урождённая Бернштейн

[arbeka]

Тут надо сделать отступление.

ВКЛЕЙКА: СТАРУШКИ НА ЗУБОВСКОЙ

"Вернувшись с фронта летом 1945-го, отец энергично занялся моим воспитанием.

За те четыре с половиной года, что он провел на войне, балованное создание, отгороженное от грубости реальной жизни любовью родителей, стенами детской и усилиями гувернанток, превратилось в тощего голодного заморыша в куцых и драных довоенных обносках, зато вполне довольного жизнью и неплохо в ней ориентировавшегося. Я умела, поторговавшись, выгодно продать на рынке водочные талоны и купить на вырученные деньги молока; отоварить карточки в подходящий момент, то есть когда на них давали что-нибудь посущественнее, аккуратно заштопать самые жуткие дыры на чулках и превратить старое детское платьице в подобие блузки с короткими рукавами. К приходу матери с работы следовало соорудить нечто съедобное из мороженой картошки или намешать тюрю из черного хлеба с луком и постным маслом, когда бывало. Зимними вечерами бегала встречать маму к метро, чтобы доставить домой в целости: у ее единственных ботинок была деревянная подошва, они скользили, мама падала. Удержать ее сил у меня не хватало, но я могла затормозить и тем смягчить падение, чтобы мама не ушиблась — у нас с ней это называлось «парашют». Когда в сумрачный день холод и отсутствие света (в нашей низко расположенной квартире всегда было темновато, а лампочки обычно горели вполнакала) выгоняли из выстуженного жилья, убегала в метро, прихватив книжку, и, купив билетик «на одну поездку в одном направлении», часами ездила взад-вперед и читала в хорошо освещенных и не насквозь промерзавших, защищенных от ветра вагонах, пока какая-нибудь приметливая дежурная — народу в тогдашнем метро днем бывало не так много — не выгоняла меня наверх. Искусством прогуливать школу овладела в совершенстве, равно как и искусством читать книжки на уроках, если уж приходилось там оказаться. В школу ходила ближе к концу четверти, перед тем штудировала учебники, чтобы набрать должное число приличных отметок. Однако в последний или предпоследний военный год пришел конец вольной жизни: в московских школах на большой перемене стали раздавать баранки — пришлось променять свободу на чечевичную похлебку: отказаться от бублика — круглого, с хрустящей корочкой, посыпанной зернышками тогда еще не запрещенного мака, было выше моих сил.

https://znamlit.ru/publication.php?id=5794

Со́фья Игнатьевна Богатырёва (урождённая Бернштейн; род. 19 марта 1932) — советский и американский историк литературы, публикатор, мемуарист.
Софья Бернштейн родилась в 1932 году в Москве. Дочь писателя Александра Ивича и Анны Марковны Бамдас, первая жена поэта-переводчика Константина Богатырёва; племянница элетротехника Александра Бамдаса и поэта Моисея Бамдаса.

Окончила филологический факультет МГУ; занималась литературой для детей и детским творчеством; в течение 15 лет заведовала отделом поэзии журнала «Пионер».

9 августа 1954 года Н. Я. Мандельштам составила два письма-завещения на имя Софьи Богатырёвой, в которых передавала ей права распоряжаться хранившимися в доме текстами Осипа Мандельштама

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Начинается письмо так, как начинались бесчисленные любовные послания оставленных подруг: с упреков и поучений, но по ходу дела обретает новые черты: тут и благородство: «жертвы я твоей не хочу», и отказ от притязаний на свободу молодого друга: «говори только о настоящем, а не о будущем», читай: не беспокойся, я не собираюсь за тебя замуж; и щепотка педагогики, почти материнские наставления старшей младшему в рассуждениях о грехе... Нет, Мышка-Бараночник, похоже, не так проста, когда выходит из образа, созданного для нее Ходасевичем. Там, с поэтом-ровесником, требовался имидж если не молоденькой, то слабенькой и беспомощной, прелестного и неразумного дитяти, которому следует напоминать о необходимости покушать и от которого не приходится ждать дельных поступков. Стоило ей разрушить образ, когда нужда за-ставила превратиться в добытчицу и сестру милосердия, разрушились и отношения. В записке та же слабость присутствует («я ужасно мнительна»), но соседствует с поучительным тоном. Тут и гордость, естественная в таком письме, и оскорбленная честь, но все-таки больше острого стремления к честности, к ясности в отношениях. Не эта ли потребность ясности и простоты в свое время привлекла к маленькой Мышке Владислава Ходасевича, досыта настрадавшегося от взбалмошности, непредсказуемости, эгоистической безответственности Марины Рындиной70 и высокомерной насмешливой улыбки «принцессы», «царевны» Жени Муратовой?

