Я лирой пробуждал

[arbeka]

/Ли́ра — короткое и простое слово, имеющее в разных языках разные значения. /

"Тут следует сказать, кем был для меня тогда Сирин-писатель.

Он был почти моим современником, всего на семь лет меня старше (девять лет разделяют его самого от поколения Пастернака), но он успел закончить в России среднее образование, а я там успела только его начать: это довольно существенно, не менее существенно и то, что он на семь лет дольше меня жил в России. Я сразу же ощутила его превосходство перед всеми "молодыми" эмигрантскими писателями, считая, что никого равного ему среди нас нет, и, смолоду взяв за правило никогда не руководствоваться ни модой, ни оценкой присяжных критиков, выделила Набокова по своему собственному вкусу. Но, почувствовав и предчувствуя, какое место займет он в русской литературе, а следовательно, и во всемирной, я оставалась свободной от безоговорочного поклонения ему. Кое-что беспокоило меня в Сирине - и обозначившаяся почти сразу виртуозность и все нарастающая насмешливая надменность по отношению к читателю, но главное - его намечающаяся бездуховность. Чего-то мне в его произведениях не хватало, где-то был провал. Во французском, скажем, писателе такого же порядка я бы этого не усмотрела, но я судила о Сирине как о писателе русском - поэтому мне и было понятно бунинское зоркое определение Набокова как "чудовища". Русскую большую литературу от западной всегда отличало что-то существенное, отличались и русские читатели от читателей западных. Они требовали не только художества, но именно тех добрых чувств, о которых неосмотрительно выразился Андре Жид, что из них не делают хорошую литературу. Наиболее любимыми писателями России испокон века и до нынешнего времени, как видно по Солженицыну, были именно те, кто добрым чувствам придавал художественную форму.

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Более учтиво (правда, эта статья была помещена сразу после смерти писателя) Жерар Гильо в "Фигаро" так вспоминает эту телепередачу: "Перед нами предстал оледеневший человек, маскирующий свое беспокойство, скрывающий сердце под гордыней, а гордыню за "неприсутствием". Человек горящего холода и зачинатель дела, в котором сочетаются расчетливость и необъятность…"

С горечью пишу об этом и с болью, желая понять, найти причину и оправдание той игре, которая закончилась победой Валентинова над бедным Лужиным.

Пародия дошла до предела, и сам писатель стал пародией самого себя.

И все-таки, и все-таки - Владимир Набоков самый большой писатель своего поколения, литературный и психологический феномен. Что-то новое, блистательное и страшное, вошло с ним в русскую литературу и в ней останется. Он будет - все же, вероятнее всего, - как Пруст, писателем для писателей, а не как Пушкин - символом и дыханьем целого народа.

На нем заканчивается русский Серебряный Век.

[gama (from livejournal.com)]

Как ни зашифровывал себя Набоков, тем, кто был с ним знаком, легко найти его в его героях. Если сборный муж Нины ("Весна в Фиальте") кое-чем и похож на одного современника Набокова, он имеет много общего и с ним самим. "Насмешливый, высокомерный, всегда с цианистым каламбуром наготове", этот венгерский писатель "с выжидательным выражением египетских глаз" пишет по-французски, а не на своем родном языке, и, познав "природу вымысла", он более гордится званием сочинителя, чем званием писателя, как и Набоков в тридцатых годах.

[gama (from livejournal.com)]

Но особенно меня поразило то, что промелькнуло в книгах доамериканского периода Набокова об эротического рода литературе, и еще больше, кто это высказывал. Например, Герман в "Отчаянии", "ощущая в себе поэтический, писательский дар" и к тому же "крупные деловые способности", подумывал, когда шоколадное его предприятие начало тонуть, почему бы ему не заняться другим - "например, изданием дорогих роскошных книг, посвященных всестороннему освещенью эроса". "Отчаяние" написано в 1933 году. В "Даре" - 1937 - о будущей Лолите думает самый пошлый персонаж этого романа, отчим Зины Мерц - Щеголев. Зайдя в комнату своего молодого жильца, сидящего перед исписанными листами бумаги, он поведал ему, что, будь у него время, он бы "такой роман накатал!" Как и всем подобным ему людям, сюжет казался Щеголеву особенно удачным, потому что был взят из жизни. А сюжет, его соблазняющий, был таков: человек, уже пожилой, но "в соку", знакомится с вдовой, у нее дочка "совсем еще девочка - знаете, когда ничего не оформилось". Вот девочка эта и побудила вдовца жениться на ее матери, и с тех пор отчим испытывает "соблазн, вечную пыточку, зуд, безумную надежду"... Сам же Годунов-Чердынцев в письме к матери пишет, с какой бы радостью он покинул "тяжкую, как головная боль, страну", где "роман о кровосмешенье... считается венцом литературы". Как могло случиться, что идея пошляка Щеголева была осуществлена Набоковым? Или то, что в "ненавистной" стране отвращало Годунова-Чердынцева, стало приемлемым для писателя в "Аде"?

