мемуары пессимиста

[arbeka]

Что же касается собственной моей личности, то тут мне
представляется важным показать свое отношение к стране,
в которой я жил, с ее политическим режимом, который, как мне
представляется и сейчас, модифицируясь с ходом истории,
принимая всё новые обозначения, сохранил свою первоначаль
ную основу.


Мое негативное отношение к этому режиму опре
делилось очень рано в силу ряда обстоятельств, из коих три
я принимаю за точки отсчета для формирования моего миро
воззрения: арест в 1934 году отца, четырехлетнее (с 1939-го по
1943 год) пребывание на Колыме и процесс Синявского — Да
ниэля (1966 год).
С Синявскими меня связывала многолетняя дружба. Мы
вместе путешествовали по русскому Северу, с Андреем написа
ли небольшую книгу о творчестве Пикассо (она была издана
в i960 году). Для меня арест Синявского не был неожиданно
стью. Я знал, что он пишет и печатает свои литературные труды
за границей под псевдонимом Абрам Терц, и несколько лет мы
ждали неизбежной развязки этой истории. Синявского аресто

вали в сентябре 1965 года. Потом начались допросы и обыски
у меня дома и на работе. На процесс Синявского и Даниэля
в феврале 1966 года меня привлекли в качестве свидетеля, и в ре
зультате было вынесено частное определение о привлечении
меня к уголовной ответственности за отказ от дачи показаний.
В мае этого же года меня судили и приговорили к полугоду при
нудительных работ. Меня отстранили от преподавания в МГУ,
уволили с работы из Всесоюзного научно-исследовательского
института технической эстетики, где я работал старшим науч
ным сотрудником, набор моей большой книги о современном
западном искусстве в издательстве “Искусство” был рассыпан,
возможности работать, преподавать, печататься были отрезаны.
Оставался один путь — в эмиграцию (правда, уехать из страны
я мечтал сколько себя помню). Сорок три года я прожил в Со
ветском Союзе и столько же — на Западе

https://imwerden.de/pdf/golomstok_zanyatie_dlya_starogo_gorodovogo_2015__ocr.pdf

Голомшток, Игорь Наумович.
Г61 Занятие для старого городового : мемуары пессимиста / Игорь Голомшток. —
Москва : ACT : Редакция Елены Шубиной, 2015. — 346 [6] с. : ил. — (Мемуары —
XXI век).
ISBN 978-5-17-087111-7
«Мемуары пессимиста» - яркие, точные, провокативные размышления-воспоми
нания о жизни в Советском Союзе и в эмиграции, о людях и странах - написаны
известным советским и английским искусствоведом, автором многих книг по исто
рии искусства Игорем Голомштоком. В 1972-м он эмигрировал в Великобританию.
Долгое время работал на Би-би-си и «Радио Свобода», преподавал в университетах
Сент-Эндрюса, Эссекса, Оксфорда. Живет в Лондоне.
Синявский и Даниэль, Довлатов и Твардовский, Высоцкий и Галич, о. Александр
Мень, Н.Я. Мандельштам, И.Г. Эренбург; диссиденты и эмигранты, художники
и писатели, интеллектуалы и меценаты - «персонажи стучатся у меня в голове, тре
буют выпустить их на бумагу. Что с ними делать? Сидите смирно! Не толкайтесь!
Выходите по одному».

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 1
Арест отца (1934)
Я родился 11 января 1929 года в городе Калинине, в год Вели
кого Перелома, когда Сталин переломал хребет российско
му крестьянству и направил страну на путь коллективизации,
индустриализации и террора. Первая книжка, попавшаяся
в мои руки, была сочинением Аркадия Гайдара про Мальчи-
ша-Кибальчиша с чьими-то цветными иллюстрациями. Со
держания я не запомнил, но жуткие звероподобные рожи
толстобрюхих буржуев на картинках, терзающих героиче
ского Мальчиша, орудия пыток, горящие печи, всполохи пла
мени — все это вызывало ощущение тяжелого кошмара.
Впоследствии я видел такое только на изображениях ада у ху
дожников Северного Возрождения и на миниатюрах средне
вековых церковных книг. Очевидно, намерением авторов
было привить детям чувство ненависти к врагам революции,
меня же эта книга надолго отвратила от всякого чтения.
Когда мне было пять лет, мой отец, Наум Яковлевич
Коджак, был арестован — “за антисоветскую пропаганду”,
как было сказано в его деле.

