черты зверскости и бесовщины

[arbeka]

Без имени фигурируют в «Сумасшедшем корабле»
Ольги Форш и другие уходящие с прошлым в небытие или

2 9
инобытие : Федор Сологуб и его жена - поэтесса и пере
водчица Анастасия Николаевна Чеботаревская.

Ее само
убийство и жизнь поэта после нахождения трупа его
молодой жены - сильные страницы повести. «Анастасия
Николаевна приходилась родственницей Луначарскому
(кажется, двоюродной сестрой ) . Весной 1921 г. Луначар
ский подал в Политбюро заявление о необходимости вы
пустить заграницу больных пи•сателей : Сологуба и Блока.
Ходатайство было поддержано Горьким. Политбюро по
чему-то решило Сологуба выпустить, а Блока задержать.
Узнав об этом, Луначарский отправил в· Политбюро чуть
ли не истерическое письмо, в котором ни с того ни с сего
потопил Сологуба. Аргументация его была приблизительно
такова: товарищи, что же вы делаете? Я просил за Блока
и Сологуба, а вы выпускаете одного Сологуба, меж тем,
как Блок - поэт революции, наша гордость, . . . а Соло
губ - ненавистник пролетариата, автор контрреволюцион
ных памфлетов - и т. д. Копия этого письма, датирован
ного, кажется, 22 июня, была прислана Горькому, который
его мне и показал тогда же. Политбюро вывернуло свое
решение наизнанку : Блоку дало заграничный паспорт, ко
торым он уже не успел воспользов-аться, а Сологуба за
держало. Осенью, после многих стараний Горького, Соло
губу всё-таки дали заграничный паспорт, потом опять
отняли, потом опять дали. Вся эта история поколебала
душевное равновесие Анастасии Николаевны : когда всё
уже было улажено и чуть ли не назначен день отъезда,
в припадке меланхолии она бросилась в Неву с Тучкова
моста. Тело ее было извлечено из воды rолько через семь
с половиной месяцев. Всё это время Сологуб еще надеялся,
что, может быть, женщина, которая бросилась в Неву,
была не Анастасия Николаевна. Допускал, что она где
нибудь скрывается. К обеду ставил лишний прибор, на слу-
30
чай если она вернется. - . . . Убедившись в гибели жены, он
уже не хотел уезжать. Его почти нигде не печатали (в пос
ледние три года - вовсе нигде) , но он много писал. Не в
первый раз мечтой побеждал действительность, духовно
торжествовал над ней»s1
Сологуб не верил в обновление жизни, духа и куль
туры большевиками. Он уже в те времена видел - к ка
кой затхлой старинке влекутся все думы и помыслы вер
шителей судеб России. В неопубликованной статье «Что
делать?» он писал : «Я не принадлежал никогда к классу
господствовавших в России и не имею никакой личной
причины сожал,еть о конце старого строя жизни. Но я в
этот конец не верю. Не потому, что мне нравиl'Ся то, что
было, а просто потому, что в новинах наших старина слы
шится мне наша. Я поверил бы в издыхание старого мира,
если бы изменил<l'сь не только форма правления, но и фор ма мироощущения, не только строй внешней жизни, но и строй души. А этого как раз и нет нигде и ни в ком». 32 Сологуб, автор «Мелкого беса», и в советской жизни ви дел те же, даже много более жуткие, черты зверскости и бесовщины : https://imwerden.de/pdf/forsh_sumasshedshy_korabl_1964__ocr.pdf ................. Фёдор Кузьми́ч Сологу́б (настоящая фамилия — Тетерников; 17 февраля (1 марта) 1863, Санкт-Петербург — 5 декабря 1927, Ленинград) — русский поэт, писатель, драматург, публицист, переводчик. Видный представитель декадентского направления в русской литературе и русского символизма. Фёдор Тетерников родился в Санкт-Петербурге