arbeka

И.ПУНИ - Н.Н.ПУНИНУ.
марта 1924 года. <Париж>

Милый и дорогой Николай Николаевич, Бог знает, сколько лет не писал Вам писем.
Надеюсь, что Вы все-таки на меня не сердитесь. Но, должно быть, Витька Шкловский Вам
обо мне и моих делах расскажет. Я его очень люблю и очень ему обязан и благодарен —
другом мне был в Берлине, помогал. <...>

Сижу я теперь в Париже, живу в мастерской, маленькая мастерская в первом этаже,
это скульптурная мастерская. Выкрасил ее в розовый цвет, как и берлинскую. Я в Берлине
этот розовый цвет на картинах в моду пустил (киноварь, охра и белила), все мальчишки
драли в свои натюрморты. Что делается с русской берлинской выставкой, не знаю, а были
у меня на ней два хороших натюрморта (один с розовой стенкой), и где они теперь, уж и
не знаю я, прямо былина. Мы с Ксаной имеем маленький контракт до осени, театральный,
должны за 1500 франков 20 говенных рисунков делать.

Пробовали сначала делать хорошие
рисунки, но сие нигде не подходит, везде гонят в шею, стали делать г... пока берут, имели
глупость в Париже вначале спустить прикопленные деньги, понадеялись на французские
любезности, на все манифики, эпатанты, мервейи [Magnifique, epatant, merveilleux -
великолепно, потрясающе, чудесно] и т. под. и все это было очень неблагоразумно, потому
что если б не спустили, не имели бы необходимости халтурить на сторону, и я бы мог бы
весь год писать. Милый Николай Николаевич, как это ужасно, за все эти годы я все не мог
всласть пописать. Ей-богу, дали бы мне возможность лет 5 комфортабельно пописать, а
потом бы взорвали бомбой, очень бы хорошо было. Насчет моей живописи, пришлю Вам
фото. Занимаюсь я ей больше для самоутешения и саморасстраивания, вроде зубной боли
нечто, иногда даже приятно. Не знаю, что со мной произошло, потрясен я очень, и
чувствую себя старой девой. Вещи пишу более или менее натуралистические, надобно
сказать, что кубизм меня все-таки постоянно привлекал и привлекает, хотя и здесь хорошо
его делает только Пикассо и то не всегда, зато в хороших, удавшихся вещах — весело
выходит, без «гимназической зубрежки». Иногда ничего делает Глез. В парижском
искусстве важно то, что оно очень органично. Пишут, как говорят, не напрягаясь, это дей-
ствительно человеческое искусство, язык, а не склады складывают. Надобно, однако,
сказать, что кубизм больше никто не делает, все ушли в разные стороны. Только пуристы
остались в «Esprit Nouveau», но и они люди с нюхом, наверное, тоже скоро бросят. В
Германии, наоборот, здорово «левят» и русские квадраты* считают верстами, но,
наверное, и там скоро пройдет, есть уже кой-кто, кто в другую сторону тянет и не без
успеха. Я же считаю, что просто надобно учиться, так как, во-первых, все мы
поразительно мало знаем, а во-вторых, надо ж чем-нибудь утешаться. Знаете, мы, должно
быть, слишком много фраз наговорили, и вот теперь нам тридцать лет, самая бы пора «на-
стоящей любви», а слов-то больше нету. Я в России жил как деревянный, никаких
романов, ничего, работал и семейный уют устраивал, и несбыточные мечтания имел, а за
границу приехал и вдруг немного спустя как проснулся, всякая дрянь в голову полезла,
как в двадцать лет вдруг, и вдруг пустота очутилась какая-то. Вот в дырку роман заткнул.
С Витькой ведь в этом же роде история случилась*. Романтиками мы оказались, а жизнь
оказывается таким говном и не случайным даже, вот, мол, просто запачкалось, а по
существу, в корешке. Вот и занимайтесь чем-нибудь; тем паче живописью. Счастье еще
хоть, что можно теперь «задач себе не ставить», что опять можно вернуться к тому, чтоб
живопись дюймами мерить; в придачу, конечно, и трудно живется. Кто-то здесь мне про
Вас говорил, что Вам нелегко. Жалко очень. Худо то, что не можешь ни на каком свинстве
успокоиться или на ерунде какой-нибудь, ничего не выходит, оказался вдруг так
взбудораженным, как курица после дождя. Волосы дыбом и ничего не сделаешь. Пишу я
очень красиво теперь, живопись делаю мягкую, как раз посредине между сухостью и
несдержанностью. В этом отношении успехи сделал. В цвете стал гораздо лучше, чем
был, Боже избави, присяжным колористом не стал. Пишу просто очень.<...>
Завтра у меня будет Озанфан, редактор «Esprit Nouveau», я с ним буду об разных
вещах разговаривать. Может быть, можно будет как-нибудь с Вами и с ним наладить кой-
какой обмен хроникой искусства. Может быть, можно бы и статьи как-нибудь
поустраивать. Давайте как-нибудь все это устроим — здесь я теперь не временно, как в
Германии, а надолго, по крайней мере года па три, так что есть смысл связь организовать.
Жму крепко Вашу руку. Ксана кланяется. Поцелуйте от нас вашу девочку. Кланяйтесь
супруге. Напишите мне письмо, пожалуйста.
133