[belkafoto.livejournal.com]

Естественно, никакой антисоветской пропагандой отец
не занимался. Его беда заключалась в том, что он родился
в богатой караимской семье в Крыму. По словам моей ба
бушки, Коджаки находились в тесном родстве с Катыка-
ми — владельцами известной на всю Россию табачной
фирмы “А. Катык и К°”. Паустовский в повести “Кара-Бу-
газ” пишет об этом семействе как о культуртрегерах, осва
ивающих район Прикаспия. Отец отца (мой дед) был га-
баем (т.е. караимским раввином) в караимской синагоге
в Шанхае; очевидно, бежал туда после революции. Отец
окончил институт горных инженеров в Варшаве, был му
зыкантом-любителем, собирал татарский музыкальный
фольклор, переписывался с Глиэром; во время войны слу
жил артиллерийским прапорщиком, потом присоединил
ся (кажется, ненадолго) к Белой армии; во время бегства
Врангеля из Крыма заболел тифом, был спрятан от крас
ных друзьями или родственниками и остался в России.
Было ли это по причине болезни или по его собственному
желанию, для меня до сих пор остается загадкой.
Я почти не знаю свою родню со стороны отца. Коджа-
ков-Катыков (семья была большая) разбросало по белому
свету: кого по эмиграциям, кого по глубинкам России,
а кого, очевидно, и по лагерям

[belkafoto.livejournal.com]

Родственники со стороны матери были сибиряки. Ско
рее всего, они происходили от евреев-кантонистов, кото
рым после службы в царской армии разрешалось селиться
вне черты оседлости на окраинах России. Дед, Самуил
Григорьевич, преферансист и выпивоха, работал коммиво
яжером от известной тогда чешской обувной фирмы
“Батя”. По выходным у него дома в Томске собиралась
компания для игры в преферанс и, как гласит семейное
Часть первая. Россия 19
предание, за игрой, под закусочку строганиной и пельме
нями спокойно выпивала четверть ведра водки. Народ был
ассимилированный: на идиш мои родственники употре
бляли лишь несколько выражений, из которых мне запом
нились “азохенвей”, “калтен коп” и “куш мир ин тохас”.
Мама, Мэри Самуиловна, окончила медицинский факуль
тет Томского университета и всю жизнь проработала в раз
ных местах врачом-невропатологом. После революции по
неизвестным мне причинам вся семья переселилась из
Томска в Калинин.

[belkafoto.livejournal.com]

Семья — мама, отец (до ареста), дед, его вторая жена
(первая, мать матери, известная в Томске акушерка, умерла
еще до приезда в Калинин) и я — занимала половину до
мика деревенского типа недалеко от сенного рынка, с кро
шечным садиком, казавшимся мне огромным, заросшим
кустами малины и почему-то с надгробной плитой у сте
ны. Лошади, телеги, коровы, куры на мостовой... мы, маль
чишки, бегали смотреть на первый грузовик, появившийся
на нашей улице. Вторую половину домика занимала стару
ха-нищенка. Она часто приходила к нам, и родители дава
ли ей стаканчик крупы, хлеб, кусочки сахара... Однажды ее
нашли задушенной в ее доме, а потом грузовики вывозили
из него ковры, меха, хрусталь; драгоценности, очевидно,
были похищены. Это было одно из первых впечатлений
моего детства.

[belkafoto.livejournal.com]

Шел 1937 год, который для меня проходил под песню,
звучавшую изо всех репродукторов; она начиналась слова
ми “Ну как не запеть, если радость придет...” и заканчива
лась цитатой из Сталина: “Живем мы весело сегодня, а зав
тра будет веселей”. Мне жить было действительно весело.
Море, горы, солнце, огромный сад, где я прикармливал 16
(или 18?) кошек и двух бродячих собак. Важным для меня
было знакомство с Андреем Ивановичем (фамилию не
помню, а может быть, и не знал). Высокий, всегда аккурат
но одетый, с небольшой бородкой, похожий на Чехова
средних лет, он был врач, сослуживец моей мамы и, как
я подозреваю, питал к ней нежные чувства. Он сразу же
взял меня под свою опеку. Мы совершали длительные про
гулки по горам, он учил меня составлять гербарии, разли
чать минералы, показывал звезды и созвездия и называл их
имена... После моего отъезда он покончил с собой, заплыв
далеко в море. Почему? Не знаю. Шел тридцать седьмой
год, и этим, думаю, все сказано.