[gama (from livejournal.com)]

К эпистолярному творчеству своей второй жены Ходасевич относился с большим недоверием: «Если бы ты, Пип, был на самом деле такой, как в письмах, — все было бы по-другому и — поверь — лучше. Но письма ты пишешь скучая, а живешь веселясь. И, несмотря на все меланхолии, ты скучающий лучше, чем веселящийся, как и все люди, впрочем. Ну, Бог с тобой. За доброе слово — спасибо, но от слова (хоть оно очень правдиво, я знаю) до дела у тебя очень далеко. Поэтому я словам твоим почти не верю. Скучаешь — умнеешь. Развеселишься — опять пойдут мистики, юрики, пупсики — вздор»71. Однако в том, что слово ее очень правдиво, В.Ф. не сомневался.

[gama (from livejournal.com)]

Об отношениях между В.Ф. и А.И. в то время, когда он часто виделся с ними, отец в своих записках говорит глухо, только упоминает, что из Питера они порознь и поочередно уезжали в Москву. Мне же в пору наших прогулок на Зубов-скую было сказано куда определенней: «Когда я с ними познакомился, они уже не были мужем и женой, хотя в Доме искусств жили в одной комнате». Что это значит, до меня совсем не дошло: по моим тогдашним понятиям — муж и жена — это как раз и есть те люди, которые живут вместе, в одной квартире, в одной комнате, как же иначе? Отец недооценил степень моей неосведомленности об отношениях между полами. (Где ж было к тому времени просветиться? У матери в войну была одна забота: прокормить дочку; шушуканье одноклассниц отталкивало, грубые шуточки вызывали гадливость, а в книгах в те времена про это писали так, что самое это пряталось между строк — поди пойми, что к чему). Спросить разъяснений у отца я постеснялась. Не в первый раз споткнувшись о невнятность, всегда сопровождавшую взрослые разговоры о любви и браке, снова с острым стыдом ощутив свое невежество, я и эту, с моей точки зрения, нелепость поместила в памяти в ту же коробочку, где хранились инцест, почерпнутый из книги Моруа о Байроне, и куртизанки из «Спартака» Джованьоли. Про инцест мне сказали: «это любовь брата к сестре» (тут, естественно, возник вопрос: что же здесь запретного, ненормального, и почему бы брату не любить сестру?), а про куртизанок: «они берут за любовь плату», что трансформировалось в реплику на коммунальной кухне: «она у него всю зарплату берет до копейки». Однако слова отца о семейной жизни Владислава Фелициановича и Анны Ивановны запомнила, что определилось интонацией, с какой они были произнесены: многозначительной, с нажимом, и подсознательно отложила «на вырост».

[gama (from livejournal.com)]

Осенью и зимой 1921-го и в начале следующего 22-го в полукруглой комнате Дома искусств с чудесным видом на Невский проспект Ходасевич был голоден, оборван, одинок и — свободен. Разрушить стройность его ада слабенькой Мышке было теперь не под силу. Тут требовалось «племя младое, незнакомое». Оно и явилось — в облике поэтессы и яркой красавицы, на полтора десятка лет моложе Владислава Ходасевича, сияющей силой и молодостью Нины Берберовой.

А в жизни Анны Ивановны к тому времени возник романтический, восторженный и красивый юноша Саня Бернштейн, почти на те же полтора десятка лет моложе, друг Ходасевича, издатель. Тихая Мышка, маленькая Хлоя в те поры не была одинока и не была безгрешна. Упреки, вязнущие за именем Владислава Ходасевича без малого столетие (сбежал, бросил, обманул верную жену), похоже, не так уж справедливы.

Окончание следует

[gama (from livejournal.com)]

Тон сохранению добрых отношений задал с присущим ему благородством Ходасевич: старался в меру сил смягчить горечь разрыва и сделать его для Анны Ивановны неунизительным. Не хочется верить, да, думаю, можно и не верить Надежде Яковлевне Мандельштам, когда во «Второй книге» она со вкусом рассказывает, сколь пренебрежительно в их присутствии отзывался В.Х. об Анне Ивановне, так что Мандельштам «поморщился». Владислав Ходасевич был человеком хорошо воспитанным (в ином контексте можно было бы назвать его джент-льменом), трудно себе представить, что он мог бы опуститься до такой пошло-сти, как насмешки — на людях! — над покидаемой женой, в данном случае неважно, любимой или нелюбимой. Нет, не похоже, в его поколении и в его кругу подобное не допускалось. С другой стороны, мы знаем, что Н.Я. вообще свойственно снижать оценки людей и их поступков как минимум на порядок.