в семье портного, бывшего крестьянина Полтавской губернии Кузьмы Афанасьевича Тетерникова[5] и Татьяны Семёновны, крестьянки Петербургской губернии. Через два года родилась сестра писателя, Ольга. Семья жила бедно, положение усугубилось, когда отец Фёдора умер в 1867 году. Мать была вынуждена вернуться «одной прислугой» (то есть на все виды работ) в семью Агаповых, петербургских дворян, у которых она служила прежде. В доме семьи Агаповых в Матятинском переулке прошло всё детство и отрочество будущего писателя[6]. Мать Фёдора считала главным средством воспитания порку, жестоко наказывая сына за малейшую провинность или оплошность. Этим она сформировала у него ярко выраженный садомазохистский комплекс, оказавший значительное влияние на творчество[7]. ............ «Пайки, дрова, стояние в селёдочных коридорах… Видимо, всё это давалось ему труднее, чем кому-либо другому. Это было ведь время, когда мы, литераторы, учёные, все превратились в лекторов, и денежную единицу заменял паёк. Сологуб лекций не читал, жил на продажу вещей», — вспоминал о жизни в ту эпоху Л. М. Клейнборт. Так или иначе, пайки, которые эти организации выдавали признанным «законом» литераторам, были недостаточны, и в условиях абсолютной невозможности издаваться Сологуб сам стал делать книжки своих стихов и распространять их через Книжную лавку писателей. Обычно от руки писались 5—7 экземпляров книги и продавались по семь тысяч рублей. Эта невозможность существования в конце концов побудила Фёдора Сологуба, принципиально бывшего против эмиграции, обратиться в декабре 1919 года в советское правительство за разрешением выехать. Но за сим ничего не последовало. Через полгода Сологуб написал новое прошение, на этот раз адресованное лично Ленину. Тогда, помимо Сологуба, вопрос с отъездом за границу решался с Блоком, тяжёлая болезнь которого не поддавалась никакому лечению в России. Рассмотрения по делам Сологуба и Блока затягивались. В середине июля 1921 года Сологуб наконец получил положительное письмо Троцкого, но отъезд опять сорвался. В конце концов разрешение-таки было получено, и отъезд в Ревель был запланирован на 25 сентября 1921 года. Однако томительное ожидание, прерываемое неисполняемыми обещаниями, надломило психику жены Сологуба, предрасположенной к сумасшествию. Именно в это время у неё случился приступ болезни. Вечером 23 сентября 1921 года, воспользовавшись недосмотром прислуги и отсутствием Сологуба, ушедшего для неё за бромом, Чеботаревская отправилась к сестре на Петроградскую сторону. Однако, не дойдя буквально нескольких метров до её дома, бросилась с Тучкова моста в реку Ждановку. Смерть жены для Фёдора Сологуба обернулась непосильным горем, которое писатель не изжил до конца своих дней. К её памяти Сологуб будет постоянно обращаться в творчестве в оставшиеся годы. После смерти жены Сологуб уже не захотел уезжать из России[28]. ............. Тогда же, в начале 1925 и весной 1926 г., Сологуб написал около дюжины антисоветских басен, которые читались лишь в узком кругу. По свидетельству Р. В. Иванова-Разумника, «Сологуб до конца дней своих люто ненавидел советскую власть, а большевиков не называл иначе, как „туполобые“». В качестве внутренней оппозиции режиму (особенно после того, как вопрос с эмиграцией отпал) был отказ от нового правописания и нового стиля летосчисления в творчестве и личной переписке.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

