Не шумите

[arbeka]

Не шумите, мои дети спят

((Живо написанные княжеские воспоминания, проверить несколько сложно.

Слегка смущает, что трудовые крестьяне не знали, что платят аренду в 5 рублей.
До пяти-то они считать умели, чай не косинусы загибать.))
................
С деревней М атово у нас поддерживались самые тесные отношения.

Все ее жители были потомками бывших крепостных, получивших воль

ные от моего двоюродного прадеда Дмитрия Ф едоровича Ш аховского

еще до официального освобождения крестьян (в ту эпоху не он один, но

и другие помещики поступали таким образом). О н также помог кресть

янам построить свои первые избы свободных людей.

Э то была затерянная деревня, связанная с внешним миром через

имение М атово. Каждый день на Красном крыльце, в прихожей, тол

пились мужики и бабы, пришедшие за советом и помощью: з а лекарст

вом от ж ара или зубной боли, от дизентерии или ревматизма, з а меш

ком муки или за семенами. Для скудного крестьянского хозяйства

потеря лошади или коровы оборачивалась настоящей трагедией, и вла

дельцам имения надлежало оказать помощь потерпевшим — в рассроч

ку продать им скотину взамен павшей. Иногда надо было отвезти кого-

нибудь в больницу; бывало, что погорельцы просили леса на постройку

новой избы ...

Стоит рассказать, быть может, одну анекдотическую историю, при

ключившуюся во время революции 1905 года, то есть еще до моего рож

дения, и описанную в воспоминаниях матери. О тца не было дома, когда

крестьяне, взбудораженные слухами о беспорядках, явились вы сказать

свои требования моим родителям. Время было послеполуденное. Д о

вольно разгоряченная толпа подошла к дому, и прислуга доложила о ее

появлении моей матери. О на вышла на балкон с простыми словами: «Н е

шумите, мои дети спят». Этого оказалось достаточно, чтобы воцарилась

тишина. « А теперь изберите представителей, с которыми князь и я бу

дем разговаривать». Тем временем приехал отец, и делегаты были при

няты. Они объяснили, что, по слухам, отныне установлена арендная
плата в десять рублей с десятины земли и что они желают платить
такую сумму. Отец рассмеялся: «Хотите платить по десять рублей? П о
жалуйста, я не против. Только вы, верно, забыли, что сейчас платите
нам всего по пять рублей с десятины?» Беднягам, по их неосведомлен
ности, такое даже в голову не пришло: едва прослышав об официальном
понижении платы, они поспешили действовать — и теперь, в полном
смятении от того, что дело приняло подобный оборот, пустились, сожа
лея, извиняться. Разумеется, арендная плата осталась прежней, ниже
официально принятой.

Comments

[klausnick.livejournal.com]

Это были темные крестьяне. Вот какой был случай в одном учреждении. Машинистки забастовали, потребовав увеличения зарплаты, так как считали, что им недоплачивают. Тогда администрация предъявила им нормы и расценки (в СССР на каждую работу они были). Оказалось, что они недорабатывают до своей зарплаты. Они не догадались сначала поинтересоваться нормами, а потом уж бить в колокола.

(в СССР на каждую работу они были)

[gama (from livejournal.com)]

В 1980х я довольно регулярно вытаскивал школьников в походы. Норма на 1 ребенка была 60-70 коп. в день.

"Не нае..ешь, не проживешь", — шутили работяги, строители коммунизьма.

[gama (from livejournal.com)]

А под окнами

проходила венёвская львица, красавица госпожа П ., жена маленького

чиновника. Н а ней красовалась широкополая кружевная шляпка, сде

ланная моей тетушкой, и на поводке вела она нашу Леди: она ее приюти

ла. Н ам кормить собаку было нечем.

Как-то раз отец был в гостях один. Вернувшись домой, он сунул ру

ку в карман, извлек горсть карамелек и протянул мне. В продаже таких

уже не было, и я воскликнула:

— Где же ты их взял?

О тец страшно меня шокировал, рассказав, что он был у еврейского

купца Ш енка и принес конфеты от него. « Я подумал, что ты обрадуешь

ся им». Н о я хорошо знала, что приличие не позволяет уносить с собой

из гостей сладости, которыми тебя угощают, и это нарушение правил хо

рошего тона, совершенное моим отцом, наполнило меня стыдом. Вместе

с тем я могла оценить его любовь ко мне. Он, князь Ш аховской, совер

шил неблагопристойный поступок, чтобы доставить мне удовольствие!