[gama (from livejournal.com)]

«Я, брат Мышь, под людьми вижу землю на три аршина. Под тобой, прости меня, — тоже. Теперь я — Медведь, который ходит сам по себе. Я тебя звал на дорожку легкую, светлую — вместе. Ты не пошла (давно уж это было). Теперь хожу я один, и нет у меня никого, ради кого стоит ходить по легким дорожкам. Вот и пошел теперь самыми трудными, и уж никто и ничто, даже ты, меня не вернет назад.

«Офелия гибла и пела»4, — кто не гибнет, тот не поет. Прямо скажу: я пою и гибну. И ты, и никто уже не вернет меня. Я зову с собой — погибать. Бедную девочку Берберову я не погублю, потому что мне жаль ее. Я только обещал ей показать дорожку, на которой гибнут. Но, доведя до дорожки, дам ей бутерброд на обратный путь, а по дорожке дальше пойду один. Она-то просится на дорожку, этого им всем хочется, человечкам. А потом не выдерживают. И еще я ей сказал: «Ты не для орла, ты — для павлина». Все вы, деточки, для павлинов. Ну, конечно, и я не орел, а все-таки что-то вроде: когти кривые.

Будь здоров, родной мой. Спаси тебя Господь»5.

Этот бутерброд ему аукнется — через десять лет. О разрыве Владислава Ходасевича с Ниной Берберовой русские парижане рассказывали так: «Она ему сварила борщ на три дня и перештопала все носки, а потом уехала»6. Кто же кому в конце концов позаботился дать на дорогу гостинец?! Борщ, пожалуй, будет посытнее бутерброда.

[gama (from livejournal.com)]

ЛИСТОК ПЯТНАДЦАТЫЙ: «СКОРО ЕДУ»

Игнатию Бернштейну Ходасевич о своих планах все-таки сообщил, но в столь осторожной и зашифрованной форме, что младший друг смысл его прощального письма понял, лишь узнав о его отъезде.

«Оттуда <из Москвы. — С.Б.>, — вспоминал Александр Ивич, — получил я от него последнее письмо. “Скоро еду”, — писал он. По тексту подразумевалось: обратно, в Питер. Но после этих слов был нарисован поезд с паровозом, уходившим за левый край страницы. Только узнав, что он уехал за границу с Берберовой <...> я понял смысл рисунка».*

[gama (from livejournal.com)]

ВКЛЕЙКА: ШКОЛЬНАЯ ТЕТРАДЬ В ЛИНЕЙКУ И КЛЕТОЧКУ

(63 СТРАНИЦЫ)

«В письмах Владя часто присылал стихи, — рассказывает Анна Ходасевич в своих воспоминаниях. — Я завела тетрадку, в которой записывала все присылаемые стихи. Таким образом у меня скопилось много стихов и образовалась целая книга. Через несколько лет кто-то из ленинградских друзей привез заграничную книгу стихов Влади «Европейская ночь». Я сравнила со своей тетрадкой и увидела, что у меня даже больше, чем там»7.

Боюсь утверждать с полной уверенностью, но думаю, что именно эта самодельная тетрадка, куда А.И. записывала присылаемые Ходасевичем стихи, сохранилась в архиве отца: она сильно отличается от множества растиражированных Анной Ивановной копий. Это шестьдесят три страницы, исписанные ее рукой, пожелтевшие, как им и положено от времени, и осыпающиеся по краям, заключенные в общую бумажную обложку, на которой рукою моего отца записано: «В. Ходасевич. Переписанное А.И. Ходасевич 1922–1929?». Знак вопроса относится к последней дате.

[gama (from livejournal.com)]

Выполнив долг жены поэта, что в истории нашей отечественной литературы равнялось обязанности быть переписчицей и хранительницей литературного наследия мужа (Анна Ивановна не забывает, хотя из осторожности и не упоминает о том, что Нина Берберова — в статусе всего лишь «подруги», а они с Владиславом обвенчаны, — советуя ей для ее же блага с ним развестись, Ходасевич просил церковного брака не трогать), она не ограничивается составлением самиздатской книги стихов в одном экземпляре, а прилежно переписывает ее от руки и перепечатывает на машинке. Добросовестная сотрудница и кассирша любимой «Книжной Лавки» не умерла в ней, кстати пришлись навыки, а также изобретения и открытия «Лавки», где задолго до появления самиздата издавали книги без помощи изобретения Гутенберга.

«Следовало бы рассказать здесь об одном любопытном предприятии нашей «Книжной Лавки Писателей»: о нашем «автографическом издательстве», — вспоминает один из основателей «Лавки» М. А. Осоргин. — Когда стало невозможно издавать свои произведения, мы надумали, с полной последовательностью, издавать коротенькие вещи в одном экземпляре, писанном от руки. Сделали опыт — и любители автографов заинтересовались. Ряд писателей подхватили эту мысль, и в нашей витрине появились книжки-автографы поэтов, беллетристов, историков искусства, представлявшие самодельную маленькую тетрадочку, обычно с собственноручным рисунком на обложке. Книжки хорошо раскупались и расценивались довольно прилично, а у нас рождалась иллюзия, что продукты нашего писательского творчества все же публикуются и идут к читателю»8.