[belkafoto.livejournal.com]

После возвращения в Москву я обнаружил, что у меня
появился отчим. Иосиф Львович Таубкин был комсо
мольско-партийным выдвиженцем из Сибири. Большой
партийной карьеры он не сделал — работал мелким на
чальником, вроде замдиректора по хозяйственной части
каких-то небольших заводиков.
Жить было негде. Мы снимали комнатушки в разных
подмосковных поселках, переезжая с места на место, а я —
из школы в школу. Отношения у мамы с отчимом были
Часть первая. Россия 21
тяжелые — размолвки, ссоры, ругань... После очередной
ссоры мама, взяв меня с собой, уехала в Москву и завербо
валась на два года врачом в систему Дальстроя. Там плати
ли хорошие деньги, а главное, сохранялась прописка в Мо
скве. Что такое Колыма, мама представляла себе смутно.
Летом 1939 года мы отправились во Владивосток. Вме
сте с нами в поезде ехал и Иосиф Львович; очевидно, за
прошедшее время они успели помириться.

[belkafoto.livejournal.com]

Безлюдный пейзаж оживлялся
рядами колючей проволоки со смотровыми вышками,
окружающими лагеря. И так на протяжении всего пути.

[belkafoto.livejournal.com]

взрыва обнаружилась золотая жила. Люди со всех сторон
бросились к яме и, толкая друг друга, стали выковыривать
из земли кусочки металла. Зачем, спрашивается? Золото
надлежало сдавать в золотую кассу, где нам платили за
грамм, если не ошибаюсь, по рублю (заключенным — по
десять копеек). Но деньги здесь имели чисто символиче
ское значение — купить на них нельзя было ничего.

[belkafoto.livejournal.com]

За это время Иосиф Львович (мой отчим) получил новое
назначение — начальником прииска Чекай. Это был толь
ко что основанный прииск на месте недавно обнаружен
ного богатого месторождения золота. Он был расположен
в 25 километрах от трассы, так что добраться до него можно
было зимой только на санях, а летом, когда почву размыва
ло дождями, — на тракторе или верхом на лошади. Прииск
был небольшой: тысяч пять заключенных и примерно сто
вольнонаемных, включая охрану (по моим тогдашним
очень приблизительным подсчетам). И опять — сопки,
вышки, колючая проволока...
Я пишу только о том, что не провалилось окончатель
но сквозь дырявое решето памяти куда-то в никуда, а за
стряло где-то между дыр и теперь возникает в сознании
расплывчатым фантомом когда-то увиденного.

[belkafoto.livejournal.com]

Преподавательский состав школы был, наверное, высо
кого класса — кандидаты, доктора наук, доценты из быв
ших политических заключенных. Но школа меня не инте
ресовала, и учился я из рук вон плохо. Очевидно, я не по
нимал: какое отношение вся эта школьная премудрость
имела к той лежащей за гранью человеческой культуры
действительности, частью которой оказались и я, и мама,
и отчим... Зачем мне все эти арифметики, грамматики,
истории? Литературы?
Читал я мало. Ни библиотек, ни книжных магазинов,
да и тов. Гайдар со своим Кибальчишом отбил у меня охоту
к чтению. Как-то попались мне в руки “Три мушкетера”
Дюма и очень мне не понравились. В содружестве этих ли
хих головорезов как-то просвечивали уже знакомые мне
законы блатного мира: те же строгие моральные установ
ки, обязательные для членов банды, то же самодовольно
презрительное отношение ко всем остальным (к фраерам),
то же благоговение перед паханами (Людовиками), то же
пренебрежение к жизни людей, которых можно насажи
вать на шпаги, как цыплят на вертела.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава з
Москва (1943-1946)
Из Магадана до Владивостока мы плыли на американ
ском пароходе “Степан Разин”, переданном Советскому
Союзу по ленд-лизу, потом поездом до Москвы. Стан
ции, полустанки... дикие толпы людей: женщины, дети,
инвалиды войны, безногие, безрукие, штурмующие
поезда и безжалостно сбрасываемые с подножек ваго
нов проводниками, — все это хорошо знакомо путеше
ствовавшим по российским железным дорогам во время
войны.
В пути я тяжело заболел, так что мы были вынуждены
остановиться в Свердловске. И здесь я встретился с от
цом — во второй раз после его освобождения.