[gama (from livejournal.com)]

Следователя, который вел дело моей матери, звали Андрей З в о

нарев. П озж е мы узнали его довольно близко. Бывший рядовой гвар

дейского полка, этот молодой человек, с волосами цвета спелой

пшеницы, курносый и голубоглазый, был не образован, но умен. Х о ть

и пришел он в революцию по личным мотивам (он рассказывал, что

офицер его полка как-то дал ему пощечину и он поклялся за это

отомстить), Андрей Звонарев был убежденным революционером, чес

тным и чистым, одним из тех, чья революционная карьера обычно

продолжается недолго.

Когда моя мать в первый раз вошла к нему в кабинет, он спросил

ее, удобно расположившись на единственном стуле:

— Скажите-ка, гражданка, как бы вы на моем месте поступили со

своим врагом?

Н а что моя мать невозмутимо ответила:

— Знаете ли, товарищ следователь, я бы начала с того, что пред

ложила ему сесть, особенно если этот враг — женщина.

Андрей Звонарев рассмеялся и приказал принести второй стул.

144

Конечно, дело моей матери не содержало никаких серьезных обви

нений и основывалось по-прежнему на тех же случаях с похищением

пронинских свиней и ее выступлениями на крестьянских сходках.

[gama (from livejournal.com)]

оя мать рассказывает в своих записках, как однажды во время

допроса в кабинет вошел военный человек и что-то шепнул следователю.

Звонарев вскочил, потрясенный, и в волнении принялся расхаживать по

кабинету, повторяя: «Революцию предали! Это ужасно!»

М оя мать спросила:

— Ч то произошло, товарищ следователь?

— Сегодня убили всю царскую семью, — ответил он подавленно. —

Б ез суда, без следствия, просто так. Это бойня, а не народное право

судие.

(Императорское семейство было убито 16 июля1 1918 года, из чего

следует, что моя мать, арестованная в апреле, в это время еще находи

лась в заключении.)

Услышав эти слова, моя мать заплакала и, уходя в тот день от

следователя, сказала ему:

— Мне хочется пожать вам руку: вы человек честный.

[gama (from livejournal.com)]

и, что еще интереснее, певца новой власти

Владимира Маяковского.

Ему, «выволокшему» поэзию на улицы и площади, дано было ути

литарно-гигиеническое поручение. Тиф и холера продолжали распрост

раняться, и власти стали подумывать о мерах профилактики. Для начала

запретили привычное для русских целование и даже рукопожатие. Тог-

147

да-то расклеенные по городу афиши и объявили о приезде в Тулу М ая

ковского, который должен был выступить перед народом в городском

саду. Я побежала туда, хотя ничего из его сочинений не читала. Н о

это был поэт, а я ни одного живого поэта никогда не видела, если не

считать моего брата. Вокруг эстрады с деревьев свисали гирлянды раз

ноцветных фонариков, которые еще не зажгли, так как ждали темноты.

Н а эстраде стоял человек, показавшийся мне гигантом, с наголо остри

женной головой — но не это меня удивило: летом в России многие

бреют голову. Меня поразило то, что оратор был обнажен по пояс. Его

мощный торс и лицо с крупными чертами были настолько черными от

загара, что я заподозрила, не покрасился ли он.

[gama (from livejournal.com)]

Время от времени можно было достать сухую каспийскую воблу.

Выдавали ее не так скупо, как хлеб, и Ю ре поручалось приносить нам

наши полмешка воблы. Чтобы эта твердая, как дерево, и невероятно

соленая рыба стала съедобной, требовались длительные усилия. М ы все

148

усаживались в столовой; каждый брал по одной довольно дурно пах

нувшей рыбине за хвост и стучал ею об стол. Затем ее размягчали

молотком. Наконец можно было взять в рот нечто напоминающее со

леный кусок кожи. Долго жуя его, мы обманывали голод, никак не

рискуя при этом впасть в грех чревоугодия. Н о, увы, от воблы хотелось

пить, а вода, которую мы пили, была не более стерильна, чем руки,

которые мы все-таки продолжали пожимать.