[gama (from livejournal.com)]

Самое последнее, без даты, неровным почерком, карандашом, было послано из больницы. «Дорогой Саня! Спасибо за письмо. Как сейчас твое здоровье? Мое скверно. А главное, я не могу понять, что я должна дальше делать — ехать умирать домой или здесь?

Физически лучше здесь, а душевно — дома. Спасибо тебе и Анне Марковне за хлопоты и гостинцы.

Знаешь ли ты, что я за стихи Влади из редакции «Москвы» получила 500 руб.? Но это пусть будет между нами. Жаль, что поздно получила.

Если будешь в Москве — приезжай в больницу — позвони ко мне домой — может быть я уже буду там.

Целую тебя и Анну Марковн<у>.

Твоя Нюра Х.»*

[gama (from livejournal.com)]

На родину Нина Берберова, подобно многим эмигрантам первой волны, вернулась книгой: автобиографией «Курсив мой», изданной в Мюнхене в 1972 году, — запретное сочинение стало появляться в России в середине семидесятых, просачиваясь сквозь таможенное сито в багаже американских славистов, в то же время зачастивших в Москву, реже в Питер. В наш дом по поручению автора книгу привез занимавшийся творчеством Владислава Ходасевича один из младших коллег Нины Николаевны Ричард (Дик) Сильвестр.

Сказать, что мы и наши друзья читали книгу с увлечением, значит не сказать ничего. Мы ею не увлекались, мы — упивались. Какая роскошь, какое богатство драгоценной россыпью заблистало, заискрилось перед нами! Гумилев, Ходасевич, Бунин, Борис Зайцев, Зинаида Гиппиус с Мережковским, — словно документальный фильм из жизни Серебряного века замелькал кадрами перед обалдевшими нашими глазами! А следом шли совсем незнакомые нам тогда «молодые»: Поплавский, Кнут, Присманова... Мы в буквальном смысле слова рвали книгу друг у друга из рук, установили очередь, не позволяли задерживать книгу в одном доме дольше означенного срока. Бесконечно возвращались к обсуждению глав, спорили об оценках, притом в телефонных разговорах с на-ивной осторожностью называли книгу Берберовой «тот детектив», что было совершенно бессмысленной уловкой, коль скоро мы постоянно цитировали и пересказывали большие куски текста. Впрочем, «слухачи», если таковые при нас состояли и если мы не преувеличивали своей значимости, думая, что наши разговоры кем-то прослушивались и где-то анализировались, вряд ли были знакомы с текстом «Курсива» настолько, чтобы узнавать его в отрывках.

Обежав изрядную часть интеллигентной Москвы, «Курсив» вернулся к нам. Но в каком он был виде! Из пластикового мешка вывалился на стол ворох бумажных лохмотьев, распадавшихся на отдельные тетрадки; последним плюхнулся переплет — ему меньше досталось, оторвался, наверное, в самом начале. Дик Сильвестр, доставивший нам «Курсив», как раз находился в Москве, я пригласила его специально, чтобы полюбовался:

— Видишь, как читают? До чего зачитали?

Дик с уважением оглядел груду бумажного хлама, в который превратилась привезенная им новенькая книжка:

— Да, она работала. Расскажу Нине.

[gama (from livejournal.com)]

Моему отцу посчастливилось прочесть «Курсив» раньше, я не могу сейчас припомнить, при каких обстоятельствах это произошло. Скорее всего, книга попала к нему в Переделкине, где мои родители проводили зимы и где всегда обитал кто-нибудь из добрых знакомых. Книга произвела на отца огромное впечатление: то, что для нас, для меня и моих ровесников, было историей, для него обернулось дорогими для него воспоминаниями. Вся петербургская часть «Курсива» совпадала с тем, что хранилось в его памяти: там действовали и кумиры его молодости, и близкие ему люди, упоминались его брат, друзья и его тех времен подруга. А парижская часть читалась как долгожданное продолжение любимой, но оборванной на полуслове книги.

