он увидел Лизу в тюрьме

[arbeka]

((Воспоминания Каверина))

Впервые он увидел Лизу в тюрьме, на Гороховой или на
Шпалерной. Увидел и влюбился
.............

"Впрочем, томился, кажется, больше всех я. И не только томил
ся — был подавлен, не находил себе места. Это состояние (унизи
тельное, потому что мне приходилось еще и скрывать его) удвои
лось, когда Толя, уединившись со мной на парадной лестнице,
сказал, что Лиза хочет удрать.
— Дело в том, — сказал он загадочно, — что попасть в Чека
она просто не имеет права.
И он понес какую-то околесицу, из которой не без труда мож
но было понять, что Лиза связана с меньшевиками.

27
Чекисты не интересовались людьми, случайно попавшими
в засаду, и ничто, мне казалось, не угрожало Лизе, тем более что
в ту пору видные меньшевики еще работали в советских учреж
дениях. Но, может быть, Толя был прав, и у нее все-таки были се
рьезные основания опасаться ареста. Я знал историю их отноше
ний. Впервые он увидел Лизу в тюрьме, на Гороховой или на
Шпалерной. Увидел и влюбился — да так, как только один он,
кажется, умел — до беспамятства, до полного исчезновения всех
других чувств, кроме ослепительного чувства счастья. Не знаю,
как ему удалось переслать Лизе свои стихи, — но удалось, и ответ
был, по его словам, остроумный, прелестный. Завязалась пере
писка, в тюрьме, с помощью сочувствующей охраны, — теперь
это уже вообразить почти невозможно.
Лизу выпустили месяцем раньше, но они, разумеется, уже ус
пели обменяться адресами.
Потом вышел Толя, и вот первое, что он сделал: забросил
свой сундучок на Старо-Невский (где он жил у своего дяди, из
вестного доктора Брамсона) и, не переодеваясь, не побрившись,
кинулся к Лизе, благо она жила на Песках, недалеко. Лиза сама
открыла ему — и ведь с первого взгляда узнала своего корреспон
дента, даром что увидела его впервые! Они обнялись («Ох, что
это был за поцелуй!» — простонал, рассказывая мне об этой
встрече, Толька), и, оттолкнув его, она захлопнула двери...
Словом, она уже была однажды арестована. Может быть, ей
действительно надо удрать — и возможно скорее? Или она про
сто соскучилась в засаде, где ею вскоре перестали интересовать
ся, потому что в этой атмосфере тревожного ожидания и вынуж
денного безделья было не до красавиц?
Так или иначе, ошалевший, метавшийся, готовый на все
с первой минуты ее появления Толя без колебаний поддержал
опасную затею — и немедленно принялся за дело.
К моему удивлению, он уговорил брата помочь — надо было
выманить из кухни одного из чекистов. Все остальное Лиза бра
ла на себя.
Никто, кроме меня, не был посвящен в этот план, и никто не
удивился, когда Заяц, предложив чекисту покурить, стал прогу
ливаться с ним по коридору. Этот довольно длинный коридор за
28
ворачивал к парадной лестнице, и, очевидно, Лиза проскользну
ла в кухню, когда они исчезли за углом.
Случайным свидетелем того, что произошло в ближайшие
две-три минуты, был только я. Моя комната была прямо напро
тив кухни, обе двери открыты, и с блеском разыгранная сцена
произошла на моих глазах. Сперва Лиза стала уговаривать чеки
ста — того, что был помоложе, с бегающими глазами.
— У меня тяжело больна мать, она была при смерти, когда я
уходила. Мы живем рядом, на Третьей Советской, я вернусь че
рез четверть часа! Клянусь!
Она задыхалась от слез, ломала руки.
— Боже мой, она умрет без меня. Воды! — закричала она так
громко, что чекист невольно шарахнулся в сторону. — Воды!
И, рванув на себе блузку, она во весь рост хлопнулась на пол.
Чекист окаменел, впрочем, на одно мгновенье — и со всех ног
кинулся за своим товарищем.
— Степан! Степан!
Но когда спустя полминуты он вместе со Степаном ворвался
в кухню, она была пуста. Не сговариваясь, они кинулись вниз по
лестнице и через несколько минут вернулись расстроенные,
обескураженные: не догнали. Впоследствии оказалось, что и не
могли догнать. Лиза побежала не вниз, а вверх по лестнице и, пе
реждав на площадке последнего этажа минут десять—пятнад
цать, спокойно ушла.
И в квартире наступило молчание.
https://imwerden.de/pdf/kaverin_epilog_2006__ocr.pdf

Comments

[gama (from livejournal.com)]

встретил Федина, который, без сомнения, был возмущен появ

лением моего «памфлета» — этот термин попадался во многих

статьях. Мы дружески поздоровались. Еще прежде, на «Серапи-

онах», он не выразил и тени порицания, отметив лишь одну, дей

ствительно неудачную, фразу. Об этой выдержке, составлявшей

одну из главных черт его характера, я еще расскажу. И в этот день

он был доброжелательно сдержан. На лестнице он подарил мне

одну из своих «улыбок для авторов». Еще в ту пору, когда он ре

дактировал «Книгу и революцию», он выработал серию таких

улыбок и однажды продемонстрировал свое изобретение на од

ной из серапионовских сред. Мы хохотали. Улыбки были пора

зительно разнообразны — недаром интернированный немцами

в годы войны Федин играл в оперетте (его амплуа было «Коми-

шер бас»). Радостно-обнадеживающая улыбка предназначалась

для авторов, которым он возвращал рукопись. Ее-то я и получил,

когда мы простились.