[gama (from livejournal.com)]

Как-то раз, когда никого не было дома, к нам пришел мальчик и

оставил у женщины, которая помогала нам по хозяйству, записочку: отец

такой-то просил княгиню Ш аховскую пожаловать к нему в церковный

домик при храме. Это было где-то на окраине города. М ы с матерью

тотчас же туда отправились. Священника не было дома, но его сын,

по-видимому одного со мною возраста, объяснил нам, что накануне его

отец услыхал, как на вокзале красноармейцы обсуждали между собой

скорый арест княгини Шаховской. Н е без труда ему удалось узнать,

где мы живем, так как он хотел известить нас об опасности.

[gama (from livejournal.com)]

Срок, оставшийся до суда над моей матерью, сокращался, как шаг

реневая кожа. И сход суда предположить было трудно, так как члены

революционного трибунала скорее всего не отличались той честностью,

какая была присуща Андрею Звонареву. Террор же набирал силу. С а

мым верным путем к спасению оставалось бегство, несмотря на все свя

занные с ним опасности.

Бежать, но куда? И моей матери вообще трудно было на это решить

ся. О брате мы не имели никаких вестей, отцу невозможно было к нам

присоединиться. Украина, говорили, была благословенной землей и не ис

пытывала недостатка в хлебе. Н о прежде чем доберешься до ее границ,

требуется пройти через множество проверок, а паспорт, выданный моей

матери еще при старом режиме, мог лишь скомпрометировать ее.

Как-то раз, когда никого не было дома, к нам пришел мальчик и

оставил у женщины, которая помогала нам по хозяйству, записочку: отец

такой-то просил княгиню Ш аховскую пожаловать к нему в церковный

домик при храме. Это было где-то на окраине города. М ы с матерью

тотчас же туда отправились. Священника не было дома, но его сын,

по-видимому одного со мною возраста, объяснил нам, что накануне его

отец услыхал, как на вокзале красноармейцы обсуждали между собой

скорый арест княгини Шаховской. Н е без труда ему удалось узнать,

где мы живем, так как он хотел известить нас об опасности.

М ои сестры стали умолять нашу мать уехать из Тулы. Первым

делом необходимо было достать пропуск. Н е знаю, как удалось ей запо

лучить эту неказистую бумажонку, на которой был напечатан на машинке

очень простой текст. Он гласил, что гражданке Бернард с детьми (ко

личество которых не было уточнено), родом из Харькова, разрешалось

вернуться на родину. Несколько печатей, равно как и фотография моей

матери, придавали этому листочку некоторую официальность и солид

ность. Оставалось уговорить меня расстаться с Пупсиком. Я согласилась

лишь при условии, что через некоторое время тетушка приедет к нам

и привезет его с собой.

Сборы начались в тот же день; производились они в глубочайшей

тайне. Кроме небольшого числа самых верных друзей, никто не подо

зревал о наших планах.

И з предыдущих страниц читатель, верно, заметил, что моей семье

была свойственна безыскусная, «детская» вера. С раннего детства я твер

до верю в то, что жизнь есть не что иное, как цепочка чудес, малых

или больших, ярких или скромных. М ы жили среди чудес, и у нас

154

хватало здравого смысла это признавать. Одно из них совершилось в

Туле.

Все было готово для отъезда, намечен он был на тот же вечер. В не

запно моя мать отказалась ехать. Объяснить причину она не могла, но,

встревоженная, она упорно сопротивлялась всем нашим мольбам; един

ственное, что мы смогли у нее вырвать — это безусловное обещание, что

мы тронемся в путь вечером следующего дня.

[gama (from livejournal.com)]

Атмосфера нашего отъезда была довольно мрачной. Только те,

кто знает, что такое террор, поймут, что чувствовали мы в те минуты.

Вдруг раздается стук в дверь. Каж ется, все мы побледнели. Н е при

шли ли за нашей матерью? Тогда готовые чемоданы послужат лишним

доказательством для ее обвинений. Гости наши, возможно, подумали в

тот момент, что и их присутствие среди нас обернется им во вред.

Стук продолжается. Приходится идти открывать... К общему изум

лению входит мой брат. Н о он уже не тот юноша, что был до отъезда.

О н вырос, похудел, голова его чуть заметно дрожит. Вместо багажа он

держит в руках длинный белый хлеб, уже почерствевший — но каким

восхитительным он нам кажется! Однако на излияния времени не оста

ется. Тянуть с отъездом становится еще опаснее, это очевидно.

