без доброты

[arbeka]

Доброжелательность без доброты

"Я не знаю, почему он с моей матерью не были женаты, не знаю, кто были жена и сын
моего отца.

Когда нам с женой сказали, что он умер («потянулся за книгой и умер*), моей
матери не было в Москве — прежде, чем сказать ей, нужно было прюверить, не ошибка
ли это. Мы метались в издательство, в справочное бюрю, по полученному домашнему
адресу, —дверь на темную лестничную площадку приоткрылась, в щели мелькнул мо
лодой человек и сказал нам: «Да*. Он был моих лет.
Самые, наверное, точные слова о нем написала мне много лет спустя старая женщи
на Н. Вс. Завадская, приятельница молодого Пастернака, знавшая их еще по «Безбожни
ку» («когда он сказал мне: «у Елены Александрювны рюдился сын*, у него было такое лицо,
какого я никогда не видела...*). Она написала: «В нем была доброжелательность к людям
без внимания к их жизни». Добрюжелательность без добрюты — таким помню его и я.
Таким, к сожалению, я чувствую и себя.
..............
Михаил Гаспаров родился 13 апреля 1935 года в Москве. Его мать, Елена Александровна Будилова (1909—1991), работала редактором в журнале «Безбожник» (впоследствии доктор психологических наук, научный сотрудник Института психологии АН СССР)[2][3][4]. Отцом Гаспарова предположительно был религиовед Дмитрий Ефимович Михневич, также служивший в журнале «Безбожник», затем в редакции журнала «За рубежом», а впоследствии в издательстве АН СССР. Официальным мужем матери был горный инженер Лео Арсентьевич Гаспаров, армянин из Нагорного Карабаха; Будилова и Гаспаров недолго жили вместе и развелись, когда Михаил был ещё ребёнком[5][6].
.............
Еле́на Алекса́ндровна Буди́лова (фамилия при рождении — Ниренберг; 12 марта 1909 — 4 августа 1991) — советский философ, специалист в области истории отечественной психологии.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Откуда он родом, мать не знала сама. Отец его служил в провинциальном банке и

ездил по южной России. Украинский язык он знал хорошо; мать говорила, что в нем

была то ли сербская, то ли болгарская кровь, еврейскую отрицала, но я не очень этому

верю. В Москву он приехал в двадцать лег из горюда Ромны. Высшего образования у него

никогда не было (и он всегда чувствовал эту ущербность): всему, что знал, он научился

[gama (from livejournal.com)]

Мне предлагали навести справки о его однофамильцах в южной России, но мне он

понятнее таким: без роду, без племени. Когда он умер, ему было 53 года. Я сейчас старше

[gama (from livejournal.com)]

♦Ваше первое воспоминание?» —спросили меня. Я ответил: «Лето, дача, терраса, ступень

ки вверх на террасу. Серые, потрескавшиеся, залитые солнцем. На верхней ступеньке

стоит женщина, я вижу только ее босые толстые ступни. А перед террасой слева напра

во опрометью бежит рябая курица*.

(При желании, наверное, из этого можно сразу вычитать многое. Например, страх

перед женщиной: я боюсь поднять глаза на ее лицо. А из этого вывести многое другое в

моей жизни. Не знаю только, что бы здесь означала курица.)

[gama (from livejournal.com)]

Мне в первый раз дали в руки ножницы: вырезывать бумажные фигурки. Это было

интересно. Захотелось попробовать, можно ли так же резать и материю. Я разрезал край

скатерти, и сразу стало страшно. Когда это увидела мать, она отобрала у меня ножницы,

оттянула пальцами джемпер у меня на груди и одним взмахом вырезала в нем дыру раз

мером с пятак: «Вот теперь всю жизнь будешь так ходить!» Самое ужасное было, что всю

жизнь. Я помню этот джемпер, как сейчас: со спины голубой, спереди полосатый, чер

ный с желтым, как насекомое брюшко. Он был крепкий, его потом зашили и носили еще

лет десять. Мне казалось, я грудью чувствую то место, где была дыра.

[gama (from livejournal.com)]

Мы жили в двух комнатах коммунальной квартиры, в коридор меня не выпускали,

соседей я даже не знал в лицо. Я рос при бабушке

[gama (from livejournal.com)]

(«Только бы не теплушка!» — говорила бабушка). Бесконечно

гулкий мост над серой ширью за окном, это — Обь. По вагону ходит мятая газетная вы

резка, два мелких столбца стихов и картинка сверху, и пожилой сосед серьезно передает

ее семилетнему мне. Это «Жди меня», и запоминаются непонятные «желтые дожди».

Забайкалье: складки холмов, щетинящ ихся хвоями, окаменелы е глиняные колеи и

колдобины на дороге, бревенчатые избы по сторонам, в одной живем мы. Это назы вает

ся Шахтама, ударение на последнем слоге. Мерзлые стекла, в раскрытую дверь входит

пар, а потом человек в ватнике. «Товарищ...» — говорит ему заискиваю щ е мать. «Я граж

данин, а не товарищ», — отвечает он.

