он увидел Лизу в тюрьме

[arbeka]

((Воспоминания Каверина))

Впервые он увидел Лизу в тюрьме, на Гороховой или на
Шпалерной. Увидел и влюбился
.............

"Впрочем, томился, кажется, больше всех я. И не только томил
ся — был подавлен, не находил себе места. Это состояние (унизи
тельное, потому что мне приходилось еще и скрывать его) удвои
лось, когда Толя, уединившись со мной на парадной лестнице,
сказал, что Лиза хочет удрать.
— Дело в том, — сказал он загадочно, — что попасть в Чека
она просто не имеет права.
И он понес какую-то околесицу, из которой не без труда мож
но было понять, что Лиза связана с меньшевиками.

27
Чекисты не интересовались людьми, случайно попавшими
в засаду, и ничто, мне казалось, не угрожало Лизе, тем более что
в ту пору видные меньшевики еще работали в советских учреж
дениях. Но, может быть, Толя был прав, и у нее все-таки были се
рьезные основания опасаться ареста. Я знал историю их отноше
ний. Впервые он увидел Лизу в тюрьме, на Гороховой или на
Шпалерной. Увидел и влюбился — да так, как только один он,
кажется, умел — до беспамятства, до полного исчезновения всех
других чувств, кроме ослепительного чувства счастья. Не знаю,
как ему удалось переслать Лизе свои стихи, — но удалось, и ответ
был, по его словам, остроумный, прелестный. Завязалась пере
писка, в тюрьме, с помощью сочувствующей охраны, — теперь
это уже вообразить почти невозможно.
Лизу выпустили месяцем раньше, но они, разумеется, уже ус
пели обменяться адресами.
Потом вышел Толя, и вот первое, что он сделал: забросил
свой сундучок на Старо-Невский (где он жил у своего дяди, из
вестного доктора Брамсона) и, не переодеваясь, не побрившись,
кинулся к Лизе, благо она жила на Песках, недалеко. Лиза сама
открыла ему — и ведь с первого взгляда узнала своего корреспон
дента, даром что увидела его впервые! Они обнялись («Ох, что
это был за поцелуй!» — простонал, рассказывая мне об этой
встрече, Толька), и, оттолкнув его, она захлопнула двери...
Словом, она уже была однажды арестована. Может быть, ей
действительно надо удрать — и возможно скорее? Или она про
сто соскучилась в засаде, где ею вскоре перестали интересовать
ся, потому что в этой атмосфере тревожного ожидания и вынуж
денного безделья было не до красавиц?
Так или иначе, ошалевший, метавшийся, готовый на все
с первой минуты ее появления Толя без колебаний поддержал
опасную затею — и немедленно принялся за дело.
К моему удивлению, он уговорил брата помочь — надо было
выманить из кухни одного из чекистов. Все остальное Лиза бра
ла на себя.
Никто, кроме меня, не был посвящен в этот план, и никто не
удивился, когда Заяц, предложив чекисту покурить, стал прогу
ливаться с ним по коридору. Этот довольно длинный коридор за
28
ворачивал к парадной лестнице, и, очевидно, Лиза проскользну
ла в кухню, когда они исчезли за углом.
Случайным свидетелем того, что произошло в ближайшие
две-три минуты, был только я. Моя комната была прямо напро
тив кухни, обе двери открыты, и с блеском разыгранная сцена
произошла на моих глазах. Сперва Лиза стала уговаривать чеки
ста — того, что был помоложе, с бегающими глазами.
— У меня тяжело больна мать, она была при смерти, когда я
уходила. Мы живем рядом, на Третьей Советской, я вернусь че
рез четверть часа! Клянусь!
Она задыхалась от слез, ломала руки.
— Боже мой, она умрет без меня. Воды! — закричала она так
громко, что чекист невольно шарахнулся в сторону. — Воды!
И, рванув на себе блузку, она во весь рост хлопнулась на пол.
Чекист окаменел, впрочем, на одно мгновенье — и со всех ног
кинулся за своим товарищем.
— Степан! Степан!
Но когда спустя полминуты он вместе со Степаном ворвался
в кухню, она была пуста. Не сговариваясь, они кинулись вниз по
лестнице и через несколько минут вернулись расстроенные,
обескураженные: не догнали. Впоследствии оказалось, что и не
могли догнать. Лиза побежала не вниз, а вверх по лестнице и, пе
реждав на площадке последнего этажа минут десять—пятнад
цать, спокойно ушла.
И в квартире наступило молчание.
https://imwerden.de/pdf/kaverin_epilog_2006__ocr.pdf

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Чем же занимался, где скрывался виновник этого переполоха?