Дмитрий вкратце рассказал, как ему с Павликом удалось добраться

до частей Белой армии и как он вступил вместе с другом в Астраханскую

дивизию, которая сражалась в Сальских степях под Царицыном, став

шим потом Сталинградом, а затем Волгоградом. Там он был контужен в

голову и воспользовался отпуском по болезни после выхода из госпита

ля, чтобы попытаться безо всяких бумаг, удостоверяющих его личность,

перейти границы и демаркационные линии, что ему и удалось. Пройдя

через все проверки и преодолев все опасности в охваченной гражданской

войной стране, добрался он до Тулы. Если бы мы уехали накануне, он

оказался бы в мышеловке.

К ак он ни упирался, но брата заставили напялить один из костюмов

Вали — темно-зеленый, как мне помнится, отделанный выдрой. Н а го

лову повязали ему платок. Гражданка Бернард и ее дети были готовы к

новому рискованному повороту судьбы.

[gama (from livejournal.com)]

Н о вот поезд останавливается:

граница.

«Украинские репатрианты», в большинстве своем такие же «липо

вые», как и мы, выходят, чтобы подвергнуться последней проверке. До

цели так близко, а мы дрожим перед этим последним контролем более,

чем когда-либо раньше. Ждем несколько минут. Входит женщина с ярко

выраженной еврейской внешностью, коротко стриженными черными во

лосами. Ее кожаная куртка перепоясана широким солдатским ремнем, к

которому пристегнут револьвер. Новый тип революционерки — женщи

на-чекистка. Изумленные, мы смотрим на папиросу в углу тонких ее

губ и на привязанный к запястью хлыст. С высокомерным презрением

она приказывает женщинам распустить волосы и снять туфли. Она ощу

пывает одежду моей матери и сестры с профессиональной ловкостью,

но ничего не находит. Щ у пает и подрубленный край моей юбки, но так

же безуспешно. Впечатление такое, что ее интересует не столько добы

ча — обручальные кольца, крестики, брошки, конфискуемые ею, —

сколько возможность подвергать людей всяческим оскорблениям.

[gama (from livejournal.com)]

оя мать понимала, что надо срочно уезж ать из «А стории», где она

была записана как Ш аховская. Н о где найти убежище? О на набросила

на голову платок, взяла пустую бутылочку из-под денатурированного

спирта и стала спускаться по лестнице, чтобы пойти попросить приюта у

председательницы общества «Капля молока», с которой была знакома.

В вестибюле уже пьяный портье ей сказал:

— А бежать, красотка, не надо, разве ты не знаешь, что вышло ре

шение о национализации женщин? Так что давай с тобой хорошенько по

веселимся.

Н а что моя мать ответила:

— Н у конечно, я и бегу за водкой, чтобы отметить это событие.

Вместе и выпьем. Сейчас вернусь.

В «Капле молока» ставни закрыты, но виден свет. М оя мать прини

мается звонить, затем стучать. З а дверью слышится движение, но ей не

открывают. В потемках она царапает свое имя на клочке бумаги и сует

под дверь. Наконец ее впускают. Н а какое-то время она спасена.

[gama (from livejournal.com)]

Н а следующий день моя мать приходит в Институт. Там царит уны

ние. А вангард красных уже вошел в город, и одним из первых меропри

ятий новой власти оказалось выдворение учащихся; Институт должен

стать приютом для беспризорников. Н а самом деле большая часть вос

питанниц и состоит если не из беспризорных, то во всяком случае из по

терянных детей, родители которых или погибли, или находились далеко

от Украины. Ч то делать с тремя или четырьмя сотнями девочек, кото

рых выбрасывают на улицу? Н е знаю, что бы с нами стало, если бы

старый генерал в отставке Палицын, проявив немалое мужество, не об

ратился бы подпольно с призывом к жителям Х ар ьк о ва, прося их при

ютить институток. М оя мать сама искала комнатенку, где бы можно

было укрыться, и не могла забрать нас к себе. Целый день люди всех

сословий приходили к начальнице института, предлагая взять на попе

чение девочку. Валя пошла жить в достаточно богатую и благородную

семью по фамилии Запорож ец. Н аташ у взял к себе скромный еврей

ский портной, желавший обучать своих детей французскому языку.

Я же стала «гостьей» банковского служащего, у которого был семилет

ний сын: он рассчитывал, что я в свои двенадцать обучу его мальчика

хорошим манерам.