[gama (from livejournal.com)]

ЖЕНЩИНА В РОМАНАХ НАБОКОВА

Кажется, кто-то уже отмечал все увеличивающееся женоненавистничество Набокова. Действительно, спроси какого-либо читателя назвать хоть одно женское имя, им запомнившееся из всех женских образов, созданных Набоковым, он назовет "Машеньку" - может быть, а "Лолиту" - наверное, она уже стала нарицательной. Главные персонажи у Набокова всегда мужчины. В лучшем случае женщины нейтральны, они не имеют собственной ярко обозначенной личности и существуют по отношению к рассказчику, живут в его отображении. Отображенная, тихая прелесть есть у Машеньки - Тамары. Промелькнет в "Соглядатае" Ваня с ее своеобразной красотой, бархатными глазами и веселым сиянием в них. Молчаливая Клэр Себастьяна Найта, как и "Красавица" рассказа, так названного, умрет в родах. Они останутся тенями, уступят место карикатурам: Лида Германа глупа, Марфинька, жена Цинцинната, - пародия, как и его мать. Лолита, потеряв соблазнительность нимфетки, потеряет и свое очарование, Анета "Арлекинов" - идиотка, Лиза "Пнина" - карикатура, наконец, в "Прозрачных предметах" Хюг Персон в полусне душит свою жену... Остается Ада? Но Ада половина Вана, составная часть его, не просто двойник или просто близнец, они сиамские близнецы - одно существо, две половинки одного существа, дополняющие друг друга

[gama (from livejournal.com)]

Совсем другой образ женщины в "Защите Лужина", девушки, которая станет женой героя. Все внимание читателей обращено на самого Лужина, и она остается в тени. Напрасно! Набоков ей придал такие редкие для своего отношения к женским персонажам черты, что на Лужиной следовало бы задержаться. В некотором отношении она антитеза Зины Мерц. В ней нет честолюбия, и выходит она замуж совсем не за маэстро Лужина, а за Лужина, затерянного в мире ребенка, смешного и патетического чудака, только для того, чтобы защитить его от какой-то опасности, хотя она и не знает точно от какой - но реальной, отчасти и от славы...

Молодые люди считали ее - заметим, что у жены Лужина нет ни имени, ни фамилии, - милой, но довольно скучной барышней, мать - декаденткой, потому что она читала Бальмонта. Отцу ее нравилась ее независимость, ее тишина. Но сам Набоков называет в ней самым "пленительным" и незамеченным другими то, что в ней была таинственная способность души воспринимать только то, что "привлекало и мучило душу в детстве", "когда дух у души безошибочен". Она была открыта к смешному, забавному, но, главное, у нее был дар жалости "ко всякому существу, живущему беспомощно и несчастно", будь то сицилийский ослик или гениальный и слабый Лужин.

Она, Лужина, была живой человек в мире неживых, у нее была горячность духа, и при всей затушеванности ее роли - в ее действиях обнаруживается непоколебимость и решительность.

Это, мне кажется, единственный женский образ у Набокова, в котором мы найдем качества души, к тому же действенной, а не только созерцательной. Она не могла себе объяснить существование чужой муки - "в таком располагающем к счастью мире", и пресечь это чужое мученье было для нее необходимостью. Она чувствовала, что если ей сделать этого нельзя, то она сама задохнется и умрет. Она не любила вещей, не занималась чужим мнением, вся была в другом мире, мире состраданья, но без всякой елейности или даже идейности. За Лужина она вышла замуж исключительно потому, что он был беззащитен, таинственен. Если Лужину и можно с кем-то сравнивать, то это только с Перовой, любившей пианиста и композитора Бахмана, в сборнике "Возвращение Чорба". Перова с "лицом неудавшейся мадонны" и легкой хромотой полюбила, впрочем, Бахмана, коротконогого, плешивого, немолодого человека, к тому же пившего, все-таки за его дар. Дар Лужина был слишком необычен, чтобы очарование его могло распространиться на Лужину... У нее к нему была жалость, как к слепому котенку, потерявшейся собаке, ребенку, играющему над пропастью.