С лета 1917 года газетные статьи Сологуба принимают откровенно антибольшевистский характер[26]. Если раньше Сологуб и входил в отношения с большевиками, то с позиции «общего врага» (царизма), кроме того, нельзя забывать, что Анастасия Чеботаревская была деятельно связана с революционной средой (один её брат был казнён, другой сослан, а сестра была родственницей Луначарского). Этим и объясняются контакты Сологубов с левыми (особенно за границей, где в 1911—1914 гг. Сологуб встречался с Троцким, Луначарским и др.), давал концерты в пользу ссыльных большевиков.

Анастаси́я Никола́евна Чеботаре́вская

[belkafoto.livejournal.com]

Анастаси́я Никола́евна Чеботаре́вская (26 декабря 1876 [7 января 1877][1][2], Курск — 23 сентября 1921[1][2], Петроград) — русская писательница, драматург, переводчица, деятельница женского движения в России. Жена Фёдора Сологуба, младшая сестра переводчицы и писательницы Александры Чеботаревской (1869—1925).

Анастасия Николаевна Чеботаревская родилась 7 января 1877 года (по новому стилю) в Курске[3]. Отец, Николай Николаевич Чеботаревский (ум. 1900), — адвокат[4]. Мать, Анастасия Николаевна (ок. 1850 — ок. 1879), из рода грузинских князей «Аги-Яшвили»; покончила с собой вследствие душевной болезни, когда дочери (шестой из семерых детей) было около трёх лет. Незадолго до её гибели семья переехала в Москву.

Отец женился вторично, его супругой стала Александра Эдуардовна (урождённая Вивьен), и во втором браке имел шестерых детей. Дети от первого брака росли под опекой старшей сестры Чеботаревской — Александры. По воспоминаниям: «Впечатления детства — самые безотрадные, до гимназии были всецело на попечении немок-гувернанток, при отсутствии всяких внешних впечатлений и в огромном количестве поглощаемых без разбору книг (в 8 лет читала „Что делать“, Захер-Мазоха, Теккерея). Жила исключительно фантазией: игры с братом и сестрою носили литературно-подражательный характер»[5].

Александра Николаевна Чеботаревская

[belkafoto.livejournal.com]

Александра Николаевна Чеботаревская (12 [24] апреля 1869[1] или 1 января 1869[2], Новый Оскол, Курская губерния[3] — 22 февраля 1925[3][1] или 19 февраля 1925[2], Москва[3]) — переводчица, автор литературных и художественных критических статей. Старшая сестра писательницы Анастасии Чеботаревской (1876—1921).

Решающую роль в жизни Чеботаревской сыграло знакомство (в Париже в 1903 году) с Вяч. И. Ивановым, переросшее в тесную многолетнюю дружбу. Чеботаревская стала близким другом всей семьи Иванова и помощницей во многих обстоятельствах практической жизни. Домашнее имя Чеботарёвой, Кассандра, обыграно в посвящённом ей сонете Иванова «Кассандре» (ей же посвящено стихотворение «Осень»). Во многом благодаря Иванову Чеботаревская вошла в символистский литературный круг, хотя, в отличие от её сестры Анастасии Чеботаревской, не выдвинулась в нём на первый план.

В обстоятельствах пореволюционной разрухи Чеботаревская помогала семье Вячеслава Иванова, взяв на себя множество забот по хозяйству, год (с осени 1921 до осени 1922) провела с Ивановыми в Баку. Уезжая в августе 1924 года за границу, Иванов оставил на попечение Чеботаревской значительную часть своего имущества, библиотеки и почти весь свой рукописный архив[10]. На похоронах своего близкого друга М. О. Гершензона Чеботаревская произнесла экзальтированную речь («указывая простёртой рукой на умершего, она закричала: „Вот он! Он открывает нам единственно возможный путь освобождения от всего этого ужаса! За ним! За ним!“», убежала и в тот же день[11] утопилась в Москве-реке. В самоубийстве Чеботаревской, безусловно, была психиатрическая наследственная составляющая (она в точности повторила судьбу своей матери, брата и младшей сестры), но столь же правомерно осмыслять этот шаг как реакцию на насаждавшуюся глубоко враждебную для неё новую общественную атмосферу[5].