Н а примере моей матери сделаем из этой истории такой вывод: если

вы обладаете фальшивым удостоверением личности, не выбрасывайте

его, даже в том случае, если вам покажется, что оно отслужило свою

службу — оно вам еще пригодится. Только благодаря тульскому доку

менту моя мать в конце концов нашла и сняла комнату в домике доктора

Ц ыганова, на Сумской, главной улице Х арькова, за несколько домов от

того здания, где — увы! — успела расположиться Чека.

[gama (from livejournal.com)]

Затем я стучалась в дверь суп

ружеской спальни, откуда, зевая, выходил в домашних туфлях и халате

хозяин дома и ждал, когда я намажу ему на ломтик хлеба повидло.

Человек этот был еще молод, даже по тогдашним моим представлениям,

но относился с полнейшим равнодушием к любым событиям как исто

рического, так и семейного масштаба.

Наконец я будила «маленького изверга». Мне пришлось видеть в

жизни немало несносных детей, но до Георгия им всем было далеко.

Это был бледный, нервный, избалованный, трусливый, невоспитанный и

хитрый мальчишка; я до сих пор жалею, что так никогда его хорошенько

и не отшлепала. Чем-то занимать его до обеда, за приготовлением ко

торого мне поручено было присматривать, оказалось делом нелегким.

Наконец около полудня, вся в завитушках и розовой пудре, выпархивала

из спальни хозяйка дома. С о скучающим видом разделяла она общую

трапезу. Пока «маленький изверг» отдыхал, я могла взять из домашней

библиотеки что-нибудь почитать — Ф лобера или Мопассана — по-рус

ски, разумеется. После этого мне полагалось в любую погоду уводить

мальчика на прогулку со строгим наказом не возвращаться ранее поло

вины шестого. М ать его особо настаивала на этом сроке вовсе не ради

того, чтобы на бледном лице ее сына появился хоть какой-то румянец.

Эти несколько часов свободного времени она посвящала некоему госпо

дину, ежедневно приходившему развеять ее одиночество. Георгий пре

красно это знал и подвергал свою мать невероятному шантажу. Он

всегда одерживал победу: его пичкали шоколадом, купленным на черном

рынке, избавляли от любого наказания, покупали облюбованную им иг

рушку... Мальчик пользовался неограниченной властью над матерью.

[gama (from livejournal.com)]

Н е помню как, но дочери слепого доктора, которому принадлежал

дом, узнали настоящую фамилию моей матери. Оберегая свою безопас

ность, они хотели отказать нам в квартире. И з-за этого происходили

частые ссоры, сцены, драмы... М оя мать плакала, я бросалась ей на

помощь, угрожая обеим женщинам не только Божьей карой, но и личной

моей местью.

[gama (from livejournal.com)]

Продолжались расстрелы, в окрест

ностях города злобствовали бандиты. Как-то раз я встретила свою ин

ститутскую подругу. Е е тоже приютили чужие люди, что спасло ее от

гибели. Вся ее многочисленная семья (мать, старшая сестра, младшие

братья и сестры), жившая в домике на отлете, уже вне города, была

перебита бандитами, которые отрезали груди у матери и у старшей се

стры; самый младший, мальчик трех лет, был найден умирающим под

креслом. Передо мной стояла Ш ура Перфильева, единственная уцелев

шая, маленькая, худенькая, коротко стриженная после тифа, и я не могла

смотреть ей в глаза, пока она мне рассказывала с неестественно непо

движным, как каменная маска, лицом, как была уничтожена вся ее семья.

[gama (from livejournal.com)]

Взялись за дело они

серьезно: армейские фляжки, ремни, мундиры, одеяла быстро переко

чевали на ручные тележки. Н о от неосторожно брошенного окурка

мгновенно вспыхнула солома, и когда мы покидали склад, он был ох

вачен огнем и дымом.

— Вот ваша дочь, — сказал Гарик со своим неподражаемым ак

центом. — Возвращаю ее вам более богатой, чем она была, когда от

вас уходила.

— И тебе не стыдно? — спросила моя мать, которая никак не могла

привыкнуть к современному миру.

— Ничуть, — ответила я. — Граблю награбленное.

Пора было этому революционному лозунгу послужить и мне.