[gama (from livejournal.com)]

Сам Набоков признавался, что соглядатайство, наблюдательность были у него развиты до чрезвычайности. Он презирал тех, кто не замечает лица, краски, движенья, жесты, слова, всего, что происходит вокруг них. В последние годы наблюдательность была оставлена без употребления, общение с "сырьем" - материалом для его творчества - прекратилось. Все надо было выбирать из ранее накопленного, заниматься самопожиранием, кормить собою, своим нутром, своими фантазмами книгу за книгой...

[gama (from livejournal.com)]

Как бы ни настаивал Набоков за последние двадцать лет жизни, что он не русский, а американский писатель - это еще одна из набоковских масок. В интервью, данном им Альдену Виману в 1969 году, Набоков заявил, что "Америка - единственная страна, где я чувствую себя интеллектуально и эмоционально дома". Мы можем этому родству не так уж верить, потому что Набоков только два раза за почти двадцать лет вернулся в страну, принесшую ему славу, - т. е. как будто по ней он не соскучился. И на этот раз изгнание было явно добровольным. Америка не обратилась в Зоорландию, она не мучила его снами, не смотрела на него "дорогими, слепыми глазами", не угрожала ему расстрелом или тюрьмой - если бы он туда вернулся...

[gama (from livejournal.com)]

Так, по-своему вывернув и этим приблизив любимого своего писателя к себе, Набоков в той же книге как бы ставит его выше Пушкина, определяя Пушкина как писателя трех измерений, а Гоголя - всех четырех.

Отчего? "Гений всегда странен", - пишет Набоков. Пушкин не странен, он гениален без безумия, Гоголь гениален и в конце своей жизни безумен. Сам Набоков, без нахальства, но и без скромности, откровенно сравнивающий себя только с великими, остановился, мне кажется, на грани гениальности и на грани безумия

[gama (from livejournal.com)]

ДОСТОЕВСКИЙ

Есть элемент загадочности в той все увеличивающейся ненависти, которую Набоков питал к Достоевскому. Достоевский (и Фрейд) был поистине его b?te noire [Черный зверь (франц.). Второй объект набоковского никогда не прекращавшегося публичного шельмования - это Фрейд: "Венский болтун", "Венская делегация", "Венский жулик". Его тоже Набоков забыть никак не может, зная, какое обширное поле наблюдения может представить для психоаналистов его творчество.]. При всяком удобном случае Набоков бранит и принижает Достоевского. Проф. Парри вспоминает, что, когда он предложил Набокову прочесть лекцию о Достоевском в Колгэт США, "Набоков взорвался". "Да вы издеваетесь надо мной! Вы же знаете, какого мнения я о Достоевском! В моих курсах в Корнеле я уделяю ему не более десяти минут, уничтожаю его и иду дальше". Достоевский для Набокова - журналист, а не писатель, он автор детективов, полицейских романов, наравне с Морисом Лебланом и Эдгаром Уоллесом.

Не только Набоков, но и Вадим Вадимович в "Арлекинах" считает политику Достоевского отвратительной, а романы абсурдными, там: "черные бородачи просто негативы Иисуса Христа", "плачущие проститутки" и т. д.

А ведь Достоевский не всегда был презираем Набоковым. В "Грозди" (изд. "Гамаюн". Берлин, 1923) он по случаю годовщины смерти Достоевского даже посвятил его памяти стихотворение:

Садом шел Христос с учениками...

[gama (from livejournal.com)]

Почему Набокову хочется "уничтожить" Достоевского? У всякого человека есть любимые и не любимые писатели, Бунин Достоевского не любил как писателя, ни в чем ему не созвучного, бесконечно от него далекого по проблемам, его занимавшим, и по нехудожественности - в глазах Бунина - его стиля. Но "уничтожать" он его не хотел, иногда перечитывал и никогда не обличал его публично. То, что нам скучно или неинтересно, мы обычно просто отбрасываем, Набоков отбросить, забыть о Достоевском не мог. Ему как будто было тесно рядом с автором "Бесов". Как будто он боялся, что вдруг кто-нибудь заметит, что, несмотря на всё, что их разделяет, есть и то, что позволяет их сравнивать.

