жидкая сперма

[arbeka]

жидкая сперма

((О чем этот яркий лит. образ?
О том, что много воды?))
.............
"В том, что отношения между мной и Слонимским были ис
порчены уже в конце двадцатых годов, виноват не он, а я.

Когда
его выбрали председателем Ленинградского Союза писателей, я
назвал его «чучелом на председательском месте». Это было ска
зано в редакции «Издательства писателей» и, без сомнения, пе
редано ему в тот же день.
В другой раз мы схватились на заседании правления изда
тельства и, выйдя, продолжали спорить. Не помню, к сожале
нию, о чем шла речь. Так или иначе, он перешел наличности, и я
брякнул в запальчивости: «Недаром еще Горький сказал, что
у тебя жидкая сперма!»
Если бы даже я знал, что он скрыл от меня прекрасный отзыв
Горького о «Конце хазы» как раз в те месяцы, когда меня травили
за эту повесть, — я не должен был оскорблять его так непоправи
мо грубо. Но слова сорвались, он смешался, замолчал, и мы сухо
простились, дойдя до писательской надстройки на канале Грибо
едова, — он жил на четвертом этаже, я — на пятом.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Впервые я увидел Маяковского в Москве в «Кафе поэтов», когда,
случайно заглянув на вечер «Искусство или агитация», он прочел
свои «150 000 000».
Все было неожиданно в нем. И то, что он нарочно перепутал
Когана и Айхенвальда, сидевших друг против друга на эстраде
и споривших о назначении литературы. И его голос, и рост. И об
манчивая непроницаемость. И меткость его острот. И его погру
женность в поэзию — легко было догадаться, как много он дума
ет и говорит о ней. И отчетливое ощущение, что его стихи долж
ны быть произнесены, что без голоса, без произнесения они
в какой-то мере будут напоминать нотные знаки. И боязнь непо
нимания, которое он переносил тогда еще терпеливо.

[belkafoto.livejournal.com]

Это первое острое впечатление неизменно подтверждалось
впоследствии. Так, зимой 1921 года я случайно встретился с ним
у Виктора Шкловского в Доме искусств. Помню, что он был
с Л.Ю.Брик — неторопливой, с нежным овальным лицом, точ
но сошедшей со старинного портрета. Я боялся и ее, и Маяков
ского, однако не сводил с них глаз и старался не проронить ни
слова

[klausnick.livejournal.com]

Типа без яиц.

Типа без яиц.

[belkafoto.livejournal.com]

А бывает сперма без яиц?

Re: Типа без яиц.

[klausnick.livejournal.com]

Бывает из яиц, но без яиц, например, в банке спермы.

в банке спермы

[belkafoto.livejournal.com]

Горький умел и любил заглядывать в будущее.

[belkafoto.livejournal.com]

Верно поняли письмо Маяковского только беспризорники.
Они-то и угадали в нем трагическую самоиронию. В траурные
дни на улицах Москвы и Ленинграда они распевали:
Товарищи правительство, пожалей мою маму,
Береги мою лилию сестру.
В столе лежат две тыщи —
Пусть фининспектор взыщет,
А я себе тихонечко умру.

[belkafoto.livejournal.com]

Л.Кассиль в своих воспоминаниях (Маяковский — сам. М., 1963)
рассказывает о том, как за два дня до нового, 1930 года на Гендри
ков (где жил Маяковский) приехал неожиданно Пастернак:
«— Я соскучился по вас, Володя! Я пришел не спорить,
а просто хочу обнять вас и поздравить. Вы знаете сами, как вы
мне дороги!..
Но Маяковский, медленно обернувшись, говорит, не глядя
на гостя:
— Ничего не понял. Пусть он уйдет. Так ничего и не понял.
Думает, это как пуговица: сегодня оторвал, завтра пришить мож
но... От меня людей отрывают с мясом!..
И тот, забыв шапку, выбегает в слезах на мостовую».