[gama (from livejournal.com)]

ка

болталась на ремне... Харьков был взят без особых разрушений. Н о

177

было несколько убитых, вокруг которых собирался народ. Возле собора

я протиснулась в одну такую группу и увидела четыре трупа: трое крас

ноармейцев и один матрос лежали на мостовой босые — обувь нужна

была живым. У матроса голова была размозжена сабельными ударами,

нанесенными плашмя, — это было похоже на сланцевые пластины,

скрепленные застывшими почерневшими мозгами. И куда делась та де

вочка, которая и в Матове, и в Петербурге не могла смотреть на чужие

страдания и так боялась покойников? Во мне поднялась такая сильная,

такая мощная волна ненависти, что я до сих пор не могу ее забьггь.

Слава Богу, я никогда впоследствии ничего подобного не испытывала.

Я увидела в одно мгновение и награбленные книги, сваленные на туль

ском чердаке, и лица двух мальчиков-кадетов, расстрелянных у границы,

и судороги моих собак, и труп молодого казака, исхлестанный нагайками,

и замученные тела, перевозимые в анатомический театр; вспомнила запах

свернувшейся крови, заполнивший здание Чека... И оттолкнув труп но

гой, я закричала с ликованием: «Собаке собачья смерть!» — а собрав

шиеся вокруг взрослые — ремесленники, рабочие, зеваки, простоволосые

женщины, одобряя мой поступок, ругали убитых, которых так боялись

при их жизни...

[gama (from livejournal.com)]

Ни от Дмитрия, ни от Павлика мы не имели ровно никаких вестей.

Одному Богу было известно, где они были, и ж дать их в Х арько ве, при

нашей неустроенной и стесненной здесь жизни, казалось бессмыслен

ным. В то же время мы могли найти приют в прелестном имении на С е

верном К авказе, на склоне горы. Оно принадлежало моей двоюродной

бабушке, княгине Н адеж де Трубецкой*, бывшей фрейлине вдовствую

щей императрицы. Она умерла во время войны, и наследником ее был

мой отец. Решено. М ы снова трогаемся в путь.

[gama (from livejournal.com)]

Н о какими бы захватывающими ни были эти рассказы, мне пришлось

выйти в тамбур, так как с детства меня укачивало в поездах. Чтобы

мне не было скучно, один из полковников послал со мной своего ден

щика, молодого казака с веселыми глазами, который угощал меня еще

более живописными историями. Вскоре сквозь стекло стала видна серая

линия — Азовское море. М ы приближались к Ростову, в котором на

ходилась штаб-квартира, а также «О сваг» — «Осведомительное агент

ство», где работал, если я не ошибаюсь, Илья Эренбург. В своих

воспоминаниях он этот факт тщательно замалчивает.

[gama (from livejournal.com)]

М ы познакомились с молодым офице

ром гусарского Ингерманландского полка — человеком атлетического те

лосложения, с трудом ковылявшим на двух костылях. Его история,

которую он нам рассказал, -т- прекрасная иллюстрация к «Ужасам граж

данской войны». Будучи у белых разведчиком, он дважды попадал в

руки красных. В первый раз ему удалось бежать по дороге в тюрьму,

а во второй раз его бросили в карцер, где подвергали пыткам. Опять-

таки латыши из Чека вырезали ему на ногах полоски кожи, изобража-

182

ющие лампасы на гусарских рейтузах, только из живого мяса, а на

плечах вырезали три звезды, соответственно его чину. Кончили тем, что

подрезали ему сухожилия под коленями, чтобы он не убежал. При при

ближении белых спасла его женщина-чекистка. Правда требует от меня

ничего не утаивать из его рассказа. После побега он убил спасшую его

женщину. Этот жалкий человек жил одной ненавистью. Он мечтал до

жить до разгрома коммунистов.

— А после — пусть приходит смерть, — говорил он.

[gama (from livejournal.com)]

овершенно неожиданно

им оказался французский офицер. Он поднимался по дорожке пешком,

со стеком в руке, и на голове у него красовалось светло-голубое кепи

с темно-красным дном. Французский офицер в Пустыньке! М ы знали,

что в Новороссийске располагалась французская военная миссия, но по

какой такой причине кто-то из этой миссии вздумал нас навестить? Так

или иначе, путник не был «зеленым», шел он один, и мы вышли к нему.