Виновник не сидел на месте и не прятался, как ни трудно этому

поверить. Какое-то магическое чувство остановило его, когда,

подойдя к вечеру первого дня засады к нашему дому и увидев

в окне приглашавшую его занавеску, он постоял, подумал — и не

зашел. Может быть, его остановило то обстоятельство, что все ок

на были освещены, а окон было много. Это повторилось у дома,

где жила Полонская, — и там его ждали.

Для побега нужны были деньги, и он на трамвае поехал в Гос

издат, на Невский, 28, где все его знали, где изумились, увидев

его, потому что он был отторжен и, следовательно, не имел пра

ва получить гонорар, который ему причитался. Но в администра

тивной инерции к тому времени еще не установилась полная яс

ность. Бухгалтер испугался, увидев Шкловского, но выписал

счет, потому что между формулами существования Госиздата

и Чека отсутствовала объединяющая связь.

Кассир тоже испугался, но заплатил — он тоже имел право не

знать, что лицу, имеющему быть арестованным, не полагается

выдавать государственные деньги. Впрочем, не только эти чи

новники были ошеломлены смелостью Шкловского. Весь Госиз

дат окаменел бы, если бы у него хватило на это времени. Но вре

мени не хватило. Шкловский сразу же ушел — на всякий случай

через запасной выход: на Невском его могли ждать чекисты.

[gama (from livejournal.com)]

В романе Булгакова «Белая гвардия» среди второстепенных пер

сонажей есть некий Михаил Семенович Шполянский, «черный

и бритый, с бархатными баками, чрезвычайно похожий на Евге

36

ния Онегина». Написан он с холодной иронией, а кое-где даже

с оттенком затаенной ненависти. Это он «прославился как пре

восходный чтец в клубе “Прах” своих собственных стихов “Кап

ли Сатурна” и как отличнейший организатор поэтов и председа

тель городского поэтического ордена “Магнитный триолет”».

Это он «не имел себе равных как оратор», это он «управлял маши

нами как военными, так и типа гражданского»... Это он «на рас

свете писал научный труд “Интуитивное у Гоголя”». И нако

нец, — самое существенное: это он поступает в броневой дивизи

он гетмана и выводит три машины из четырех, засыпая сахар

в жиклеры, из строя.

К предполагаемым прототипам «Белой гвардии» (они указаны

в архиве Булгакова, хранящемся в архиве Ленинской библиотеки:

Василиса — священник Глаголев, Шервинский — Сангаевский)

можно прибавить еще один: ШПолянский — Шкловский.

прототипы

[jlm-taurus.livejournal.com]

Вот кстати вам еще в копилку про великого Михаила Булгакова и прототипы.

Прототипом негодяя Тальберга был, вероятнее всего, Леонид Сергеевич Карум, муж сестры Булгакова Варвары.
Варвара была прототипом Елены, хозяйки дома. Фактически, во время жизни в Киеве, Карум содержал всю семью, поскольку служил у гетмана в то время. Карум остался с семьей,много лет преподавал. Был репрессирован по делу "Весна", получил свои 5 лет, остался в Новосибирске.

"Впоследствии в романе «Белая гвардия» и пьесе «Дни Турбиных» Михаил Афанасьевич Булгаков выведет Карума под именем Сергея Ивановича Тальберга, а Варвару назовет Еленой. Свою оценку персонажа автор выразит весьма кратко и недвусмысленно устами Алексея Турбина: «Мерзавец он... Чертова кукла, лишенная малейшего понятия о чести».
Источник: https://m-bulgakov.ru/krug-obshhenija/leonid-sergeevich-karum

вспоминала и Л.Е. Белозерская: «Посетила нас и сестра М.А. Варвара, изображенная им в романе «Белая гвардия» (Елена), а оттуда перекочевавшая в пьесу «Дни Турбиных». Это была миловидная женщина с тяжелой нижней челюстью. Держалась она как разгневанная принцесса: она обиделась за своего мужа, обрисованного в отрицательном виде в романе под фамилией Тальберг. Не сказав со мной и двух слов, она уехала. М.А. был смущен…» Эта сцена произошла в 1925 году, и с тех пор контакты сестры с Булгаковым практически прекратились."