[belkafoto.livejournal.com]

В своей «Охранной грамоте», написанной в 1931 году, вскоре
после смерти Маяковского, Пастернак не упоминает об этой
сцене. Но она бросает косвенный свет на все, что в этой книге
написано о Маяковском, а написано то и так, как мог написать
только великий поэт: «Привыкнуть нельзя было не к нему,
а к миру, который он держал в своих руках и то пускал в ход,
то приводил в бездействие по своему капризу. Я никогда не пой
му, какой ему был прок в размагничиваньи магнита, когда в со
храненья всей внешности ни песчинки не двигала подкова,
вздыбливавшая перед тем любое воображенье и притягивавшая
какие угодно тяжести ножками строк. Едва ли найдется в исто
рии другой пример того, чтобы человек, так далеко ушедший
в новом опыте, в час, им самим предсказанный, когда этот опыт,
пусть и ценой неудобств, стал бы так насущно нужен, так полно
от него отказался».
Но это — о поэзии. Через несколько страниц Пастернак уга
дывает, а вернее, приближается к истинной причине самоубий
ства: «Человек почти животной тяги к правде, он окружил себя
мелкими привередниками, людьми фиктивных репутаций
и ложных, неоправданных притязаний. Или чтобы назвать глав
ное. Он до конца все что-то находил в ветеранах движения, им
самим давно и навсегда упраздненного.

[belkafoto.livejournal.com]

Но было и еще одно одиночество, быть может, самое горькое
в кругу обступивших его одиночеств.
В 1924 году Юрий Тынянов опубликовал в «Русском совре
меннике» статью «Промежуток» — одна глава в ней посвящена
Маяковскому. Эта глава — беспощадная, что совсем не свойст
венно Тынянову, говорит об упадке поэзии Маяковского и объ-
130
ясняет этот упадок верховным владычеством темы. Самый эпи
граф к главе:
Эта тема придет,
прикажет... —
переадресован, отнесен к «социальному заказу», к ноше, кото
рую добровольно взвалил на плечи поэт. Считая Маяковского
великим открывателем нового стиха, породившего особую сис
тему стихового смысла, Тынянов предупреждает, что голосу, рас
считанному на резонанс площадей, грозит опасность «перейти
на фальцет». Он угадывает неуверенность, непрочность пози
ции, приводя

[belkafoto.livejournal.com]

Но вот проходит два года, и, обсуждая неосуществившиеся
(поражающие своим размахом) издания Института истории ис
кусств, Тынянов пишет в письме к Б.В.Казанскому из Кисловод
ска: «О Маяковском я мог бы написать только памфлет» (нео
публ. письмо). Еще год, и после появления поэмы Маяковского
«Хорошо» он пишет беспощадную эпиграмму:
Прославил Пушкин в оде «Вольность»,
И Гоголь напечатал «Нос»,
Тургенев написал «Довольно»,
А Маяковский — «Хорошо-с».
Лакейское «Хорошо-с» — новый приговор, и еще более не
справедливый. Но на этот раз он говорит, как мне кажется,
не только о недоверии к искренности Маяковского, как будто от
имени правительства написавшего свою плоскую поэму,
но и о той атмосфере лжи, лицемерия, подхалимства, в которой
почти невозможно было вообразить прямодушие. Нравственный
мир был замутнен, и в тысячный раз повторенная, пестрящая ло
зунгами (которые и стали лозунгами) интерпретация Октября
могла раздосадовать не одного Тынянова. Под его злой эпиграм
мой могли подписаться многие, и в их числе, разумеется, я.

[belkafoto.livejournal.com]

На деле он, так же как Пастернак, не принял почти ничего из
написанного Маяковским в двадцатые годы. «За вычетом пред
смертного и бессмертного документа “Во весь голос” поздней
ший Маяковский, начиная с “Мистерии-буфф”, недоступен
1 Эта книга увидела свет лишь в 1977 году.
132
мне, — писал Пастернак. — До меня не доходят эти неуклюже за
рифмованные прописи, эта изощренная бессодержательность,
эти общие места и избитые истины, изложенные так искусствен
но, запутанно и неостроумно. Это, на мой взгляд, Маяковский
никакой, несуществующий. И удивительно, что никакой Мая
ковский стал считаться революционным» (Люди и положения //
Новый мир. 1967. Ne 1). Неудивительно поэтому, что, как спра
ведливо замечает Пастернак, заканчивая следующую главку,
«Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при
Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он не повинен»
(там же). Но он не повинен и в первой. И недаром самоубийство
Маяковского произвело нравственное потрясение, которое ина
че нельзя назвать как народным..

[belkafoto.livejournal.com]

Он женился (это был третий и не последний брак) на Зинаи
де Виссарионовне Ермольевой — событие не равнозначное для
136
молодых супругов, потому что привязанность Льва продолжа
лась пять-шесть лет, а Зина (она была моим близким другом, и по
имени-отчеству я ее никогда не называл) полюбила его на всю
жизнь и во имя этого чувства десятилетиями приносила ему бес
численные жертвы.