[belkafoto.livejournal.com]

Отец до сих пор остается для меня загадкой. Что по
буждало этого образованного интеллигента старого раз
лива, а ныне политического заключенного, сдавать себя
“на усмотрение страны” и петь своему сыну (если не со
чинять) бодрячески-патриотические песни о самоотвер
женном труде заключенных в лагерях? Думаю, что страх,
страх за свое происхождение, прошлое, страх перед ги
гантской государственной машиной уничтожения, проти
востоять которой было бессмысленно. Страх заставлял его
еще до ареста не высовываться, а потом, когда немцы под
ходили к Калинину и он бежал оттуда в Свердловск, зани
мать тут незаметную должность счетовода банно-прачеч
ного треста. Я помню, как незадолго до ареста отец сжигал
в нашей печке целую кучу банкнот царского времени.
Я плакал и просил отдать мне эти красивые пестрые бу
мажки, но ничего не получил. Очевидно, так же он выжи
гал из себя свое непролетарское происхождение и весьма
в этом преуспел

[belkafoto.livejournal.com]

Артемьев и Коган были на год старше меня. В сорок
четвертом году наступал срок их призыва в армию, и, что
бы избежать такой неприятности, они поступили в школу
рабочей молодежи, намереваясь за один год окончить два
последних класса и поступить в институт, что тогда давало
отсрочку от военной службы. Последующие события
внесли существенные коррективы в наши отношения.
Где-то в марте или в апреле 1945-го рано утром в кори
доре нашей коммуналки раздался телефонный звонок.
Звонил Артемьев. Предложил прогуляться. Ничего нео
бычного в этом не было, но что-то — то ли в его голосе, то
ли во времени, слишком раннем для звонка, — меня насто
рожило.
Несколько часов мы бродили по Москве — мимо Ки
тайской стены, по набережным, дошли до Сокола. И он
рассказывал.
Накануне его вызвали на Дзержинку и предложили со
трудничать, т.е. стучать на друзей, в частности на меня.
Юра корчил из себя простачка, сомневался, приводил ар
гументы... Его подвели к окну, показали стоявшие во дворе
машины и сказали, что, если он не согласится, они сейчас
поедут и всех заберут. “Что это ты, русский парень, с евре

ями связался?” — говорил ему кагэбэшный чин. Он был
вынужден согласиться.
И на следующий же день рассказал об этом мне!

[belkafoto.livejournal.com]

Чтобы хотя бы впоследствии оторваться от такого рода
сотрудничества, Артемьев поступил на геологоразведоч
ный факультет МГУ, хотя больше всего его тянуло к фило
софии, и по окончании большую часть года проводил
в экспедициях вдалеке от недреманного ока тайной поли
ции. Я никогда не спрашивал Юру о характере его деятель
ности, но сам он время от времени информировал меня
о своих отчетах по моему поводу: “Голомшток высказывал
сомнение в истинности марксовой теории прибавочной
стоимости... Голомшток восхищается «Золотым теленком»
Ильфа и Петрова...” — всё в таком роде. С точки зрения
властей, это было признаком неблагонадежности, но за это
не сажали. Очевидно, где-то в верхах какие-то чины стави
ли галочку в списках против моей фамилии как лица, на
ходящегося под верным наблюдением. Я не занимался ан
тисоветской деятельностью, не состоял в тайных молодеж
ных обществах и кружках. Только болтал слишком много.
И за мной следили. Наша дворничиха Марфуша, с которой
у бабушки были наилучшие отношения, говорила, что
к ней приходили, спрашивали, с кем я общаюсь, кто посе
щает наш дом и не слышала ли она от меня чего-нибудь
антисоветского. Кто-то из пациентов мамы тоже преду
преждал ее об опасности моего положения. И я убежден:
если бы не Юрка, сидеть бы мне в лагере многие годы.
Почти io лет я жил под страхом ареста.

[belkafoto.livejournal.com]

нылое однообразие институтской жизни плохо со
хранилось в памяти. Единственным важным событием тех
лет было знакомство с Ниной Марковной Казаровец —
моей будущей женой. Мы учились на одном курсе, и я без
памяти влюбился в нее. Тихая, незаметная, с русалочьей
печалью бледно-голубых глаз, она казалась мне необыкно
венно красивой. На занятиях физкультурой она легко про
делывала все полагающиеся упражнения, я же был общим
посмешищем — висел как мешок на перекладине и подтя
нуться не мог даже раз. Взаимностью я не пользовался,
и только через пятнадцать лет мы стали жить вместе.

[belkafoto.livejournal.com]

А он изготовил мне справку со все
ми подписями и печатями о том, что я окончил семь клас
сов какой-то неизвестной мне школы.
В жизни моей начался настоящий Sturm-und-Drang пе
риод. За три месяца я сдал больше пятидесяти экзаменов:
по всем предметам за 8-й, 9-й и ю-й классы, сложную сес
сию в институте, включая государственный экзамен по во
енному делу, экзамены на аттестат зрелости и пять вступи
тельных экзаменов в университет. Осенью 1948 года я стал
студентом первого курса вечернего отделения искусство
ведения филологического факультета МГУ, а на следу
ющий год закончил Финансовый институт и со званием
советника финансовой службы третьего ранга (соответ
ствующего армейскому званию младшего лейтенанта) был
назначен на работу кредитным инспектором в Пролетар
ское отделение Мосгорбанка.