Надо учитывать, что в 1918 году, когда Карум служил у гетмана, его продовольственный паек обеспечивал потребности всех живущих в доме на Андреевском спуске, в том числе и Михаила с Тасей. Леонид Сергеевич в мемуарах возмущался, что, когда решили жить коммуной, «возникли некоторые неприятности. У Михаила, начинающего врача, была небольшая практика. Это было понятно, и все с радостью согласились предоставить ему необходимый кредит. Но Михаил начал злоупотреблять кредитом. В то время как все члены коммуны в то тяжелое время жили, как говорится, «в обрез»… Михаил в дни, когда у него были заработки, не думал отдавать долги, а предпочитал тратить деньги на вечеринки с вином и дорогими закусками. На вечеринки приходили его друзья, тоже молодежь, любившая покушать на даровщину…»

Карум был человек практичный, расчетливый, немного скуповатый. Он не был трусом – до марта 1916 года Леонид Сергеевич был на фронте и заслужил несколько орденов"
https://m-bulgakov.ru/krug-obshhenija/leonid-sergeevich-karum

с вином и дорогими закусками

[gama (from livejournal.com)]

Спасибо! Беда с этими гениями и талантами. Так и тянет их на "красивую жизнь"...

[gama (from livejournal.com)]

Он бежал много раз, и подробности перепутались или

обменялись местами. Из Киева он бежал в очень опасных об

стоятельствах и спасся только потому, что, прыгая с поезда, ос

тавил мешок сахара тем, кто хотел его убить. Таким образом, он

воспользовался сахаром не только для того, чтобы вывести из

строя броневики.

— В общем, — сказал он о переходе через финскую грани

цу, — это было легко. Из Киева — труднее.

Это было легко, потому что в нем ключом била легкость та

ланта, открывавшая новое там, где другие покорно шли предо

пределенным путем. Новым и неожиданным было уже то, что он

не согласился на арест, не сдался.

Его и прежде любили, а теперь, когда он доказал воочию не

заурядное мужество, полюбили еще больше. Если бы желание

добра имело крылья, он перелетел бы на них границу.

Но он обошелся без крыльев. Из Финляндии он прислал те

леграмму: «Все хорошо. Пушкин». Так его называли у Горько

го, где он бывал очень часто.

[gama (from livejournal.com)]

У власти тысячи рук

И не один пулемет,

У власти тысячи верных слуг,

Но тот, кому надо уйти, — уйдет

На Север,

На Запад,

На Юг,

На Восток.

Дорога свободна, и мир широк.

Полонская пишет: «Мы». Однако уже в самом начале двадца

тых годов это было понятием ограниченным. На помолвке Зои

Гацкевич (впоследствии Никитиной) какой-то молодой человек,

красивый, с артистической шевелюрой, узнав, что Шкловский

скрылся, с поразившей меня горячностью стал доказывать, что

его плохо искали, что если бы это дело поручили ему... Шум тан

цевальной музыки заглушил его. Этот человек запомнился мне

потому, что его слушали молча. Не возражали.

[gama (from livejournal.com)]

И все же, когда в 1929 году Якобсон и Тынянов выработали

и напечатали знаменитые «Тезисы», роль председателя нового

ОПОЯЗа, признавшего значение социального ряда, они отдали

Шкловскому. Это был последний всплеск опоязовской теории

в Советском Союзе — то есть казавшийся последним в течение

двух с половиной десятилетий.

Серьезно мог заниматься наукой только Якобсон, уехавший

сперва в Прагу, потом в Брно, где не только спасся чудом (в годы

оккупации), но чудом сохранил микрофильм трудов гениально

го лингвиста Е.Д.Поливанова’, который после многолетней

травли был уже расстрелян.

Тынянов стал писать прозу, которая была для него образным

выражением той же науки и которая сразу же поставила его

в первый ряд советских писателей.

