по-собачьи присел

[arbeka]

((Понимаю, что от Советов Наумыча так трясло, что аж кушать не мог.
Это, видимо, характерная черта первых антисоветчиков.
Кстати, в отличие от Синявского, в Вике язвительный Голом шток
представлен только на английском.
Это, если про попу лярность.
...............
В туманном Лондоне, как понимаю, свой кусок bredа /"Bread"/,
наш автор зарабатывал на анти-советчине.
"С поганой абаки хоть шерсти клок", сов. власть продолжала заочно подкармливать
культурного деятеля.))
...........
"Музей начало посещать высокое начальство. Приходил
сам министр культуры Н.А. Михайлов.

Как-то он вошел
в зал, где готовилась какая-то важная выставка; в богатой
шубе, меховой шапке, он демократично поздоровался за
руку со смотрительницами и рабочими, нас же, научных
сотрудников, просто проигнорировал. Мне довелось ви
деть его и в другой ипостаси. Рассказывали, что во время
правительственного визита в Индию в честь советской де
легации был устроен симфонический концерт. Хрущев
спросил у своего министра, что играют, и получил ответ:
Чайковского. После концерта генсек выразил устроителям
свое удовлетворение, что в Индии почитают великого рус-
Часть первая. Россия 111
ского композитора. Оказалось, что это был Бетховен. Разъ
яренный генсек снял Михайлова с поста министра. Вскоре
после его изгнания Хрущев со свитой удостоил посещени
ем выставку современного бельгийского искусства. Он си
дел на оттоманке во французском зале и рассказывал при
сутствующим, как в свое время такие картины писал своим
хвостом осел. Антонова, Виппер, Губер стояли потупив
шись. Вдруг откуда-то появился опальный Михайлов. Он
как-то по-собачьи присел перед свитой на корточки и умо
ляюще преданными глазами старался привлечь внимание
Хрущева. Хрущев отворачивался. Очевидно, таковы были
отношения между руководителями страны. И еще одного
такого руководителя мне случилось увидеть в музее.
....................
И́горь Нау́мович Голомшто́к (англ. Igor Golomstock; 11 января 1929, Тверь — 12 июля 2017, Лондон) — советский и британский историк мирового искусства.
Семья

Первая жена — Нина Казаровец-Голомшток (род. 1927).
Сын Вениамин (гитарист Miranda Sex Garden в 1992—2000).
Вторая жена — Флора Михайловна Гольдштейн (род. 1937), искусствовед[2]. Её старшая сестра Карма Моисеевна Гольдштейн (1933—2011) была замужем за историком Львом Слёзкиным, их сын — историк Юрий Слёзкин[3].
.....................
Никола́й Алекса́ндрович Миха́йлов (27 сентября (10 октября) 1906, Москва — 24 мая 1982, там же) — советский комсомольский, партийный и государственный деятель.

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1938—1952), министр культуры СССР (1955—1960),
Родился в Москве в семье кустаря-сапожника. Русский. До Октябрьской революции окончил четырёхклассную церковно-приходскую школу, затем поступил в школу второй ступени, но не окончил её. В советское время окончил вечерний рабочий университет (1928 — 1929) и три курса факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова (1935).
Хрущёву сообщали в 1957 году: «жена министра культуры тов. Михайлова за два года сменила десятки прислуг, все ей никак не угодят, не нравятся, она заставляет их даже туфли себе надевать и часто вспоминает, что вот когда мы были за границей, в Польше, там не такое обслуживание, вам надо пример с них брать»[6].
В книге Евгения Весника «Дарю, что помню» приводится фраза поэта Михаила Светлова о Михайлове: «Я министра культуры не боюсь, а боюсь культуры министра». В других источниках автором этой фразы называется конферансье Николай Смирнов-Сокольский.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

По
добная, только психологическая, преграда встала на пер
вых порах между нами после моего семнадцатилетнего от
сутствия.
Сразу же после моего приезда собрались в квартире
Горбачевых. Билля Хаславская, Галя Демосфенова, Наташа
Разгон были собачницы, и разговор сразу же сосредото
чился на собаках. Один за другим следовали заниматель
ные истории из жизни этих четвероногих.
— Братцы, — наконец взмолился я, — хватит о соба
ках! Ведь семнадцать лет не виделись.
Помолчали, и опять о собаках. Тогда это меня порази
ло. Потом я понял: моя жизнь в эмиграции для них была
окутана густым туманом, пробиться сквозь который до
важных вопросов бытия было непросто. Да и у меня были
смутные представления об их реальном существовании за
все эти годы. Я привез в полуголодную Москву какие-то
продукты, и за столом торжественно достал из сумки про
долговатый длинный предмет, завернутый в бумагу.
— Колбаса! — радостно закричали присутствующие.
— Огурец, — раздались разочарованные голоса, когда
я убрал бумагу.
В мое время свежий огурец зимой в Москве почитался
как редкий деликатес, теперь для них этот парниковый
овощ был не в новинку. К счастью, колбасу я тоже привез.
Между нами стоял барьер, и понадобилось время, чтобы
он распался.