Ах, какие странные встречи преподносила нам революция, какие удиви

тельные свидания с друзьями, утерянными как будто навсегда! Ф р ан

цузским офицером оказался не кто иной, как Борис Григорьев, сын

петроградского полицмейстера, друг Дмитрия и наш тоже, наш кавалер

на детских праздниках. Он был с нами в Проне в день, когда ранили

дядю Ваню... О своей семье он ничего не знал. Добравшись до Одессы,

он стал офицером связи во французской миссии — мать его, в девиче

стве де Вилье, была француженка. Узнав от общих друзей, что мы в *

Пустыньке, он попросил увольнение, чтобы нас навестить. Он и не

подозревал, что попал к нам на следующий день после набега «зеленых».

Это было нашей последней с ним встречей. Несколько месяцев спустя,

когда союзники отказали в своей поддержке, и без того незначительной,

антикоммунистической армии и когда разгром белых стал неминуем, Б о

рис Григорьев покончил с собой.

[gama (from livejournal.com)]

ределами пасторского сада глазу не на чем было остановиться.

Мне скоро должно было исполниться тринадцать лет. Иногда я ис

пытывала новое для меня томление. Сексуальные проблемы меня ни

сколько не занимали. Если верить признаниям моих французских

собратьев по перу, рассказывающих о своем детстве и отрочестве, то

русские дети рядом с ними кажутся просто невинными ангелочками.

Безусловно, я выросла в деревне и знала то, что англичане называют

«фактами жизни», но тайна эта не вызывала во мне никакого любопыт

ства. Мое воображение работало совсем в ином направлении и уносило

меня в царство грез.

Какие же происходили во мне перемены в период моего созревания?

Я чувствовала какое-то непонятное беспокойство, любила оставаться од

на.

[gama (from livejournal.com)]

Владимир уехал от нас навстречу смерти — его убило вместе с его

братом: в него попал тридцать один осколок от снаряда, изрешетив все

196

тело. Красные повсеместно прорывали белый фронт. Возвращаясь

вспять, деникинцы отступали к югу. Эти плохие вести совсем не обна

деживали.

[gama (from livejournal.com)]

Иной раз мы отправлялись большой компанией на

экскурсии, осматривали Абрау-Дюрсо, где производилось русское шам

панское. Навестили мы и старшую сестру дяди Вани, которая, не боясь

«зеленых», осталась жить одна в маленьком своем поместье, затерянном

в горах. Я помнила ее портрет, он висел в Петербурге в рабочем ка

бинете моего отчима, но прекрасная Олимпия с обнаженными плечами

превратилась в дурно одетую старую женщину, почти крестьянку, с у з

ловатыми пальцами, занятую своим ульем и козами

[gama (from livejournal.com)]

Заграничный паспорт готов. Вот и сейчас он лежит передо мной.

Этот простенький документ состоит всего из двух страниц и помечен

номером 209. Н ад фотографиями моей матери, Наташиной и моей —

несколько написанных от руки строк: «Предъявительница сего княгиня

Анна Леонидовна Ш аховская с дочерьми Наталией и Зинаидой отправ

ляется за границу». Число: 8 января 1920 года, и подпись новороссий

ского вице-губернатора Козлова. Н а второй страничке представитель

Королевства сербов, хорватов и словенцев поставил свою печать со сло

вами: «Годен для въезда в Сербию». Дата: 22 января 1920 года. У со

вершеннолетней Валли был свой паспорт.

30 января мы еще не знали, уедем ли на «Ганновере» или нет. Н о

тут заурядное по тем временам событие подтолкнуло мою мать к при

нятию решения. Как-то вечером сильный взрыв потряс наш дом. М ы

выбежали в сад и увидели некий фейерверк, который мы истолковали

как знамение. В небе взрывались огненные шары. Это взлетал на воздух

подожженный кем-то морской арсенал

[gama (from livejournal.com)]

17 февраля 1920 года, волнуясь настолько, что даже обещанная нам

безопасность нас не утешала, мы вчетвером поднимались на борт «Ган

новера». Н а палубе были знакомые лица: наши кузены графы Мусины-

Пушкины, княгиня Гагарина с двумя сыновьями, другие друзья. Был

среди нас со своей матерью и долговязый юноша, которому суждено

будет стать знаменитым голливудским комиком — М иш а Ауэр. Все

были мрачны. Одно дело — спасаться бегством, как позже пришлось

последним защитникам Крыма, под адским огнем взрывов, под гром

тяжелой артиллерии, когда испытываешь и гнев, и вместе с тем упорную

инстинктивную надежду на спасение. Другое дело — уезжать, как это

делали мы, из вполне, казалось бы, спокойного города, когда нас не

вынуждала и не подстегивала сиюминутная необходимость.