[belkafoto.livejournal.com]

Этот эпизод тож,е не выдумка. Жен
щина, выступившая с протестом на похоронах Гершен
зона - сестра жены Сологуба, тоже переводчица и писа
тельница, Александра Николаевна Чеботаревская. «В день
похорон Гершензона ( февраль 1 925) было решено никаких
речей не произносить. Однако, какой-то коммунист . . .
подошел к могиле и стал говорить о том, что хотя Гер
шензон был 'не наш', всё же пролетариат чтит память
этого пережитка буржуазной культуры. Александра Ни
колаевна не выдержала и тут же высказала всё, что на
кипело у нее на душе. Когда разошлись с кладбища, о на
весь день не могла успокоиться. Вечером, после нервного
припадка, она пошла на Большой Каменный Мост, пере-
34
крестилась, осенила крестным 3намением Москву на все
четыре стороны и бросилась с моста в полынью».34

[belkafoto.livejournal.com]

По дому, закинув руки, ходит Осип Мандельштам.
Он пишет стихи на людях. Читает строку за строкой днями.
Стихи рождаются тяжелыми. Каждая строчка отдельно.
. . . Осип Мандельштам пасся, как о вца по дому, скитался
по комнатам, как Гомер. Человек он в разговоре чрезвы
чайно умный. . . .Ахматова говорит про него, что он вели
чайший поэт. Мандельштам истерически любит сладкое.
Живя в очень трудных условиях, без сапог, в холоде, о н
умудрялся оставаться избалованным. Его какая-то жен
ская распущенность и птичье легкомыслие были не ли
шены системы. У него настоящая повадка художника,
3 8
а художник и лжет для того, чтобы быть свободным в
единственном своем деле. . . »

[belkafoto.livejournal.com]

Друг Блока, поэт Пяст, голодный больше других и
более других мерзнувший ( и паек, и топливо он отдавал
семье, жившей отдельно от него, на Васильевском остро
ве) , чтобы как-то согреться, « нашел себе прибежище в по
мещении, совершенно притовоположном . . . по назначению.
Находилось оно в том коридоре, где жили дисковские
'нотабли'. В нем было тепло, но он о было рядом с комна
тою Султановой и поблизости от комнаты Волынского.
Вой Пяста (он в уборной громогласно декламировал и
вслух сочинял стихи, Б. Ф.) не давал спать всему коридору.
Состоялся военный совет, на котором было постановлено
'помещение' запирать, а ключ класть в условное место.
В первую же ночь Пяст долго туда ломился, потом понял,
в чем дело, и впал в подлинное отчаяние. . . : - Окаянные!
Что они со мной сделали ! Одно место у меня было, одно
место осталось на всей земле - отняли, заперли ! О, про
клятые !»43

[belkafoto.livejournal.com]

Владислав Ходасевич вспоминает одно из собраний
в Доме Искусств руководимого Гумилевым Цеха Поэтов,
на котором принимали нового члена Цеха - молодого
поэта Нельдихена, в повести Ольги Форш - Эльхена, в
просторечии - Олькина. « Неофит читал свои стихи.
В сущности, это были стихотворения в прозе. По-своему
они были даже восхитительны : той игривой глупостью,
которая в них разливалась от первой строки до последней.
Тот 'я', от имени которого изъяснял•ся Нельдихен, являл
собою образчик отборного и законченного дурака, при
том - дурака счастливого, торжествующего и беспре
дельно самодовольного. Нельдихен читал :
Женщины, ,цвухсполовинойаршинные rкуклы,
Хохочущие, бугристотелые,
Мя·гкогубые, прозрачноглазые, каштановолосые,
Носящие всевозможные распашонки и матовые висюльки-серьги,
Любящие мои альтоголосые проповеди и плохие хозяйки -
О, как волнуют меня такие женщины. • •
Дальше рассказывалось, что нашлась всё-таки какая-то
Женька или Сонька, которой он подарил карманный ф о
нарик, но она стала ему изменять с бухгалТ1ером, и он,
чтобы отплатить, украл у нее фонарик, когда ее не было

[belkafoto.livejournal.com]

Кое-кому удалось вырваться заграницу: в числе их
была и художница «Котихина», уехавшая за советские
рубежи к влюбленному в нее художнику «Либину», писав
шему ей страстные письма из Александрии, из Египта. . .

