черты зверскости и бесовщины

[arbeka]

Без имени фигурируют в «Сумасшедшем корабле»
Ольги Форш и другие уходящие с прошлым в небытие или

2 9
инобытие : Федор Сологуб и его жена - поэтесса и пере
водчица Анастасия Николаевна Чеботаревская.

Ее само
убийство и жизнь поэта после нахождения трупа его
молодой жены - сильные страницы повести. «Анастасия
Николаевна приходилась родственницей Луначарскому
(кажется, двоюродной сестрой ) . Весной 1921 г. Луначар
ский подал в Политбюро заявление о необходимости вы
пустить заграницу больных пи•сателей : Сологуба и Блока.
Ходатайство было поддержано Горьким. Политбюро по
чему-то решило Сологуба выпустить, а Блока задержать.
Узнав об этом, Луначарский отправил в· Политбюро чуть
ли не истерическое письмо, в котором ни с того ни с сего
потопил Сологуба. Аргументация его была приблизительно
такова: товарищи, что же вы делаете? Я просил за Блока
и Сологуба, а вы выпускаете одного Сологуба, меж тем,
как Блок - поэт революции, наша гордость, . . . а Соло
губ - ненавистник пролетариата, автор контрреволюцион
ных памфлетов - и т. д. Копия этого письма, датирован
ного, кажется, 22 июня, была прислана Горькому, который
его мне и показал тогда же. Политбюро вывернуло свое
решение наизнанку : Блоку дало заграничный паспорт, ко
торым он уже не успел воспользов-аться, а Сологуба за
держало. Осенью, после многих стараний Горького, Соло
губу всё-таки дали заграничный паспорт, потом опять
отняли, потом опять дали. Вся эта история поколебала
душевное равновесие Анастасии Николаевны : когда всё
уже было улажено и чуть ли не назначен день отъезда,
в припадке меланхолии она бросилась в Неву с Тучкова
моста. Тело ее было извлечено из воды rолько через семь
с половиной месяцев. Всё это время Сологуб еще надеялся,
что, может быть, женщина, которая бросилась в Неву,
была не Анастасия Николаевна. Допускал, что она где
нибудь скрывается. К обеду ставил лишний прибор, на слу-
30
чай если она вернется. - . . . Убедившись в гибели жены, он
уже не хотел уезжать. Его почти нигде не печатали (в пос
ледние три года - вовсе нигде) , но он много писал. Не в
первый раз мечтой побеждал действительность, духовно
торжествовал над ней»s1
Сологуб не верил в обновление жизни, духа и куль
туры большевиками. Он уже в те времена видел - к ка
кой затхлой старинке влекутся все думы и помыслы вер
шителей судеб России. В неопубликованной статье «Что
делать?» он писал : «Я не принадлежал никогда к классу
господствовавших в России и не имею никакой личной
причины сожал,еть о конце старого строя жизни. Но я в
этот конец не верю. Не потому, что мне нравиl'Ся то, что
было, а просто потому, что в новинах наших старина слы
шится мне наша. Я поверил бы в издыхание старого мира,
если бы изменил<l'сь не только форма правления, но и фор ма мироощущения, не только строй внешней жизни, но и строй души. А этого как раз и нет нигде и ни в ком». 32 Сологуб, автор «Мелкого беса», и в советской жизни ви дел те же, даже много более жуткие, черты зверскости и бесовщины : https://imwerden.de/pdf/forsh_sumasshedshy_korabl_1964__ocr.pdf ................. Фёдор Кузьми́ч Сологу́б (настоящая фамилия — Тетерников; 17 февраля (1 марта) 1863, Санкт-Петербург — 5 декабря 1927, Ленинград) — русский поэт, писатель, драматург, публицист, переводчик. Видный представитель декадентского направления в русской литературе и русского символизма. Фёдор Тетерников родился в Санкт-Петербурге в семье портного, бывшего крестьянина Полтавской губернии Кузьмы Афанасьевича Тетерникова[5] и Татьяны Семёновны, крестьянки Петербургской губернии. Через два года родилась сестра писателя, Ольга. Семья жила бедно, положение усугубилось, когда отец Фёдора умер в 1867 году. Мать была вынуждена вернуться «одной прислугой» (то есть на все виды работ) в семью Агаповых, петербургских дворян, у которых она служила прежде. В доме семьи Агаповых в Матятинском переулке прошло всё детство и отрочество будущего писателя[6]. Мать Фёдора считала главным средством воспитания порку, жестоко наказывая сына за малейшую провинность или оплошность. Этим она сформировала у него ярко выраженный садомазохистский комплекс, оказавший значительное влияние на творчество[7]. ............ «Пайки, дрова, стояние в селёдочных коридорах… Видимо, всё это давалось ему труднее, чем кому-либо другому. Это было ведь время, когда мы, литераторы, учёные, все превратились в лекторов, и денежную единицу заменял паёк. Сологуб лекций не читал, жил на продажу вещей», — вспоминал о жизни в ту эпоху Л. М. Клейнборт. Так или иначе, пайки, которые эти организации выдавали признанным «законом» литераторам, были недостаточны, и в условиях абсолютной невозможности издаваться Сологуб сам стал делать книжки своих стихов и распространять их через Книжную лавку писателей. Обычно от руки писались 5—7 экземпляров книги и продавались по семь тысяч рублей. Эта невозможность существования в конце концов побудила Фёдора Сологуба, принципиально бывшего против эмиграции, обратиться в декабре 1919 года в советское правительство за разрешением выехать. Но за сим ничего не последовало. Через полгода Сологуб написал новое прошение, на этот раз адресованное лично Ленину. Тогда, помимо Сологуба, вопрос с отъездом за границу решался с Блоком, тяжёлая болезнь которого не поддавалась никакому лечению в России. Рассмотрения по делам Сологуба и Блока затягивались. В середине июля 1921 года Сологуб наконец получил положительное письмо Троцкого, но отъезд опять сорвался. В конце концов разрешение-таки было получено, и отъезд в Ревель был запланирован на 25 сентября 1921 года. Однако томительное ожидание, прерываемое неисполняемыми обещаниями, надломило психику жены Сологуба, предрасположенной к сумасшествию. Именно в это время у неё случился приступ болезни. Вечером 23 сентября 1921 года, воспользовавшись недосмотром прислуги и отсутствием Сологуба, ушедшего для неё за бромом, Чеботаревская отправилась к сестре на Петроградскую сторону. Однако, не дойдя буквально нескольких метров до её дома, бросилась с Тучкова моста в реку Ждановку. Смерть жены для Фёдора Сологуба обернулась непосильным горем, которое писатель не изжил до конца своих дней. К её памяти Сологуб будет постоянно обращаться в творчестве в оставшиеся годы. После смерти жены Сологуб уже не захотел уезжать из России[28]. ............. Тогда же, в начале 1925 и весной 1926 г., Сологуб написал около дюжины антисоветских басен, которые читались лишь в узком кругу. По свидетельству Р. В. Иванова-Разумника, «Сологуб до конца дней своих люто ненавидел советскую власть, а большевиков не называл иначе, как „туполобые“». В качестве внутренней оппозиции режиму (особенно после того, как вопрос с эмиграцией отпал) был отказ от нового правописания и нового стиля летосчисления в творчестве и личной переписке.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