Отец тут же написал автору. К сожалению, ни копии, ни черновика этого письма я не нашла в его архиве, но кое-что сохранилось в моей памяти, и каково же было мое изумление, когда годы спустя в кельнском доме Льва Копелева и Раисы Орловой, взяв с книжной полки второе издание «Курсива» — Нина Николаевна говорила, что оно существенно отличается от первого и гораздо лучше, — в послесловии обнаружила строки из этого папиного письма! За десять лет, прошедших между первым и вторым изданиями «Курсива», Нина Берберова получила двадцать писем из Советского Союза. Мизер, как может показаться сейчас, чудо по тем временам. В одном из этих писем сказано, что на всю Москву имелся тогда всего один экземпляр «Курсива». («Не наш ли?» — подумала я тогда не без гордости.) Как бы прилежно он ни работал, во многих ли домах мог бы он побывать? Переписка с Америкой, мягко говоря, не поощрялась, общество еще не очнулось от страха, державшего страну в обморочном безгласном состоянии долгие десятилетия. Если кто-то книгу прочел, да решился и сумел высказать о ней свое мнение, да раздобыл адрес, да отважился отправить письмо эмигрантке, лицу, заведомо, с точки зрения властей, подозрительному, если не враждебному, «persona non grata», то как удалось посланию проскользнуть сквозь частый бредень перлюстрации, чтобы оно попало в руки автора? Нет, двадцать писем-откликов, пришедших в США из СССР, на такую книгу в такое время — достойный результат, мы можем им гордиться.

[gama (from livejournal.com)]

«Принстон, 20 ноября 1975 года

Многоуважаемый Игнатий Игнатьевич,

не могу Вам выразить всего того, что поднялось в моей памяти после прочтения Вашего письма. Я не только помню Вас, но помню и то, что Вас звали Саней, и что Вы были тоненький, худенький, и очень тихий. И 53 года прошло с того времени. А мне кажется, что, войди Вы сейчас в комнату, я бы Вас узнала.

Спасибо за Ваши добрые (и такие умные и тонкие) слова о моем Курсиве. Я получила недавно несколько писем из Москвы и вижу, что книга, хоть и в очень малом количестве, но дошла до некоторых людей, чье внимание мне дорого. Мне пишут, что в Варшаве ее легко можно прочесть, но не купить.

Пишу Вам и чувствую огромную несправедливость судьбы: Вы теперь так много знаете обо мне, а я ничего не знаю о Вас. Если будет оказия, напишите мне, пожалуйста, о себе побольше. И как прошли эти полвека для Вас. В Париже прошлой весной я встретила нескольких москвичей, которых Вы, вероятно, знаете. С некоторыми из них завела дружбу (Еф<им> Гр<игорьевич> Эд<кинд>).

Самое большое огорчение для меня, что нечего читать по-русски! После по-следнего тома мемуаров И<льи> Гр<игорьевича> Эр<енбурга> не было ни одной живой строчки, ни в журналах, ни в отдельных изданиях. Впрочем, литературе не только в Сов<етском> Союзе приходит медленный конец. И на это есть самые разнообразные причины. И никогда ничего не идет назад. Этому я научилась за свою долгую жизнь.

Читала и перечитывала Ваши строки. Спасибо Вам за них. Я не избалована вниманием моих соотечественников здесь, в западном мире: объяснять, я думаю, Вам этого не надо, Вы и сами понимаете. Достаточно прочитать некоторые строки Курсива.

Шлю Вам самый искренний привет и благодарность.

Н. Берберова

а мы о таких изысках в то время еще понятия не имели

[gama (from livejournal.com)]

Встрече с Ниной Берберовой в нашем доме в Москве, в Мансуровском переулке, дом 6, квартира 5, предшествовала нелепая невстреча в аэропорту «Шереметьево». О своем приезде она предупредила меня открыткой с точным указанием дня, часа и номера рейса (написала не «рейс», а «полет номер...» — в пору, когда она покинула Россию, о том, чтобы летать через океан, можно было только мечтать, и термины, связанные с воздушным транспортом, Нина Николаевна усваивала в Америке, переводя их на русский дословно). По скромности она не упомянула, что принадлежит к категории VIP (Very Important Person), а мы о таких изысках в то время еще понятия не имели и в нужный час стояли со своим букетом среди тех, кто встречал публику попроще, а Н.Н. упустили. Она позвонила на следующий день, спросила, может ли посетить нас («да-да, конечно!») и с присущей ей четкостью назначила дату: 8 сентября, 2 часа дня, на короткое время, если нам удобно («разумеется, удобно!»). На самом деле это как раз было не совсем удобно, точнее, совсем неудобно: вечером мы ждали гостей по случаю дня рождения моего мужа — день рождения Юрия был накануне, но та же Нина Николаевна помешала отметить его вовремя: на 7 сентября был назначен ее большой вечер, куда мы были приглашены загодя. С другой стороны, как мне тут же подумалось, чудесно было бы познакомить наших друзей с Ниной Берберовой, а ей представить небольшой, но репрезентативный срез интеллигенции нового поколения москвичей, что я ей тут же и предложила. Но нет, у нее мало времени, она сможет пробыть у нас не более часа-полутора, днем. Очень жаль.