[gama (from livejournal.com)]

Теперь, в середине двадцатых, биография кончилась или,

точнее, сломалась. Но и сломанная биография могла пригодить

ся — по меньшей мере до тех пор, пока о ней еще можно было го

ворить и писать. Так появилась «Третья фабрика» — трагическая

книга, в которой Шкловский впервые попытался доказать, что

нам не нужна свобода искусства.

[gama (from livejournal.com)]

Теперь, через пятьдесят лет, самая возможность писать (не только

для себя и своих друзей) о том, что в нашем искусстве нет свобо

ды, выглядит странной. Приказано, чтобы искусство считало се

бя свободным, несвобода вошла в плоть и кровь, стала воздухом,

которым мы дышим, и если она вдруг исчезла бы, все были бы

поражены, как если б увидели человека без тени.

Но в 1926 году еще можно было писать и печатать, что «стихи

и проза сжаты мертвым сжатием», что «в литературе мы пережи

ваем черный год», что «в искусстве одни проливают семя

и кровь. Другие мочатся. Приемка по весу».

[gama (from livejournal.com)]

...Были годы относительного благополучия. В 1939 году его

наградили орденом Трудового Красного Знамени (или, в просто

речии, «Трудягой»), и он прислал Юрию телеграмму: «Счастлив

быть с тобой под одним знаменем». Знамена были разные.

Были годы замалчивания, гонений. Он признавал свои

ошибки, отказывался от своих книг, убеждал друзей, что «имеет

право изменяться».

[gama (from livejournal.com)]

В 1955 году в Ялте я предложил ему прочитать мою «Речь,

не произнесенную на Четвертом съезде», — жена вернула мне ру

копись дрожащими руками.

Шкловский молчал. Он не знал, что сказать. Ему было бы

легче, если бы он был со мной не согласен. Он был не виноват,

что его научили бояться.

На днях я прочел ему начало главы о засаде у Тыняновых

в 1921 году. Он выслушал с интересом, смеялся. На другой день

он явился один, без жены, озабоченный, с растерянным видом:

— Ты понимаешь, у тебя там левый эсер, меньшевичка и ждут

меня. Заговор!

Он испугался того, что когда-нибудь я опубликую рукопись

и тогда покажется, что он был причастен к заговору, а это опасно.

Фантомы бродят вокруг него. Ничто не прошло даром — ни

1949-й, когда пришлось просить Симонова «нейтрализовать

травлю», ни вынужденное десятилетие молчания, ни благополу

чие, которым он (и жена) дорожит.

[gama (from livejournal.com)]

Еще в 1921 году Замятин напечатал статью «Я боюсь», в которой

утверждал, что «настоящей литературы у нас не будет, пока мы не

излечимся от какого-то нового католицизма, который не меньше

старого боится еретического слова». Годом раньше он написал

роман «Мы», с необычайной прозорливостью предсказав основ

ные черты тоталитарного государства. Кажется, это была первая

книга, запрещенная только что созданной цензурой.

Блок в своей речи «О назначении поэта», посвященной Пуш

кину (13 февраля 1921 года), окинул новым, острым взглядом ис

торию русской литературы: «Над смертным одром Пушкина раз

давался младенческий лепет Белинского. Этот лепет казался нам

совершенно противоположным, совершенно враждебным веж

[gama (from livejournal.com)]

Зимой 1922 года в университете были объявлены свободные де

мократические выборы старост: закрытое голосование, списки

кандидатов, контрольная комиссия — и хотя названия партий

были зашифрованы, каждый студент знал, что номер первый —

большевики, второй — беспартийные, третий — социалисты

(меньшевики и эсеры), а четвертый — кадеты. (Возможно, что я

ошибаюсь, номера были другие.)

И ведь не одни отчаянные головы вроде моего Тольки, но да

же уравновешенный, неторопливый, весь в отца Павлик Щего

56

лев, — с размаху врезались в эту казавшуюся безопасной, но ока

завшуюся смертельно опасной игру! Щеголев возглавил кадетов,

назвавших свою партию «Гаудеамус».