[belkafoto.livejournal.com]

Кое-как уцелел не Герцен, а мы, русские XX века.
Я испытывал чувство ожидания ареста в течение десятиле
тий, в особенности начиная с середины тридцатых годов, когда
рухнула спасительная форма: если ты арестован — значит, вино
ват; если не виноват, значит, связан с теми, кто виноват; если не
связан, невинного оправдают. Формула рухнула, когда я узнал,
что сажают или высылают жен и детей арестованных. Уже давно
казалось смелостью подойти к жене «репрессированного», пуб
лично осведомиться о его положении, предложить помощь.
Теперь оказалось, что это и было смелостью, потому что каж
дая из них отвечала перед государством за то, что она была женой
своего мужа или матерью своих детей. Ахматова в «Реквиеме» пи
шет о толпе этих женщин у ворот тюрьмы, измученных, без вины
виноватых, еще надеющихся и уже потерявших надежду.
К ним принадлежала и Зинаида Виссарионовна Ермольева.

[belkafoto.livejournal.com]

Четвертый съезд советских писателей газета «Унита», орган Ита
льянской коммунистической партии, назвала «съездом мертвых
душ». Первый съезд, разительно не похожий на все последую
щие, можно смело назвать «съездом обманутых надежд».
Я был членом ленинградской делегации, возглавляемой Ти
хоновым. В своей статье «Несколько лет», рассказывая о Первом
съезде по просьбе редакции «Нового мира», я писал о том, что
у Дома союзов студенты и молодые рабочие нас встретили с цве
тами, — это было трогательное начало. Но я не упомянул о том,
что в подъезде и у каждой двери, ведущей в зал, стояли, проверяя
делегатские билеты, чекисты в форме. Их было слишком много,
и кто-то из руководителей, очевидно, догадался, что малиновый
околыш как-то не вяжется с писательским съездом. На другой
день билеты проверялись серьезными мужчинами в плохо сидя
щих штатских костюмах.

[belkafoto.livejournal.com]

Желание сказать «почти правду», на деле скрывая ее, особен
но характерно для тех страниц моей статьи, которые посвящены
съезду. И это не случайно. Вопреки своему назначению Первый
съезд был и остался светлым воспоминанием. Панорама нашей
прозы и в особенности поэзии оказалась внушительной, много
обещающей. Что касается назначения, которое для меня прояс
нялось только через десятилетия, оно, без сомнения, заключа
лось в том, что партия, отобрав у РАППа право и возможность
распоряжаться в литературе, отдавала их профессиональным пи
сателям, на которых можно было положиться. Таких, как и сле
довало ожидать, оказалось много.
Что заставило Тихонова так торжествовать, называя членов
почетного президиума?
«Молотов, — говорил он, окидывая зал радостно-удовлетво
ренным взглядом, — и после небольшой, но значительной пау
зы: — Каганович!..»
Был ли он искренен? Думаю, что да. Делегаты должны были
испытывать счастливое чувство, зная, что в президиуме состоит
сам Сталин, и Тихонов от имени съезда с гордостью демонстри
ровал это чувство. Шкловский, стоявший за моей спиной, — мы
чуть-чуть опоздали, — сказал пророчески:
«Жить он будет, но петь — никогда».
Союз писателей существовал и до П

[belkafoto.livejournal.com]

Я был свидетелем, как он в течение десятилетий терял связь
с литературой. Я безуспешно пытался указывать его руководите
лям те редкие перекрестки, где жизнь этой организации сталки
валась с подлинной жизнью литературы. Все было напрасно.
Да и кто стал бы прислушиваться ко мне? Союз разрастался, пре
вращаясь в министерство, порождая новые формы администра
тивного устройства. Разрастаясь, размножаясь — с помощью
элементарного почкования, он породил огромную «окололите-
ратуру» — сотни бездельников, делающих вид, что они управля
ют литературой. Между понятиями «писатель» и «член Союза»
давным-давно образовалась пропасть.
Когда Бернард Шоу приехал в Ленинград, он на вокзале
спросил первого секретаря (вероятно, Прокофьева), сколько
в городе писателей.
«Двести двадцать четыре», — ответил секретарь.
На банкете, устроенном в «Европейской» гостинице по пово
ду приезда Шоу, он повторил вопрос, обратившись к А.Толстому.
«Пять», — ответил тот, очевидно, имея в виду Зощенко, Ты
нянова, Ахматову, Шварца и себя.

