСС требовали от агентов энергичнее вербовать осведомителей из криминальных кругов для проникновения в группировки, куда зачастую входили их сослуживцы. Например, о «честном» бухгалтере воронежской столовой № 5 в одном докладе говорится, что он в этом смысле бесполезен, поскольку «по службе за свою прямоту и честность встречает недружелюбное отношение со стороны некоторых работников, стоящих по службе выше его»54. В другом докладе агенты, которые не решаются связываться с преступной средой, названы «трусливыми». В переписке 1947 г. отмечено, что в органах милиции, в особенности ОБХСС, пока не хватает квалифицированных агентов, способных разоблачать «глубокое преступное подполье»55.
Однако зависимость от вынужденных осведомителей с темным прошлым вызывала и беспокойство. Неудивительно, что такие осведомители часто оказывались ненадежными. Многие из них, констатируется в докладах, «двурушники», которые поставляют одну «дезинформацию» и «сращиваются с преступным элементом»56. К тому же, как заметили сотрудники ОБХСС в 1948 г., подобные осведомители нередко использовали свои особые отношения с милицией в качестве ширмы для новых незаконных делишек: «В ряде случаев расхитители, взяточники и спекулянты, состоя в агентурно-осведомительной сети ОБХСС, прикрываются этой связью с органами милиции и безнаказанно совершают преступления и тем самым дискредитируют органы милиции»57. В 1952 г. МВД предприняло некоторые шаги (правда, не слишком существенные) к устранению этого недостатка. Явно принимая желаемое за действительное, оно издало приказ, разрешавший вербовать преступника в осведомители, только если он «признался во всех преступлениях и выдал свои преступные связи»58. Судя по жалобам кураторов, такое условие вряд ли гарантировало ответственное поведение. В иных случаях, по словам начальников ОБХСС, информаторы с криминальным прошлым часто попадали под влияние тех самых людей, которых должны были разоблачать, и «вновь становились на путь преступлений»59. Возникала сюрреалистическая ситуация: милиции приходилось вербовать новых осведомителей, чтобы следить за уже имеющимися.
no subject
Date: 2025-07-30 04:05 pm (UTC)Государство зависело от осведомителей, привлекаемых из рядов населения для сбора информации о посягательствах на государственные интересы, включая злоупотребления государственных же должностных лиц. Как мы видели, эти сложные взаимоотношения создавали определенные проблемы. Конечно, многие осведомители трудились на совесть, и делали это по ряду причин, указанных выше. Однако стоит допустить, что существовали другие варианты, затруднявшие режиму поиск достоверной информации. В данном контексте не мешает обратить внимание на связанную с упомянутой, но почти полностью игнорируемую группу людей – тех, кто ничего не сообщал, кто хранил молчание, кто предпочитал не сигнализировать о правонарушениях.
Несколько факторов могут объяснить, почему осведомители порой утаивали информацию от властей. Как показано выше, одни, возможно, боялись, что из-за некомпетентности милиции будет нарушена защищавшая их от разоблачения «конспирация»61. Другие потенциальные информаторы молчали, полагая, что возможные последствия для них – преследования или потеря работы – перевешивают вероятную выгоду62. В конце концов, осведомительство часто влекло за собой большие риски. Осведомитель, донесший на начальника, продолжал работать на том же предприятии или в том же учреждении, и ему запросто могли отплатить, например, донеся на него самого за какое-нибудь прегрешение. «Если все находятся в сложной зависимости ото всех, никто не станет охотно разоблачать других, боясь, что в конечном счете это ударит по нему самому. Это в особенности относится к коррупционному поведению, когда непричастных наблюдателей нет и единственные свидетели нарушения правил -взяткодатель и взяточник», – замечают Дж. М. Монтиас и С. Роуз-Аккерман63. Как указывает Дж. Берлинер, многие формы нарушений, совершавшихся администрацией предприятий ради выполнения плана, делали сообщниками почти всех работников предприятия64. Выдав руководителя, который при помощи взяток добывал дефицитные материалы, преодолевая (или обходя) бюрократические рогатки, осведомитель, возможно, лишал себя шанса получить свою долю премии предприятию за выполнение плана. Благодаря обычаю подношений многим потенциальным осведомителям могло в результате незаконной деятельности сослуживцев перепадать что-то ценное. Когда один осведомитель ОБХСС донес на директора московского ресторана «Узбекистан», который в 1950 г. вытряс из своего персонала взятками свыше 17 тыс. руб., многие работники ресторана после ареста начальника наверняка пожалели, что оказались под угрозой потерять хорошую работу и привлекли к себе чересчур пристальное внимание милиции65.
Если люди чувствовали себя «морально» или «по дружбе» обязанными друг другу, это тоже мешало им сообщать властям о сомнительных поступках сослуживцев66. Подобное чувство обязанности явно существовало между многими членами партии, объединенными общими привилегиями и убеждениями. Комиссия партийного контроля в докладе 1952 г. сетовала, что если партийцев ловят на злоупотреблениях, то крайне редко по сигналу товарища по партии. Как правило, они попадались в результате уголовного расследования, проводимого прокуратурой и гражданскими судами67. Доклад прокуратуры о взяточничестве, связанном с распределением жилья, сухо констатирует: «Интересно отметить, что ни по одному изученному делу о взятках в этой системе не было ни одного случая, чтобы работники Жилуправления, отказавшись от взятки, сообщили об этом в следственные органы»68. Даже не берущие взяток должностные лица обычно не выдавали тех, кто делал им такие предложения.
В некоторых случаях информаторы, видимо, полагали, что действия, которым они стали свидетелями, хоть и объявлены преступлением, но все же не настолько преступны, чтобы заслуживать наказания. Потенциальные осведомители могли думать, будто видят обычный блат – вовсе не преступления, а одолжения на основании дружеских личных отношений, которые никому не вредят. Как утверждается в данном исследовании, границы между «подарками», «одолжениями», «чаевыми» и «взятками» во многих культурах и сообществах весьма расплывчаты69.