И, конечно, «Сумасшедший Корабль» Ольги Форш,
после журнальной публикации и отдельного издания 1 931
года,6' - больше никогда не переиздавался, не включался
в собрания ее сочинений, даже самые обширные. Не говоря
уже о самом содержании повести, отдельные оценки ав
тора таковы, что выпустить повеоеть в ее « натуральном
виде» - более, чем рисковано. Вот, к примеру, оценка
французских писателей, наиболее почитаемых коммуни
стическими руководителями СССР : коммуниста Анри
Барбюса и попутчика-коммунизана Ромен Роллана. Анри
Барбюс - у Форш - «Корюс», и жена сТюдона» ( Ромен
Роллана ) , «ПО виду наша шестидесятница», возмущается :
«- О, я лично обижена, почему в вашем отечестве про
славлен именно этот Корюс? Между нами говоря, во
Франции ценят только его литературный дебют - сейчас
в•семи забытые стихи. А про прозу. . . Про его прозу с
с улыбкой говорят : «А, Corus - c'est bon pour les russes».
А сам «Тюдон» - Ромен Роллан - «он умен, он
хитер, он немножко интриган. . . Во время войны он был
в Швейцарии. Он антимилитарист. . . ». При всем том -
по самому тону высказываний Форш - ясно: самодоволь
ное, признаваемое только за рубежами Франции, главным
образом в СССР, ничтожество.