И предчувствие не обмануло меня. Староста был избран,

а потом, не сразу (стараясь затушевать тот неоспоримый факт,

что выборы были провокацией), вожаков стали сажать. Посади

ли и Тольку — правда, ненадолго; Юрий выручил его с помощью

своего гимназического друга, заместителя председателя Петро

градской Чека Яна Озолина. Одних выпускали, а других посади

ли: ни те, ни другие не подозревали, что уже тогда они (в том

числе и Толя) подписали свой смертный приговор. Впрочем,

Павлик Щеголев уцелел.

Павел Павлович Щёголев

[gama (from livejournal.com)]

Сын — Павел Павлович Щёголев (1903—1936) — исследователь Великой французской революции, профессор Ленинградского университета, ученик Е. В. Тарле. Был женат дважды — первым браком (развод в 1931) на дочери церковного общественника Валентина Тернавцева Ирине (1906—1993); вторым браком (с 1931 и до конца жизни) на искусствоведе, сотруднице Эрмитажа Антонине Изергиной (1906—1969).

[gama (from livejournal.com)]

Когда в 1925 году я выпустил

повесть «Конец хазы», она была встречена статьей, которая назы

валась «О том, как Госиздат выпустил руководство к хулиганст

ву». В тридцатых такая статья была бы сигналом к всеобщей трав

ле, тем более что она появилась в «Ленинградской правде». Меж

ду тем она лишь подстегнула интерес, и, хотя тираж был задержан

на полгода, повесть имела успех.

57

Горький с большим одобрением отозвался о ней в письме

к Слонимскому («Какой смелый шаг в сторону»), Слонимский

скрыл от меня этот отзыв, и он стал мне известен сорок лет спу

стя, когда я читал переписку Алексея Максимовича с «серапио-

нами» в Горьковском музее. Но это уже другая тема: не страх,

а зависть — зависть тоже другая, не та, о которой написал

Ю.Олеша.

[gama (from livejournal.com)]

Но вернемся к Лунцу. Вот что он писал в своей декларации:

«Слишком долго и мучительно правила русской литературой об

щественность. Пора сказать, что некоммунистический рассказ

может быть бездарным, но может быть гениальным. И нам все

равно, с кем был Блок-поэт, автор “Двенадцати”, Бунин-писа

тель, автор “Господина из Сан-Франциско”... Мы верим, что ли

тературные химеры — особая реальность, и мы не хотим утили

таризма. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как

сама жизнь. И, как сама жизнь, оно без цели и без смысла: суще

ствует, потому что не может не существовать».

Декларация близка к пушкинской речи Блока — кстати, и та

и другая датируются февралем 1921 года. И та и другая направле

ны против сословия черни, выцедившей «из государства только

один орган — цензуру, для охраны порядка своего мира, выра

женного в государственных формах».

[gama (from livejournal.com)]

Еще в 1925 году, после «Конца хазы», я написал роман «Девять

десятых судьбы» — в несомненной надежде, что он будет высоко

оценен потому, что в нем речь шла об Октябрьской революции

и в одном из центральных эпизодов рассказывалось о взятии Зим

него дворца. Это была дань легкости, с которой уже тогда можно

было сделать блестящую карьеру — официальную — в литературе.

Соблазн открылся давно, еще в самом начале двадцатых годов,

когда к «серапионам» приезжал внимательный, искренне любив

ший литературу Воронский. Он как раз не был сторонником по

добных карьер. Но представителем «соблазна» он был, и недаром

«серапионы» стали охотно печататься в его издательстве «Круг».

Еще недавно, не прошло и трех-четырех лет, я единственный из

«серапионов» безоговорочно признавал декларацию Лунца. Лишь

мысль: «Искусство, как жизнь, существует без смысла и цели» —

казалась мне ложной. Мы спорили, но наш спор не касался.сущ

ности дела: так же как и Лунц, я был убежден, что будущее — за

сюжетной литературой, лишенной утилитаризма и решающей

глубинную задачу, которая ничего общего не имеет с коммунисти

ческой или любой другой пропагандой. Таким образом, мой ро

ман был прямой изменой собственным убеждениям. Именно так

это было принято друзьями и учителями.

[gama (from livejournal.com)]

Даже первый том «Двух капитанов» был встречен разгромной

статьей — какая-то учительница возмутилась, что я назвал ком

сомолку дурой. В конце концов мне удалось последовать совету

Горького — я перестал читать статьи о своих книгах. Но вернем

ся к тем годам, когда немыслимо было их не читать.