Здесь форшевский иронический камуфляж проступает наи
более очевидно : В. Ф. Ходасевич, живший в Доме Искусств
в комнате, «представлявшей правильный полукруг», пи
шет : <«соседняя комната, в которой жила художница
Е. В. Щекотихина (впоследствии уехавшая заграницу,
здесь вышедшая замуж за И. Я. Билибина и вновь увезен
ная им в Советскую Россию) , была совершенно круглая,
без единого угла. . . »5о

[belkafoto.livejournal.com]

И, конечно, «Сумасшедший Корабль» Ольги Форш,
после журнальной публикации и отдельного издания 1 931
года,6' - больше никогда не переиздавался, не включался
в собрания ее сочинений, даже самые обширные. Не говоря
уже о самом содержании повести, отдельные оценки ав
тора таковы, что выпустить повеоеть в ее « натуральном
виде» - более, чем рисковано. Вот, к примеру, оценка
французских писателей, наиболее почитаемых коммуни
стическими руководителями СССР : коммуниста Анри
Барбюса и попутчика-коммунизана Ромен Роллана. Анри
Барбюс - у Форш - «Корюс», и жена сТюдона» ( Ромен
Роллана ) , «ПО виду наша шестидесятница», возмущается :
«- О, я лично обижена, почему в вашем отечестве про
славлен именно этот Корюс? Между нами говоря, во
Франции ценят только его литературный дебют - сейчас
в•семи забытые стихи. А про прозу. . . Про его прозу с
с улыбкой говорят : «А, Corus - c'est bon pour les russes».
А сам «Тюдон» - Ромен Роллан - «он умен, он
хитер, он немножко интриган. . . Во время войны он был
в Швейцарии. Он антимилитарист. . . ». При всем том -
по самому тону высказываний Форш - ясно: самодоволь
ное, признаваемое только за рубежами Франции, главным
образом в СССР, ничтожество.

[belkafoto.livejournal.com]

В таких «блестках литературы и быта» вся повесть.
И вся насквозь - она документальна. Даже вот эдакий
помещенный в ней плакат : «Каждый гражданин имеет
право быть сожженным», рекламирующий и пропаганди
рующий - в пику религии - крематории (при отсут
ствии топлива для живых) - существовал именно в этом
самом виде. Этот плакат висел в ряде учреждений, и да
же воспет А. Блоком :
Как всегда, были смутны чувства,
Таял. снег, и Кронштадт палил.
Мы из лавки Дома Искусства
На Дворцовую площадь шли.
Вдру,г среди приемной советской,
Где все могут быть сожжены,
Смех и брови, и говор светский . . ,65

[belkafoto.livejournal.com]

Кроме того, «Сумасшедший Корабль» написан насто
ящим языком художественной прозы, каким давно уже не
54
пишут подневольные ратники социал-реалистического
ополчения. Каким давно уже перестала писать и сама
Ольга Форш. Язык этой лучшей ее повести гибок, коло
ритен, краток, характеристичен.
У нас и появился соблазн - дополнить рассказ Форш
большими фрагментами из воспоминаний других насель
ников Дома Искусств. Чтобы эта интересная эпоха рус
ской жизни и литературы предстала перед читателем воз
можно более полно, усмотренная многими ее участниками
и свидетелями, но - примерно - в том же охвате лиц
и событий, какой в «Сумасшедшем Корабле:.. В этом пла
не пишущий эти строки и строил не свою вступительную
статью - ибо эти страницы - не статья, а свои коммен
тарии и дополнения к значительнейшему и интересней
шему произведению Ольги Форш.
Борис Филиппов

Бори́с Андре́евич Фили́ппов (настоящая фамилия — Фили

[belkafoto.livejournal.com]

Бори́с Андре́евич Фили́ппов (настоящая фамилия — Филисти́нский; 24 июля [6 августа] 1905, Ставрополь, Российская империя — 3 мая 1991, Вашингтон, США) — общественный и культурный деятель русского зарубежья, литературовед, прозаик, поэт, публицист, редактор, издатель, мемуарист.

Племянник академика-монголоведа С. А. Козина. Окончил ЛИЖВЯ (1924—1928), специализировался по монголоведению, интересовался буддизмом и индуизмом. Во время учёбы в 1927 году был арестован на два месяца за участие в религиозно-философском кружке С. А. Аскольдова «Братство св. Серафима Саровского»[1]. В 1933 году окончил Ленинградский институт инженеров промышленного строительства.