В частной жизни Достоевский, по мнению знавших его современников, был "непостоянен, переменчив, многолик". Порой он представляется личностью "отталкивающей, вызывающей острую неприязнь". Тургенев: "Это русский маркиз де Сад" и тот же Тургенев: Достоевский - "обратное общее мнение", то есть парадокс.

То же самое приходилось мне слышать и о Набокове.

Странен "упрек" Набокова Достоевскому, что он автор полицейских романов. А что такое тогда "Король, дама, валет", "Отчаяние", "Камера обскура"? Даже в "Лолите" есть "уголовщина", если судить только по фабуле. Нет ли элемента преступления и наказания в "Приглашении на казнь"? Оба писателя были одержимы - по-разному. Пламенному исступлению Достоевского отвечает ледяная бесстрастность Набокова, но ведь и лед жжет. Люди разных эпох, разных социальных кругов и разных опытов, главное, разных "вечностей" - относительная вечность искусства для Набокова, метафизическая вечность для Достоевского - были и литературно во многом похожи.

Не только автора "Лолиты" упрекали в слишком подробном описании половых перипетий Гумберта и Лолиты. Когда Достоевский читал Победоносцеву, Майкову, Страхову и другим "сцену в бане", они нашли, "что она слишком реальна".

А разве не с присущей и Набокову издевкой - у него над читателями и исследователями - пришел Достоевский к Тургеневу: "Ах, Иван Сергеевич, я пришел к вам, дабы высотою ваших эстетических взглядов измерить бездну моей низости" и рассказал ему, как бы исповедуясь, про девочку в бане. Тургенев, конечно, вознегодовал, возмутился душой и это высказал. Достоевский же, уходя, сказал: "А я ведь это все изобрел, Иван Сергеевич, единственно из любви к вам и для вашего развлечения" [Ясинский И. Роман моей жизни. М., 1926.].

И когда точно был сброшен с писательского Олимпа Достоевский, за какие провинности? За то, что так легко сравнить или уловить общее, пусть и в другом плане у обоих писателей: сложность и запутанность действия, комические положения в самых драматических событиях, издевательский смешок... одержимость страстями - любовью или игрой. Одень генерала Иволгина по-современному, он бы мог включиться в персонажи Набокова. Пошлый черт Ивана Карамазова все-таки сродни пошлому мосье Пьеру, хотя и в другом регистре. А любовь к деталям, проявляющаяся у Набокова всюду, но имеющаяся и у Достоевского? Чего стоит в "Бедных людях" пуговка Макара Девушкина, катящаяся прямо к стопам его превосходительства: "Моя пуговка - ну ее к бесу - пуговка, что висела у меня на ниточке - вдруг сорвалась, отскочила, запрыгала (я, видно, задел ее нечаянно), зазвенела, покатилась и прямо-таки, прямо, к стопам его превосходительства"...

А девочки, соблазнительницы и жертвы? И наконец, еще одна общность: тема "двойников" - эти два господина Голядкина, один из которых утверждает: "Маску надеваю лишь в маскарад, а не хожу с ней перед людьми каждодневно" или думает: "На этом господине парик - а если снять этот парик, так будет голая голова". Ночной приятель Голядкина был "другой господин Голядкин, но совершенно такой же, как и он сам, - одним словом, что называется двойник его во всех отношениях"... Двойники все размножаются: "Народилась, наконец, страшная бездна совершенно подобными"... Мир Достоевского зачастую тоже "сон, кошмар, безумие"...

Достоевский - метафизик бытия, Набоков - метафизик небытия, в каких-то безднах они соприкасаются, но даже и такое соприкосновение при возможном сопоставлении его читателями - было Набокову невыносимо.

[gama (from livejournal.com)]

Набоков в те годы, в которые я его знала, Бунина как писателя уважал и ценил, но и только. В своих американских воспоминаниях он о нем упоминает несколько презрительно - так о нем в тридцатых годах не говорил. Память у него благодарностью или теплотой не отягощается. Лучше всех он отзывается в этих воспоминаниях о Ходасевиче. Он чувствовал расположение к этому "язвительному, худому, болезненному человеку, скованному (wrought) из иронии и металлоподобного гения, поэзия которого была таким же сложным чудом, как поэзия Тютчева или Блока". Именно по высокому качеству своей язвительности, по тонкости своего поэтического чутья неоклассик Ходасевич был близок Сирину. Кроме того, и сам Ходасевич, мало с кем сходившийся, не только ценил Набокова как писателя, но и всегда видал его с удовольствием.