[klausnick.livejournal.com]

я перестал читать статьи о своих книгах
Мудро.

Мудро.

[gama (from livejournal.com)]

Чуковский, если не путаю, собирал ВСЕ, что писали о нем. Мазохист, однако.

[gama (from livejournal.com)]

встретил Федина, который, без сомнения, был возмущен появ

лением моего «памфлета» — этот термин попадался во многих

статьях. Мы дружески поздоровались. Еще прежде, на «Серапи-

онах», он не выразил и тени порицания, отметив лишь одну, дей

ствительно неудачную, фразу. Об этой выдержке, составлявшей

одну из главных черт его характера, я еще расскажу. И в этот день

он был доброжелательно сдержан. На лестнице он подарил мне

одну из своих «улыбок для авторов». Еще в ту пору, когда он ре

дактировал «Книгу и революцию», он выработал серию таких

улыбок и однажды продемонстрировал свое изобретение на од

ной из серапионовских сред. Мы хохотали. Улыбки были пора

зительно разнообразны — недаром интернированный немцами

в годы войны Федин играл в оперетте (его амплуа было «Коми-

шер бас»). Радостно-обнадеживающая улыбка предназначалась

для авторов, которым он возвращал рукопись. Ее-то я и получил,

когда мы простились.

[gama (from livejournal.com)]

Весной 1914 года, окончив 3-й курс, уезжает в Германию для совершенствования в немецком языке, где его застала Первая мировая война (1914—1918). До 1918 года живёт в Германии на положении гражданского пленного, работает актёром в городских театрах Циттау и Гёрлица. В Циттау у Федина была возлюбленная — дочь врача Ханни Мрва (1895—1921). Несмотря на недовольство родителей Ханни — связь с русским пленным была предосудительной — отношения становились всё серьёзнее. После переезда Константина Федина в Гёрлиц, где он поступил на службу в местный театр, Ханни приезжала его навещать. После отъезда Федина в Россию в 1918 году Ханни намеревалась приехать к нему. До Федина дошли 25 писем Ханни.

[gama (from livejournal.com)]

На площадке третьего этажа стоял с газетой в руках Борис

Соловьев, в ту пору скромный молодой человек, секретарь ре

дакции журнала «Звезда», а в наши дни — вялый, вызывающий

отвращение одной своей раскоряченной бабьей походкой, блед

ный, с мертвенно-тусклым лицом старик, от которого так и не

сет предательством и нравственным разложением. Заместитель

главного редактора издательства «Советский писатель», он,

пользуясь своим положением, издает и переиздает (в роскошном

оформлении) свою бездарную и лживую книгу о Блоке

[gama (from livejournal.com)]

Мы поздоровались. Не знаю, что заставило меня обернуться.

Держа газету в руках, он смотрел мне вслед, улыбаясь с откро

венным злорадством.

В газете — это была «Вечерняя Красная газета», некто Н.Бер-

ковский — впоследствии известный историк западноевропейской

литературы — напечатал статью о «Скандалисте». В сравнении

с добрым десятком других статей в ней не было политических об

винений. Тем не менее она не только оскорбила меня, но и за

помнилась на всю жизнь. Берковский писал обо мне в небреж

но-хамском, пренебрежительном тоне: «Каждая литературная

66

эпоха оставляет свой помет в пасквильном романе... В Ленин

граде “Скандалист” равен витрине Наппельбаума (известный

фотограф) — “Знакомых карточки приятные прибиты клиньями

вокруг”, — как сказал поэт Заболоцкий»...

«Зарисовкой щели в купальню, где полощутся голые литера

торы, Каверин себя не ограничил» и т.д.

[gama (from livejournal.com)]

Юрий смо

трит на меня и почему-то спрашивает:

— Ты не очень здоров?

Мы оба расстроены, озабочены. У него — свои огорчения,

в сравнении с которыми мои — мимолетны, ничтожны. Вот

уже год, как его заставили расстаться с молодой, прелестной

двадцатидвухлетней женщиной, и он только что услышал от

меня то, что меньше всего хотелось бы ему услышать о ней.