[belkafoto.livejournal.com]

Гамарник и Эйдеман поговорили со мной — первый был
нервно-красив, смертельно бледен, с огромными усталыми ев
рейскими глазами. Второй — высокий, плотный, стриженный
ежиком, с осанкой атлета. Оба были в форме.
— Поэт? — насмешливо спросил Эйдеман. Я мрачно ответил,
что пишу прозу. Помню, что они добродушно подшутили надо
мной. Я нисколько не был обижен.
Начался ужин, и после первого тоста за здоровье хозяина на
чался тот обычный застольный разговор и шум, когда соседи,
разговаривая, не слышат своих собеседников. Но чувство на
пряжения быстро нарастало — и по очень простой причине: хо
зяин молчал, а если к нему обращались, отвечал кратко и так,
что пропадало желание продолжать разговор. Он был совсем не

[belkafoto.livejournal.com]

В моей книге «Собеседник» (1973), выпущенной (намеренно) ма
леньким тиражом, замолчанной и вскоре ставшей редкостью,
Л.И.Добычину посвящена одна главка. В ней скупо рассказано,
что и как он писал, — и с еще большей скупостью о том, как он
жил, и ни слова о том, как он умер. Между тем история его без
временной кончины, его гибель не должна быть забыта. Он по
кончил самоубийством, но на деле был беспощадно убит.
Это был талантливый, оригинальный писатель, от которого
остались только три маленькие книги — «Встречи с Лиз», «Пор
трет» и «Город Эн» (две первые в значительной мере повторяют
206
друг друга).

[belkafoto.livejournal.com]

Но герои Добычина могли бы расположиться в произведе
ниях Зощенко, как в собственном доме.
3
Его прямодушие меня поражало. Он был не способен солгать.
Прочитав мой роман «Художник неизвестен», он пришел надув
шийся, расстроенный, долго молчал, а потом сквозь зубы про
бормотал, что ему понравилась только одна фраза: «Он пил чай
с деревянной важностью крестьян».
Молчаливость его подчас была причиной забавных проис
шествий.
После убийства Кирова из Ленинграда выслали всех бывших
дворян, и в том числе известного режиссера Большого драмати
ческого театра — Тверского. Его настоящая фамилия — Кузь
мин-Караваев, и ходили слухи (вероятно, инспирированные),
что он был адъютантом Керенского. Мы были знакомы, и посе
товать по поводу его вынужденного отъезда ко мне зашел извест

[belkafoto.livejournal.com]

Мы переписывались, и у меня сохранились его короткие, пара
доксальные письма. Однажды он прислал мне три свои перепи
санные от руки миниатюры — это был подарок. «Город Эн» он
прислал мне с приклеенной на фронтисписе студенческой фото
графией. Он был человек легкоранимый, опасавшийся любых
оценок и считавший их — не без оснований — бесполезными, по
тому что все равно иначе писать не умел и не мог. Инженер-техно
лог по образованию, он работал в Брянске, но, занявшись литера
турой, часто и подолгу живал в Ленинграде. Он был прямодушен.
Благородство его было режущее, непримиримое, саркастическое,
неуютное. Он не «вписывался» психологически в литературный
круг Ленинграда и был дружен, пожалуй, с одним только Н. ^Чу
ковским, что не мешало ему называть его «Мосье Коля». Душев
ное богатство его было прочно, болезненно, навечно спрятано под
семью печатями иронии, иногда прорывавшейся необычайно
метким прозвищем, шуткой, карикатурой. Впрочем, он никого
обижать не хотел. Он был зло, безнадежно, безысходно добр.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще никто не подозревал, что он метит в Замятина, — но это
и был его ход, полностью заменивший вяканье Слонимского
с его нервным посмеиванием и виноватой улыбкой — и тихонов
ское «на Востоке уже стреляют».
Мягко, но внятно он назвал Замятина, и стало ясно, что весь
предшествующий историко-психологический экскурс относит
ся именно к нему.
— Федин против Замятина! — сказал мне после собрания
Ю.Рост, корреспондент «Литературной газеты». — В любой стра
не это было бы сенсацией! На первой полосе, аршинными бук
вами! А у меня, если я напишу об этом пять строк, их, вернее все
го, выкинут по каким-нибудь высшим соображениям. У нас нет
прессы!
Потом выступил я,

[belkafoto.livejournal.com]