[gama (from livejournal.com)]

Нет, при первой встрече Нина Берберова не показалась мне ни железной, подобно ее героине, Марии Игнатьевне Будберг, у которой, как она признавалась, многому научилась, ни «чугунной», как она сама себя аттестует в «Курсиве». Более того, она не казалась ни иностранкой, ни незнакомкой. Шестьдесят семь лет разлуки с Россией, которые мигнули в момент ее прихода, тут же и погасли: кроме впечатления от форточки и новой книги Андрея Белого никаких неожиданностей не возникало, разговор не начался, а словно бы продлился по-сле перерыва с какой-то нам обеим ведомой точки. Да и сама она казалась мне — нет, не москвичкой, но и не американкой, а скорее гостьей из Питера, города, которому принадлежала по рождению. Виной тому была не только ее подтянутость, строгая белая блузка и скромное ожерелье, но, главным образом, ее ясный, красивый русский с петербургским выговором, ее щелкающие «что» и «конечно» вместо шелестящих московских «конешно» и «што». Спросить, как она смогла без малого семь десятилетий сохранять в чистоте язык, не устаревший в ее устах и не засоренный англицизмами, я, помнится, постеснялась. Но Роману Якобсону в один из его приездов в Москву такой вопрос при мне задал Константин Богатырев. «Потому, — отвечал Роман Осипович, — что я никогда не говорю по-русски с эмигрантами». Чтобы оценить разумность его позиции, надо было мне пожить в Америке и наслушаться того чудовищного и заразного жаргона, который в ходу у наших бывших компатриотов.

[gama (from livejournal.com)]

Посещение редакции журнала «Вопросы литературы», что случилось чуть ли не на следующий день, выглядело иначе: ни следа разнеженного умиления, никаких тебе «форточек» и «общих воспоминаний», разговоров о детских переживаниях — ничего личного. Ноль. Даже внешность Нины Берберовой изменилась: держалась она не просто прямо, а — твердо, жестко, «аршин проглотила», тут уж пришлось мне поверить в чугунное ядро, о котором она упоминает в «Курсиве» как основе своей личности; лицо ее было густо покрыто тоном, что скрывало частую сетку неглубоких тонких морщинок, его заштриховывавших, и тем смазывало, нивелировало ее черты, лишало их присущей им интеллектуальной живости. Мне казалось, я не сопровождаю ставшую старшим другом Нину Николаевну, а доставляю в редакцию ее скульптурный портрет. Напряженность проглядывала не только в осанке, но и в выражении глаз, она как-то отдалилась, хуже — отгородилась от меня, я осознала дистанцию между нами, чего в помине не было ни в письмах, ни при первой встрече. Только на мгновение она вернулась в знакомый мне облик, когда мы вышли из лифта на предпоследнем этаже Дома Нирнзее в Большом Гнездниковском, где помещается журнал «Вопросы литературы», и, чтобы попасть туда, следовало на один марш подняться пешком. «Дайте руку! Колени — мое слабое место», — шепнула украдкой Н.Н. Так мы и вошли с ней в редакцию, тесно под руки, чуть что не в обнимку, но ощущение дистанции от того меня не покинуло. На фотографии, оставшейся на память об этом посещении, запечатлен и один из моментов встречи в «Воплях»: я читаю поданную ей записку, она слушает не столько удивленно, сколь встревоженно. Нечто, не совместимое с «чугунностью»: слабость не слабость, но легкая тень неуверенности написана на ее лице. О работе над текстом, который они собирались публиковать, Н.Н. отзывалась потом не без высокомерия.

[gama (from livejournal.com)]

С «Воплями» у нее задолго до того произошла забавная история, которую она мне рассказала и за достоверность которой не могу поручиться. Журнал решился — большая была смелость по тем временам! — напечатать Берберову, но ее имя так четко ассоциировалось с нашим утраченным прошлым, что, представляя автора, журнал употреблял глаголы исключительно в прошедшем времени: «была, жила, писала, публиковала» и т.д. Нина Николаевна, которой о том доложили, отправила в редакцию лаконичную телеграмму из одного слова: «Жива».

[gama (from livejournal.com)]

Популярность в России оказалась для Нины Берберовой полной неожиданностью. Пребывание в Москве началось для нее с большого вечера в просторном помещении Дома культуры Московского авиационного института — там я ее впервые увидела, но еще не познакомилась: событие относилось к категории литературных, а не личных встреч. На следующий день, у нас дома, она вспоминала, как поначалу удивилась и обрадовалась, оглядев полный зал, где не заметила ни одного свободного местечка, потом, подняв глаза, ахнула, обнаружив заполненный амфитеатр, а увидев над ним хоры, так же тесно набитые слушателями, даже испытала нечто вроде ужаса. В публике, где находились мы с Юрием, эмоции ее остались незамеченными.