И его вопрос «Ты не очень здоров?» обращен в большей мере

к себе, чем ко мне. Он плохо чувствует себя всю зиму, и хотя

еще далеко до пятнадцатилетней загадочной, неотступной бо

лезни, которая сведет его в могилу, он, как будто предчувствуя

ее, томится и тоскует.

— А Берковский... — И он сделал рукой презрительный,

предсказывающий жест. — Это не литература. Это... «Иль в Бул

гарина наступишь».

Я не знал тогда, что Мандельштам заступился за меня1, отме

тив в рецензии Берковского именно ту черту, которая так памят

ливо меня оскорбила.

[gama (from livejournal.com)]

Я рассказал о первых встречах с ним в «Освещенных окнах». Эти

встречи — то частые, то редкие — продолжались всю жизнь, но не

о них сейчас пойдет речь.

Никто (или почти никто) не помнит о стремительном взлете

его славы в двадцатых годах. Уже в 1928 году издательство

«Academia» выпустило посвященный ему сборник статей, в ко

тором участвовали В. Шкловский и В.Виноградов.

«Сделанность вещей Зощенко, присутствие второго плана,

хорошая и изобразительная языковая конструкция сделали Зо

щенко самым популярным русским прозаиком. Он имеет хожде

ние не как деньги, а как вещь. Как поезд», — писал Шкловский.

Я был свидетелем воплощения этой формулы в жизнь. На пе

регоне Ярославль — Рыбинск находчивый пассажир продавал за

двадцать копеек право прочитать маленькую книжечку Зощен

ко — последнюю, которая нашлась в газетном киоске.

К концу 1927 года он напечатал тридцать две такие книжеч

ки, среди которых были и повести «Страшная ночь» и «Аполлон

и Тамара»

[gama (from livejournal.com)]

Теперь, когда о Зощенко написаны книги, когда «Вопросы

литературы» напечатали даже воспоминания его вдовы (кото

рые, из уважения к его памяти, пожалуй, не следовало печатать).

Когда знак равенства между Зощенко и его героями наконец за

черкнут. Когда после видимых колебаний было решено отметить

его восьмидесятилетие. (О том, что колебания были, свидетель

ствует издевательски-подлое, ерническое сообщение об этой

юбилейной дате в «Литературной газете» от имени — не редак

ции, а сатирического отдела «Двенадцати стульев», на последней

странице.) Когда при ясном свете дня восстановлена истина,

возвращающая Зощенко в узкий круг первоклассных русских

писателей XX века, — нет нужды вновь доказывать ее с помощью

исторического и теоретического разбора.

[gama (from livejournal.com)]

Зощенко в поисках выхода обратился к «несмешным» жан

рам, написав (1936—1939) историю падения Керенского, жизнь

Тараса Шевченко, жизнь работницы Касьяновой («Возмездие»),

ответившей, когда Зощенко попросил разрешения написать

о ней: «Если это получится как забава, то не надо. Мне было бы

неприятно, если бы вы посмеялись над моей жизнью». Разумеет

ся, Зощенко исполнил эту просьбу.

Он написал «Черного принца» — историю английского паро

хода, потонувшего в 1854 году с грузом золота в Балаклавской

бухте. Все эти произведения лишены той музыки юмора, того

изящества, которые звучат в его произведениях двадцатых годов.

К счастью, работая над ними, Зощенко не лишился своего нео

бычайного дара. Все начинало звенеть, когда он становился са

мим собою1

[belkafoto.livejournal.com]

Но Зощенко был щедр, швырялся деньгами (в лучшую пору),
любил женщин, к которым относился по-офицерски легко.
Эта легкость не мешала ему, однако, нежно заботиться о них
после неизменно мягкого, но непреклонного разрыва. Он выда
вал их замуж, пировал на свадьбах, одаривал приданым и оставал
ся другом семьи, если муж не был человеком особенно глупым.
Женщины были хорошенькие, иногда красивые, но, за редкими
исключениями, средние, без блеска ума или чувства. Когда од
72
нажды, где-то на юге, две стройные, высокие красавицы сестры
Тернавцевы внезапно явились перед ним из пены морского при
боя, он был поражен, восхищен, но, слабо махнув рукой, сказал:
— Это не для меня.