Я был влюблен в него, как влюбляются в старшего брата или
друга в восемнадцать лет. И действительно, им можно было за
любоваться. Высокий блондин, широкоплечий, стройный, сразу
же подкупающий вежливостью, умением подойти к собеседнику,
очаровать его, найти его слабые стороны и — тоже из вежливос
ти — притвориться, что он их не замечает: умелый спорщик, пре
красно владеющий собой, глубоко убежденный человек, — он
тогда был действительно убежден в правоте своих взглядов, он
производил впечатление благородной уравновешенности, если
и нарушавшейся подчас, так неизменно по значительным пово
дам, заслуживающим внимания и уважения. Серьезностью, зна
чительностью так и веяло от каждого его движения, каждого сло
ва. Случалось, что он в споре загорался, большие серые глаза
широко открывались, распахивались, бледное красивое лицо
чуть розовело — я особенно любил его в такие минуты.
Мы придерживались мало сказать разных — прямо противо
положных взглядов на литературу: я был горячим, хотя и небезо
говорочным единомышленником Лунца с его призывом «На За
пад!», он с первого же рассказа «Сад» заявил себя продолжателем
традиции русской классической прозы. Но это ничему не меша
ло. Напротив, мне льстило, что тридцатилетний Федин относил
ся к моим взглядам с уважением, хотя на серапионовских собра
ниях он иногда умерял мою пылкость.

[belkafoto.livejournal.com]

Он испуганно верещал что-то, пытаясь перебить своего неожи
данного противника, уже неясно было — возражал или согла
шался. Куда там! Голос русского литератора неожиданно взорвал
очередное административное мероприятие — и это, без всякого
сомнения, был искренний и независимый голос.
Когда началось раздвоение? И можно ли назвать этим словом
ту, кажущуюся почти фантастической, перемену, которая про
изошла с ним в течение десятилетий?
Пусть мое предположение покажется странным, но мне ка
жется, что в нашем литературном кругу, где все обусловлено, он,
если можно так выразиться, был гением обусловленности, ее вы
дающимся представителем. Весь, без остатка, он был суммой ее
результатов. В двадцатых годах, в кругу «Серапионовых братьев»,
он был воплощением той обусловленности, которая создала воз
можность существования и деятельности этой группы. По мере
того как он становился влиятельным деятелем Союза писателей,
административное начало, вторгшееся в литературу, создало осо
бый, взаимосвязанный мир обусловленности, который медлен
но, но верно становился его миром. Без сомнения, это не про
изошло бы, если бы у него был талант, в существе которого лежит
стремление, почти бессознательное, сказать новое слово в лите
ратуре. Но у него был талант воспроизведения, повторения, а не
созидания. В лучших вещах («Трансвааль») ему удавалось схва
тить и удачно изобразить явление. Но писать запоминающиеся

[belkafoto.livejournal.com]

Среди них — Николай Семенович
Тихонов, мой «брат во Серапионе». О нем надо написать, потому
что среди бесчисленных литературных падений, вызванных бес
численными причинами — страх, тщеславие, легкость карьеры,
соблазн обеспеченной жизни, — его судьба заслуживает при
стального взгляда. У него было что терять. В статье «Промежу
ток» Тынянов поставил Тихонова рядом с Пастернаком, и для
этого были основания. Тихонов начинал как поэт, работающий
под знаком эволюции русской поэзии, в своей поэме «Шахматы»
он был на подходе к эпосу, для которого могло пригодиться все,
что он написал до тех пор. Как же, когда же произошло роковое
превращение?

[belkafoto.livejournal.com]

XVI. СОЛДАТ БАЛКА ПОЛКА
1
В последние пятнадцать—двадцать лет Тихонова неизменно ста
вили рядом с Фединым в ряду окостеневших литературных чи
новников. Это грубая ошибка: разные люди и разные судьбы.
Федин был человеком политическим, до 1921 года он состоял
в партии большевиков, для него фраза: «Я вышел из партии,
у меня тяжелая полка с книгами, я пишу» (Лит. записки. II. 1922.
С. 28) — не случайно оказалась первой точкой отсчета отношений
между ним и государством — отношений, о которых я — плохо
ли, хорошо ли — рассказал на предшествующих страницах.
Трудно представить себе, но в автобиографии, напечатанной
там же, Тихонов выразил свое отношение к тому, что произошло
в стране, совершенно иначе: «С комиссарами разными ругался
и буду ругаться». Не думаю, что он когда-нибудь ругался с ко
миссарами, а уж о том, осуществил ли он свое намерение, нече
го и говорить. У него (как и у меня) не было определенных поли
тических убеждений. Смелая фраза была, по-видимому, продик
тована стремлением отгородиться от комиссаров в литературе,
защитить от них поэзию, утвердить свое право на свободу в ис
кусстве — подобные наивные мысли еще брезжили тогда в на
ших неискушенных умах. Эта аполитичность видна, кстати ска
зать, и в ранних стихах Тихонова, скажем в его балладах, содер
жание которых можно с равным успехом отнести и к белым,
и к красным. В «Песне об отпускном солдате» речь идет о еге
рях — подобных стрелковых частей не было в Красной армии,
а в царской были. В «Балладе о гвоздях» капитан обращается
к морякам:

[belkafoto.livejournal.com]

Между нами долго были довольно сложные отношения, но не
с моей, а с его стороны. Он с удивительной проницательностью
понимал людей и судил о них беспощадно строго. Об этом поч
ти ничего нет в книге «Мы знали Евгения Шварца», потому что
он был одновременно человеком добрым, умным и остроумным,
искренним — больше, чем позволял произвол, талантливым, ще
дрым и великодушным. Он легко разгадал мои дурные стороны:
скупость, отчасти врожденную, отчасти благоприобретенную —
в молодости я был беден (с годами скупость прошла), самоуве
ренность (которая впоследствии сменилась неуверенностью,
но только в профессиональном отношении), душевную ограни
ченность, естественную для человека, который постоянно ду
мает о себе. Кроме того, он считал меня писателем головным,
сухим, бесполезно сложным и едва ли способным изобразить
глубокое чувство. Короче говоря, он ясно видел мои дурные сто
роны и с трудом, медленно менял свое отношение ко мне. Оно
сильно ухудшилось после одной нелепой ссоры, в которой был

чтобы узнать себя в вурдалаках

[belkafoto.livejournal.com]

Он вел двойную жизнь, напоминавшую зеркала, по
ставленные друг против друга. Одно зеркало — то, что он писал
для себя, а на деле — для будущих поколений. Другое — то, что
он писал, пытаясь найти свое место в скованной, подцензурной
литературе. Это последнее было сравнительно легко для него,
когда он писал для детей, — его сказки в театре и в прозе полу
чили мировое признание. Но это было очень трудно, когда
Шварц писал для взрослых, годами нащупывая тропинку, кото
рая привела его к «Дракону». Она наметилась уже в одной из
первых пьес, в «Похождениях Гогенштауфена», — истории
о том, как в рядовом советском учреждении всеми делами за
правляет упырь, питающийся человеческой кровью, а уборщи
цей служит добрая фея, которой согласно утвержденному плану
разрешено совершать только три чуда в год. Пьеса написана еще
нетвердой рукой, но первый опыт удался — Евгений Львович
метко рассчитал, что советские чиновники никогда не унизятся
до того, чтобы узнать себя в вурдалаках. Это был смелый шаг.
Всеобщему, стремительно развивающемуся лицемерию и двое
душию было противопоставлено «лицемерие искусства», зажа
того в тиски и нашедшего единственную (или одну из немногих)
форму существования.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако больше всех этих статей
и опасных упоминаний меня возмутило письмо тридцати четы
рех (!) первокурсников Ленинградского педагогического инсти
тута, опубликованное в «Литературной газете» (1949, №11,
№ 12). Я поехал в Ленинград, выяснил, что письмо было органи
зовано В.Ермиловым и написано одним из учеников В.Друзина
(который завидовал мне с четвертого класса — мы оба учились
в Псковской гимназии), и решил (впервые в жизни) сопротив
ляться. Без сомнения, это был глупый, неосторожный шаг: по
звонив Ермилову, я потребовал объяснений, а потом поехал к не
му в редакцию «Литературной газеты». Пожалуй, именно на этих
страницах следовало бы рассказать о том, что представлял собой
В.Ермилов, тем более что справедливое время, без сомнения,
уничтожит самый след этого имени в литературной истории.
А жаль! Среди преступников, которые десятилетиями отравляли
духовную жизнь страны, он по праву занимает одно из первых
мест. Не лишенный таланта, он был зол, болезненно честолюбив,
беспощаден, опасен. От него, если можно так выразиться, на де
сять шагов несло предательством, стремлением унизить, жаждой
показать свою власть. Не знаю, в ком нравственное уродство вы
разилось с большей силой. Его единодушно ненавидели все — ду
маю, что и друзья, то есть те, кто притворялся (из трусости) его
друзьями. Недаром же, когда он умер, среди писателей не на
шлось никого, кто согласился бы нести гроб, — редкий случай.