Война непопулярна

[arbeka]

6 ноября

Николаевский госпиталь, две недели...

Деревянные бараки, вокруг небольшого дворика. Нас привели вечером, часов в
девять. В этот день никто из нас не ел. Мы шли через улицу из главного здания в желтых
халатах, вереницей, мимо часового у ворот. Палата 2-я. Сорок коек, вшивых, полных
клопов, сбитые матрасы, запах соломы; накурено, наплевано, пахнет нечистотами,
хлебом, потом, тускло горят две лампы под дощатым, переплетенным балками потолком.
Нас тотчас обступили; расспросы. Через полчаса нас уже ели клопы.

Душно, обидно, бесконечная брезгливость, брезгуешь взять в руки кусок хлеба.
Ночь. Горек и едок табачный дым, прошедший человеческие легкие. Горек и едок запах
спящего человека, разутых солдатских ног, проветривающихся сапог; душны и тяжелы
испарения высыхающих плевков, недоеденных щей, невы-мытых стаканов, испаряющейся
мочи, которую не в состоянии сдержать больные, страдающие расстройством путей.
Ночь, непрерывный топот сапог, шмыганье идущих через палату в отхожее место,
кашли, глухие, прерывистые, пронзительные, раздирающие, бешеные, с завыванием;
кашли мокротные и сухие, со свистом и дребезжанием; бред, выкрики, храп
пронзительный, душу выматывающий храп, звонкий, на всю палату, во все углы. Ночь,
головная боль и тошнота, ноги болят от голода, стучат виски, сухо, как в печке, во рту,
вьешься ужом на сбитом окаменелом матрасе, все непрерывнее, все острее, все
беспощаднее едят клопы или блохи; чешешь живот, спину, руки, голову, пах, за ухом
давишь и размазываешь по шее клопа, кто-то кричит в углу, вскакивает, трясет рукой и
снова падает сонный. Одиночество, тоска, рыдание. Жарко, тусклый свет завешенной
газетой лампы. Вспоминаешь убитого брата, известие о его смерти, похороны, марш.
Дремлешь в бреду.
60
Молчит язык. Спишь. Ночь. Долгий и громкий топот нескольких каблуков, тупая
боль во всем теле. Ночь. Запотевшее окно зеленовато-бело, луна. Спишь. Грохот, удар на
всю палату. Вскакиваешь. В проходе, закинув руки, бьется припадочный, длинная черная
борода трясется, хрип и судороги. Глухонемой сидит на его ногах, двое больных в белье
держат руки и грудь. Беготня, сутолока. Фельдшера нет, ушел. Дневальный машет рукой:
их здесь 18 человек, давеча вон тот вопил, весь помойный ушат опрокинул. Шепоты,
мнения, позевывания, серьезное, внимательное, спокойное, доброе лицо глухонемого...
Час ночи. Непрерывные, неумирающие шепоты во всех углах, чирканье спичек,
струйки табачного дыма, хихиканье, рассуждения, философия, о, эта кошмарная
философия ночью на Руси. Проклятия войне, издевательство над царем, ненависть к
пиджакам, глухая завистливая злоба, эгоизм. Бог и Священное писание. Ребяческие
доказательства, самодовольные сомнения, глупость, безграничная тупая темнота. Подлость
и хамство, страх и хитрость, грубость и сентиментальность. Война непопулярна — в этих
бараках, без исключения, — никакого понимания и никакого патриотизма. «Нам все
равно, кому служить, немцу или Николаю, у немца, говорят, жить легче». Бесчисленные
доводы за немцев, и именно популярен император германский: «Хениальный человек, у
него всякая машина есть». Споры и угадывания, кто, по какой статье и насколько будет
освобожден. Светает. День и одиночество. Все тот же страдающий, глупый, темный и
нервный русский мужик.
После двух недель испытаний был освобожден на 3 месяца по сильной
близорукости и стойкой нервности..