[gama (from livejournal.com)]

Тесная комната, дотемна разгороженная шкафами, — это Свердловск; белый квад

ратный фасад ввысь —это под Свердловском Асбест, до неба —горы мелких сухих кам

ней, пересыпающихся под ногами, по ним лезешь вверх и вверх, а все ни с места,—это

отвалы шахт, это под Асбестом поселок Изумруды. (Правда изумруды: соседкина дочь

показывает мне камешек с блестящей зеленой крупинкой, найденный там, в отвале.)

Сперва низкий барак, почти пустая комната, кровать поперек, бурьян за окном; потом —

единственное в поселке двухэтажное здание, внизу контора (там машинисткой работа

ет моя мать), перед домом на солнце чертежные листы, где калька превращается в синь

ку. В жилой комнате бочка с черной водой, воду носят ведрами. Отломи на стене кусок

штукатурки —под ним казарменно-ровными рядами коричневые спины ждущих своей

ночи клопов.

[gama (from livejournal.com)]

До войны в школу шли с восьми лет, в войну стали идти с семи. Мы возвращались из

эвакуации в Москву, в первом классе я не учился, а пошел в Москве сразу во вторюй: не

привычный среди привычных.

[gama (from livejournal.com)]

Я бреду из школы по слякотному переулку, меня нагоняют ражие и зычные старше

классники. Один уже заносит руку меня ударить. Другой говорит «Не тронь, я его знаю,

он хороший парень: вот я ему скажу, и он у меня наземь сядет, —а ну, сядь!» Я подсовы

ваю под себя в фязь облупленный портфель и сажусь на него, думая только об одном:

как бы он не сказал: «Чего жульничаешь? не на портфель, а на тротуар!» —а на тротуаре

липкая черная слякоть. Но нет, сегодня он не злой, и парни, хохоча, проходят мимо.

[gama (from livejournal.com)]

Тяжелей всего было в пятом классе. Начинается созревание, в ребятах бродят тем

ные гормоны, у всех чешутся кулаки подраться. Я ухожу в болезнь: у меня что-то вроде

суставного ревматизма, колени и локти как будто скрипят без смазки. Врачи говорят,

это от быстрого роста. Больно, но не очень; однако я притворяюсь, что не могу ходить,

и восемь месяцев лежу на спине, не шевеля ногами. Изредка из школы приходят учите

ля, и я отвечаю им про Карла Великого, водоросль вольвокс и лермонтовские «Три паль

мы*. Видимо, я хорошо выбрал время: когда кончился этот год и я пошел в седьмой класс,

то меня уже не били. Возрастной перевал остался позади.

[gama (from livejournal.com)]

Моего школьного товарища звали Володя Смирнов; он утонул на Рижском взморье,

когда нам было двадцать лет. Он был сын Веры Вас. Смирновой, критика, и Ив. Игн. Хал

турина, детского писателя (того, который сделал книгу В. К Арсеньева «Дерсу Узала*). Я

сказал: «Нас не очень сильно били·, нас было неинтересно бить», Ив.Игн. откликнулся: «Ты

всю жизнь себе так построил, чтобы тебя было неинтересно бить*. Наверное, правда.

[gama (from livejournal.com)]

Потом, на четвертом курсе университета, у нас была педагогическая практика: по два

урока русского языка и словесности в средней школе. Это было несерьезно: постоянная

учительница сидела на задней парте, под ее взглядом ребята смирно и нехотя слушали

неумелых практикантов. Но мне не повезло: нам с напарницей достался как раз пятый

класс, в котором как раз заболела учительница, и мы должны были целый месяц управ

ляться одни. Это было адом: я как будто опять тонул в кипящем буйстве гормонального

возраста. Потом по ночам мне долго снились кричащие головы на грядках парт.

Это были дети 1945 года розвдения; потом мне было забавно думать, что самые близ

кие мои товарищи по науке —тоже 1945 года рождения, и могли быть среди них.

[gama (from livejournal.com)]

Я сказал: я не пачню и не люблю моего

детства, а в воспоминаниях возвращаюсь именно к нему. Она ответила: *Иэто по

нятно: воспоминания о детстве никто не может проверить, а в воспоминаниях о зре

лом возрасте всегда приходится оглядываться, что об этом написали или напишут

другие. Посмотрите мемуары НН: интересный человек, необычная жизнь, но так ско

ван образач русского интеллигента, что в толстой книге нечего читать». Я вспом

нил, как Веру Вас. Смирнову уговаривали написать воспоминания о Пастернаке, а она

отговаривалась: «Сперва покажите мне воспоминания Зинаиды Николаевны». Она

тоже жила в Ирпени летом 1930, и 3. Н., стояу плиты, радостно рассказывала ей, как

Б. Л. ?палько что в лесу встал перед нею на колени в хвою и объяснился в любви, и не

передать ли ей Генриха Густавовича Вере Васильевне, как в хорошие руки? Но у Веры

Вас. была своя трудная жизнь, и было не до того. Воспоминаний Зинаиды Николаевны

ей не показали, и поэтому своих она не написала.