В "Conclusive Evidence" Набоков отличает Марину Цветаеву, "гениального поэта", и Поплавского - "далекая скрипка среди близких балалаек", но не потрудился ни разу с Поплавским встретиться, когда он был в Париже. С Мариной Цветаевой он, кажется, был знаком, но, видимо, также при ее жизни мало ею интересовался. Имя ее не встречается ни в одном из его писем ко мне, да и Марина Цветаева никогда о нем мне не упоминала - по-видимому, и сама особого интереса к Набокову не испытывала.

[gama (from livejournal.com)]

В этом поверхностном и пренебрежительном отзыве Набокова о его эмигрантских современниках - кроме Ходасевича, упомянутого им как поэт, но не как критик, его неизменно поддерживающий, и трех милых слов по отношению к Алданову - отсутствуют имена других критиков: Г. П. Струве, В. В. Вейдле, П. Бицилли, М. Л. Слонима, отгадавших талант молодого Набокова и как-никак посодействовавших его славе, с которыми он был к тому же лично знаком. Эта горделивая забывчивость его замечательной во всех других отношениях памяти показательна для позднего Набокова. Вероятно, такое умолчание и объясняет, почему у советских поклонников Набокова создалось впечатление, что он не был узнан и признан эмиграцией, и справедливость требует опровержения этого мнения свидетелями того периода его жизни.

Среди очень малочисленных неблагоприятных критических откликов: Ходасевич по поводу пьесы Сирина "Событие" отмечает ее "архитектурный недостаток". С. Осокин (в "Русских записках", январь 1939 г.) пишет, что в "Приглашении на казнь" "внешняя акробатика и внутренняя схематизация и упрощение" и что там "с необычайной легкостью затронуты глубочайшие темы и с такой же легкостью разрешены". (С Осокиным я, конечно, совсем не согласна. Ни в одном произведении Набокова "глубочайшие темы не разрешены" - разрешены только проблемы писательского ремесла, - но и другие писатели эти темы разрешить не могли.)

[gama (from livejournal.com)]

В самом начале двадцатых годов кн. Нина Оболенская, часто встречавшая Набокова в Берлине, помнит, что он ходил тогда в русскую церковь св. Владимира на Находштрассе. Брат мой, ставший в тридцатых годах настоятелем этой церкви, там уже не видал Владимира Набокова (видал незадолго до его трагического исчезновения его брата Сергея). Невеста Набокова Светлана принадлежала к глубоко верующей православной семье, брак с ней не мог быть вне церкви.

Как будто с годами Набоков все более становился агностиком - и даже воинствующим антицерковником. Параллельно развивалась и его достоевскофобия. Чужая вера его раздражала. Но это отчуждение от верующих шло постепенно. Выпады против Бога учащались. В сборнике "Возвращение Чорба" 1929 года мы найдем еще такое стихотворение, как "Мать".

"Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,

спускается толпа...

[gama (from livejournal.com)]

Отчуждение от духовного идет у Набокова с необыкновенной яркостью и в конце жизни дойдет до какого-то потустороннего страха или отвращения от всего, что связано с христианством.

Очень показателен в этом отношении инцидент, о котором мой брат, Архиепископ Иоанн Сан-Францисский, мне рассказал и о котором он затем написал в "Русской мысли" (1 июня 1978 года). Мой брат встречался с Набоковым еще до меня, в Берлине в 1923 году, а в последний раз - после меня, в Монтре Паласе, в разгаре дела Солженицына, когда Солженицын еще не был выслан из Союза. Прощаясь, мой брат хотел не благословить Набокова - благословение дается тому, кто его просит, - но дружески обнять его "по русскому обычаю". И тут, пишет Владыка Иоанн, "с какой-то непонятной силой убеждения Владимир Владимирович, помрачнев, нервно отстранился от меня и сказал, что "не любит таких прощаний"".

Кажется, во всей пастырской жизни Владыки Иоанна, встречающегося с очень разными людьми, с верующими и неверующими, и не только с православными, но и иноверцами, никогда еще такое "отстранение" не случалось, объяснение тут можно найти только в плане мистическом.