[gama (from livejournal.com)]

С «патриотами» националистического толка беседа шла на разных языках. Никто из них последней книги Нины Берберовой «Люди и ложи» не читал, но краем уха они слышали, что там «про масонов»: пребывание ее в Москве широко комментировалось по телевидению, названия ее сочинений были в те дни у всех на слуху. О том, кто такие масоны, в частности, русские масоны, и какую роль довелось им сыграть в исторических катаклизмах минувшего века, они понятия не имели, зато знали словосочетание «жидомасоны», где первая часть существенно перевешивала вторую: важно было, что «жидо», а «масоны» воспринималось в качестве уточнения, на манер эпитета. Короче: образ врага, губителя России. С таких позиций на Берберову посыпались вопросы: кто и когда состоял в масонах (читай: в губителях)? Неприличное «жидо-» то опускалось, то возникало, но националистической подоплеки вопросов и провокационного их характера Н.Н. не ощущала, принимала за чистую монету и отвечала с академической четкостью: называла даты, высказывала предположения и делилась сомнениями в тех случаях, когда у нее не имелось точных сведений. Правда, на вопрос о том, явилась ли революция в России результатом жидомасонского заговора, она отозвалась веселым смехом — зал откликнулся смехом, но не сказать чтобы дружным. Вопросы и ответы, подобно параллельным прямым, не пересекались, ни обсуждения, ни беседы не возникало, но и задуманный скандал, к счастью, не разразился. Разговор какое-то время тянулся при обоюдном непонимании предмета обсуждения, ибо каждая сторона вкладывала в одни и те же слова различные понятия, пока не затух.

[gama (from livejournal.com)]

Во время продолжительной нашей встречи у нас дома, когда речь зашла о Валентине Ходасевич, племяннице поэта, я предположила, что за рубежом ее творческая судьба могла бы сложиться более ярко: стала бы художником не только театральным, но живописцем, преимущественно портретистом, — портреты, с которых она начинала, в свое время пользовались немалым успехом и сулили ей признание в будущем. Да и в своих замечательных воспоминаниях «Порт-реты словами» она о том говорит внятно: истинным ее призванием была портретная живопись, и это свое призвание ей не дано было воплотить. «Бедствовала бы», — жестко отозвалась Н.Н. Замечание сопровождалось выразительным горестным вздохом. Она имела в виду не только нищету.

[gama (from livejournal.com)]

Последняя моя встреча с Ниной Берберовой произошла в Принстоне, где она многие годы преподавала и где жила в 1991-м. В Миддлбери Колледж, знаменитом лингвистическом центре в штате Вермонт, где каждое лето в десяти школах — арабской, итальянской, испанской, китайской, корейской, немецкой, португальской, русской, французской, японской — юные и далеко не юные студенты со всего мира погружаются в языковую среду и культуру выбранной страны, — мы с ней разминулись: она преподавала там летом 1987-го, у меня было приглашение прочесть курс лекций аспирантам на следующий год («Вы у них в расписании», — сказала мне Н.Н. при встрече), но в Америку в тот раз ОВИР меня не выпустил, моя работа в этом замечательном колледже началась позднее, когда Н.Н. там уже не было. Дорога от Миддлбери до Нью-Йорка, а от Нью-Йорка до Принстона не такая долгая. Когда семестр окончился, я получила приглашение и отправилась к ней.

[gama (from livejournal.com)]

Маленький аккуратный домик стоял на лужайке, как крепкий гриб-боровик на полянке. Дверь по американской моде открывалась прямо в кухню-столовую, дорогу преграждал холодильник, от которого я старательно отводила глаза: мне рассказывали, что там на дверце прикреплена наша с Юрием фотография, сделанная у нас на Мансуровском все тем же Ричардом Сильвестром. (Напрасно, кстати сказать, отводила: когда, забыв свои опасения, мельком взглянула, убедилась, что ничего подобного там уже нет.) Портреты на стенах гостиной, она же кабинет, меня опечалили: одному изображению Владислава Ходасевича сопутствовали пять фотографий Андрея Белого.

«Что так?» — ревниво спросила я хозяйку дома.

«А я его (Белого) обожала», — простодушно откликнулась она.