Повторно был арестован в 1936 году и осуждён на 5 лет ИТЛ[2]. Находился в лагерях на территории Коми АССР до 1941 года; после освобождения поселился в Новгороде.

Сам Филиппов в послевоенное время всегда категорически отрицал своё участие в военных преступлениях, в том числе и обвинения советских властей своего участия в массовых убийствах в Новгороде.

[belkafoto.livejournal.com]

Редакционно-издательская деятельность

В 1950—1970-е годы совместно с Г. П. Струве подготовил и издал собрания сочинений Б. Пастернака, А. Ахматовой, Н. Гумилёва, О. Мандельштама, Н. Клюева[6]. Возглавлял издательство «Международное литературное содружество» («InterLanguage Literary Associates»), выпустившее десятки книг, запрещённых в СССР[7].
Реабилитация

6 июня 1995 года реабилитирован Прокуратурой Санкт-Петербурга в отношении обвинений по приговору 1936 года[8].
Семья

Его мать, Лидия Андреевна, жила со своим единственным сыном до самой смерти[9].

1-й брак – Бушман (урожд. Сидорова-Евсеева) Ирина Николаевна (1921, Царское Село—2006, Германия)[10], поэт, литературовед и переводчик.
Дочь — Елизавета
2-й брак — Анстей (урожд. Штейнберг) Ольга Николаевна. Падчерица, Елена Матвеева, жила в семье матери и отчима
3-й брак — Жиглевич Евгения Владимировна

О́льга Николаевна А́нстей (настоящая фамилия — Штейнб

[belkafoto.livejournal.com]

О́льга Николаевна А́нстей (настоящая фамилия — Штейнберг; 1 марта 1912, Киев — 30 мая 1985, Нью-Йорк) — русская и украинская поэтесса и переводчица «второй волны» эмиграции.

Родилась и провела детство и юность в Киеве, в семье мирового судьи. Мать, учительница Ольга Николаевна Орлова, была выпускницей Бестужевских курсов[1]. Окончила Киевский техникум иностранных языков (1931), работала машинисткой и переводчицей в учреждениях химической промышленности. В 1937 г. вышла замуж за Ивана Матвеева, будущего поэта Ивана Елагина. Во время нацистской оккупации жила в Киеве; в сентябре 1943 г., находясь на последнем месяце беременности, ушла вместе с мужем на Запад с отступающими немецкими войсками. В 1943—1945 гг. странствовала по Европе: Лодзь, Прага, Берлин. Дочь Инна, родившаяся в октябре 1943 г., умерла во младенчестве. В 1945 г. родила второго ребёнка, также дочь, Елену.

В конце войны оказалась с мужем в Баварии, близ Мюнхена в лагере для перемещённых лиц Шлесхейм.

Re: О́льга Николаевна А́нстей (настоящая фамилия — Штей

[belkafoto.livejournal.com]

В 1949 г. вышел её первый поэтический сборник «Дверь в стене» (Мюнхен).

Сама она делила свою жизнь на три этапа: киевский, германский и американский. С мая 1950 г. и до конца жизни проживала в США. Работала в ООН секретаршей и переводчицей (1951—1972). Оставив Елагина, в 1951 г. вышла замуж за Бориса Филиппова; брак оказался непродолжительным и к середине 1950-х гг. распался (однако развод был оформлен только в 1965 г.).

О́льга Дми́триевна Форш (урождённая Комарова;

[belkafoto.livejournal.com]

О́льга Дми́триевна Форш (урождённая Комарова; 16 [28] мая 1873, Дагестанская область — 17 июля 1961, Ленинград) — русская советская писательница, драматург. Известна в основном как автор исторических романов, рисующих революционно-демократическую борьбу в России на примерах выдающихся личностей.

Семья

Мать — Нина Георгиевна Шахэтдинова. Двоюродный дядя — отец Павел Флоренский.
Муж — Борис Эдуардович Форш (1867—1920), военный инженер, переводчик немецких поэтов. Участник Первой мировой войны (подполковник). Умер от сыпного тифа.
Дочери — Надежда и Тамара
Сын - Дмитрий
Внучка — Ольга Дмитриевна Форш (полная тёзка бабушки)
Двоюродный брат — Павел Мещерский
Двоюродный брат — академик В. Л. Комаров.

RE: Анастаси́я Никола́евна Чеботаре́вская

[klausnick.livejournal.com]

Захер-Мазох похвальное чтение.

[klausnick.livejournal.com]

Тот случай, когда отказ от нового правописания вполне обоснован. Чисто личное отношение без кокетства, как у нынешних ятееровцев.

Захер-Мазох похвальное чтение

[belkafoto.livejournal.com]

Все лучшее - детям.

отказ от нового правописания вполне обоснован

[belkafoto.livejournal.com]

Да, борьба не на жизнь, а на смерть. В смысле, с такими принципами в Совдепии не жилец.

[belkafoto.livejournal.com]

Прежде чем перейти к повествованию, торопимся
сделать оговорку: пусть читатель не ищет здесь лично
стей : личностей нет. Обладая достаточным воображением,
автор бесчинствует с персонажами по рецепту гоголев
ской «невесты», дополняя одних другими, либо черты, чуть
намеченные в подлиннике, вытягивает, ну просто, в гротеск,
либо рождает целиком новых граждан. Отсюда ясно, что
всякое подведение фамилий или накопление обид будет,
сказать прямо - «банан:..
Ставим в текст примечание. Это слово сбанан» в дни
военного коммунизма рождено было в детдомах исклю
чительно невинностью детского возраста на предмет обо
значения небывальщины. Слыша бахвальные отзывы стар
ших подростков о прелести этого экзотического фрукта,
почему-то в годы перед революцией наводнявшего рынок,
младшие дети, оскорбленные вкусовым прищелкиванием
старших счастливцев, н е имея надежд на проверку, ре
шили с досадой, что банан просто ложь. Стилистически
вправе взять мы обратное - ложь есть банан.

[belkafoto.livejournal.com]

Про этот дом говорили, что он елисаветинских вре
мен, и чуть ли не Бирона. На всех современных фотогра
фиях кажется, что именно от него, как от печки, идут все
процессии. И редкий писатель, ткнув пальцем в то или
другое окно, не скажет:
- Здесь я жил и писал мой том первый.
Впрочем, кроме писателей, здесь жили портные, ча
совых дел мастера, совслужащие и огромный штат быв
шей «ерофеевской прислуги», которая по ходячей легенде,
заделала куда-то в стены пресловутое «ерофеевское сереб
ро».
В надежде найти это новое «золото Рейна», после
особо экзотической получки пайка, состоящего из листов
лавра и душистого перца, обитатели дома с голодным
блеском в глазах бросались выстукивать коридоры.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1921 году вернулась в Москву, служила во Всероссийской чрезвычайной комиссии по ликвидации безграмотности[5], выступала с чтением своих стихов в кафе «Домино», в поэтических кругах носила прозвище «Нибу» и «Ноки»[6], называла себя поэтессой-беспредметницей, некоторыми критиками причислялась к ничевокам. В конце 1921 издала сборник стихотворений «Стихетты» под псевдонимом «Нина Хабиас»[7]. Быстро приобрела скандальную известность, за эпатаж и использование в стихах обсценной лексики[8] получила прозвище «Графиня Похабиас»[9] и репутацию «Баркова в юбке»[10](возможно, преувеличенную[11][12]). Так как сборник «Стихетты» вышел без цензурного разрешения, поэтесса, вместе со своим гражданским мужем, поэтом Иваном Грузиновым, также обвинённом в публикации без цензуры, была арестована и провела два месяца в Бутырской тюрьме.