Нина Берберова в тот раз показалась мне озабоченной и усталой. Незадолго до того ее открыли и полюбили французы, ранние ее сочинения стали прилежно переводить, издавать и раскупать, а она, не любившая их, далеко ушедшая вперед — и профессионально, и житейски — от бесправной эмигрантки, начинающей писательницы из парижского предместья, которой Владислав Ходасевич предсказывал, что когда-нибудь она будет писать гораздо лучше, старалась на этот лучший уровень поднять то, что готовилось для переводов. Работа предстояла объемная и трудоемкая, сил поубавилось, жизненное время скукожилось шагреневой кожей, и каждый час был у нее на счету. Тем не менее Н.Н. отвела мне целый день, только позволила себе на часок удалиться в спальню, чтобы передохнуть. На сей раз мы не выходили за пределы современного: беседа крутилась вокруг знакомого и полюбившегося нам обеим — ей издавна, а мне наново — Миддлбери, проблем преподавания, поисков общих студентов. Это уже была Америка: и обстановка (мало книг), и разговоры (о работе), и ланч (в ресторанчике), и даже общие воспоминания были у нас на сей раз в единстве места и времени — американские.

[gama (from livejournal.com)]

Что касается архива, то от него требовалось одно: он должен был сохранить себя. Дожить до возможности себя обнаружить. Дождаться встречи — если не с поэтом, то с публикаторами, издателями, читателями стихов. Ему предстояло пережить террор тридцатых, бомбежки сороковых, борьбу с космополитизмом пятидесятых, обольщение свободой, обернувшееся мракобесием и новыми обы-сками в шестидесятых. Задача осложнялась тем, что органы сыска не делали различия между политической литературой, враждебной режиму, и литературой художественной, принадлежащей перу поэта или прозаика, не принимавшего режима, — эмигранта или объявленного «врагом народа». Держать дома стихи Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Владислава Ходасевича было столь же рискованно, как хранить, к примеру, сочинения Троцкого. В наши дни, когда рукописи вышли из подполья, поэт и покинутый им архив воссоединились, только не в Санкт-Петербурге, хотя даже и такой город существует в наши дни, а в надежном русле истории литературы.

[gama (from livejournal.com)]

Ходасевич покинул страну тридцати шести лет от роду, будучи сложившимся поэтом, известным критиком и уважаемым пушкинистом. После октябрь-ского переворота, при новом режиме, он прожил без малого пять лет, решение об отъезде базировалось не на сиюминутных эмоциях, а явилось результатом опыта, приобретенного в эти годы. Его отношение к советской власти менялось постепенно: от благожелательной заинтересованности вначале до полного неприятия, к которому он пришел в эмиграции. Этот путь не был прямолинейным. В документах архива можно не только разглядеть зерна и ростки, развившиеся и расцветшие в творчестве Ходасевича-эмигранта, но яснее понять причины, по которым он оставил Россию именно летом 1922-го.

[gama (from livejournal.com)]

Любование реальностью ни в малой степени не было присуще его мировосприятию. Он славился умением подмечать людские — и не только людские — слабости и безжалостно высмеивать их. Недаром его побаивались как критика и остерегались как собеседника. Его критический ум не допустил обольщения романтикой революции, красивые лозунги не очаровали язвительного поэта. Магическое слово «свобода» сопровождалось для него вопросительным знаком — сомнением в качестве и характере сей пресловутой свободы. С присущей ему трезвостью Ходасевич размышлял в первую очередь о наиболее важном для него предмете — о судьбах русской литературы, и выводы его были безрадостны. Одним из первых он понял, что приход большевиков к власти для литературы убийствен. «К концу 1917 года мной овладела мысль, от которой я впоследствии отказался, но которая теперь вновь мне кажется правильной. Первоначальный инстинкт меня не обманул: я был вполне убежден, что при большевиках литературная деятельность невозможна. Решив перестать печататься и писать разве лишь для себя, я вознамерился поступить на советскую службу»15.

[gama (from livejournal.com)]

Отметим оговорку «впоследствии отказался»: значит, некий период обольщения революцией существовал? Период сотрудничества с властью? Опыт служения? Стремление найти временную, однако достойную сферу деятельно-сти («нишу», как сказали бы сейчас) в разрушающемся мире, форму сосуществования с новым режимом, существования при нем — ведь поначалу Ходасевич еще не находился в оппозиции к властям. «До нашего времени перестройка, от Петра до Витте, шла сверху. Большевики поставили историю вверх ногами: наверху оказалось то, что было в самом низу, подвал стал чердаком, и перестройка снова пошла сверху: диктатура пролетариата. Если Вам не нравится диктатура помещиков и не нравится диктатура рабочего, то, извините, что же Вам будет по сердцу? Уж не диктатура ли бельэтажа? <...> Пусть крепостное право, пусть Советы, но к черту Милюковых, Чулковых и прочую “демократическую погань”», — пишет он Борису Садовскому 3 апреля 1919 года. И далее восклицает в полемическом задоре: «Знаю и вижу “небесное” сквозь совдеповскую чрезвычайку»16.