В дальнейшем дважды печаталась в коллективных поэтических сборниках (1922, 1924), вторую книгу стихотворений издала в 1926 году под именем «Н. Оболенская». В начале 1930-х годов вышла замуж (в третий раз) за художника-иллюстратора Константина Гольштейна (1881—1944, репрессирован).

В 1937 году была арестована и 25 ноября 1937 года по обвинению в антисоветской агитации осуждена на 10 лет. Отбывала срок в Сиблаге, после освобождения из лагеря в 1942 году жила в туркменском городе Мары (Мерв). Последние упоминания о ней относятся к 1943 году. Реабилитирована 26 мая 1989 года на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года[

[belkafoto.livejournal.com]

Нина Хабиас – Комарова. Стихетты.



Телом скатанная как валенок

Головы мосол между ног

Вышиб любовь на завалинку

Сапожищем протоптанный кот

Довольно колеса белок

Аркане шею тянуть

Над отопленной спермой телу

Креститель поставит свечу

У меня все места поцелованы

Выщипан шар живота

Как на скачках язык оторван

Прыгать барьеры зубам

О кланяйтесь мне совнаркомы священник

и шимпанза

Я славнейшая всех поэтессин

Шафрана Хебаб Хабиас.

[belkafoto.livejournal.com]

Последнее, чем этот дом отличился, было недавнее
самовольное свержение с крыши самого древнего старо
жила. Забытый смертью <:тарец додумался сам двинуться ей навстречу. Он вылез чердачным ходом на крышу, но задержался, обследуя, куда ему выгоднее спрыгнуть. Своей деловитой проволочкой старец собрал на па нели толпу. Эти случайные люди оказались не без вообра жения. Они переживали предполагаемый полет неизвест ного, топотом своих ног, телодвижением и ревом сумели выразить столько внезапного сочунствия, сколько бедный одинокий не встречал за всю ,свою жизнь. Словом, старец замер, как статуя над бывшим Зимним Дворцом, и уже раздумывал, точно ли стоит заносить ему за последний предел свою ногу. И кто ж ,его знает, быть может он бы ноги не занес. Отогретый сочувствием улицы, старец внедрился бы с новыми силами под чердачную лестницу, чтобы дожить непостыдно свой век, не будь на перекрестке ретивого милицейского. Юный службист, памятуя параграф об охране жизни граждан, стремительно выхв·атил свой наган и воскликнул : - Если кинешься - застрелю 1 И тотчас старик, повинуясь парадоксальным рефлек сам, перемахнул через крышу, подмял под ·себя двух раб факовцев, удачно стукнулся черепом о панель и умер.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако, вернемся к событиям этого дня.
Художница Котихина, не получив топора, с налету
села сама на подрамок, - он, крякнув, рассыпался. Коти
хина затопила буржуйку. Снег на окнах ожил и пополз на
пол ручьями, создавая весеннюю юную радость. Котихина
с сыном согрелись, и так как дело было в бывшее Рожде
ство, то оба •стали украшать тогда еще цензурную ма
ленькую елку в· цветочном горшке.

[belkafoto.livejournal.com]

Превратив маленькое дерево в голову жены лешего,
покрытую папильотками, Котихина зажгла на верхушке
огарок и постучала в двери соседкам - прозаику Долива
и поэтессе Элан.
Поэтесса пришла прямо от Блока, ее глаза не видали,
она курила Сафо за Сафо и окурки совала во всё, что имело
отверстия - в обеденную кастрюльку с картофельной ко
журой, в дверные дырки, в говорящие рты. Поэтессу брани
ли, она шелестила :
- Я последняя снежная маска !

[belkafoto.livejournal.com]

На вашей елке, Коти
хина, африканские телеграммы. Признавайтесь, вы на
дели цепи домашней работницы, вы художнику Либину
ответили - да.
Действительно, папильотки котихинской елки были
из телеграмм художника Либина. Он стосковался в Африке
по снегам своей родины. Получив прейскурант достижений
советского фарфора, где не однажды стояло имя Коти
хиной, с которой он некогда сам «ставил натуру», Либин
немедленно вспыхнул рецидивом любви и запросил теле
графно и срочно согласия на брак.