[belkafoto.livejournal.com]

Уже на первом курсе я познакомился с Майей Роза
новой-Кругликовой, будущей Марьей (имя она потом
поменяла в эмиграции) Васильевной Розановой-Синяв
ской, и наша тесная дружба продолжается и по сей день.
На факультете о ней ходила присказка: "Будьте розовы
и кругленьки, как Розанова-Кругликова”. Живая, общи
тельная, с острым умом и языком — за ней всегда вился
хвост поклонников. На какой-то лекции мы оказались
сидящими рядом, и вдруг она взяла из моих рук запис
ную книжку и стала ее проглядывать. Мне это не понра
вилось, но такова была ее манера — при первом знаком
стве бить собеседника, так сказать, мордой об стол и на
блюдать, как он на это отреагирует. Но речь о ней еще
впереди.

Это умышленная ложь

[belkafoto.livejournal.com]

Свой срок Мирон отбывал в Карагандинских лагерях.
Солженицын в своей книге “Двести лет вместе” в качестве
примера того, как евреи в лагерях устраивались придурка
ми на теплые места, приводит Этлиса, якобы работавшего
в лагерной санчасти. Это умышленная ложь: Мирон нахо
дился на тяжелых работах. Правда, лагеря были уже не ста
линскими, и ходили слухи о возможных реабилитациях
и освобождениях. По вечерам Мирон забирался на верх
ние нары поближе к лампочке и штудировал медицинские
учебники в надежде когда-нибудь окончить институт. По
мог ему Его Величество Случай.

[belkafoto.livejournal.com]

По
мог ему Его Величество Случай.
Начальник лагеря (или его заместитель) заболел фу
рункулезом, и никакие лекарства не могли избавить его от
прыщей. Мирон еще в институте серьезно занимался гип
нозом и предложил начальнику попробовать этот способ
лечения. Опыт удался. Взамен Мирон получил право вы
хода за зону — право, которым пользовались некоторые
категории заключенных (шоферы, подсобные рабочие
и пр.). В первый же раз, выйдя после работы за ворота ла
геря, он забрался в товарный вагон, утром приехал в Кара
ганду, явился к начальнику Главного управления Караган
динских лагерей, представился как заключенный номер
такой-то и, сославшись на существующую инструкцию,
просил разрешить ему сдавать экзамены в медицинском
институте. Начальник, гэбэшник уже новой формации —
Игорь Голомшток. Занятие для старого городового56
с университетским значком на пиджаке, — удивился и ве
лел принести инструкцию, в которой действительно гово
рилось, что заключенные в лагерях могут проходить про
фессиональное обучение. После долгих хождений по
инстанциям разрешение было получено.
Когда в 1956 году Мирон Этлис по амнистии возвра
щался в Москву, он по дороге заехал в Караганду, чтобы
получить диплом об окончании Карагандинского меди
цинского института.

[belkafoto.livejournal.com]

В годы борьбы против
преклонения перед Западом “Коктейль-холл” был лишен
своего иностранного звания и превратился просто в кафе,
остряками же он был переименован на русский лад в “Ерш-
избу”. На месте нынешнего “Детского мира” в Театраль
ном проезде была гостиница “Балчуг”, в подвальном этаже
которой помещалась великолепная пивная, сохранившая
традиции старых русских кабаков: посыпанный опилками
пол, бочки вместо столов, где под пиво давали моченый
горох, соленые черные сухарики, а иногда можно было
получить и настоящего рака. Мы почему-то называли ее
“Три негодяя”. И пивные ларьки присутствовали чуть ли
не на каждом углу.
Я так много пишу о питейных заведениях, потому что
все мои друзья-приятели тех лет были, по сути, как и я, без
домными, а пивные — это единственные места, где можно
было встретиться, пообщаться, поговорить, ну и слегка вы
пить для поднятия настроения. Это было отдушиной —
выходом из тусклого быта и ощущения безнадежности.
И еще была музыка.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 5
Государственный музей
изобразительных искусств
им. А.С. Пушкина (1955—1963)
Среди москвичей выставка картин Дрезденской галереи
произвела настоящий фурор. После двадцатых годов вы
ставки зарубежного искусства вообще не устраивались
в Советском Союзе. Государственный музей изобрази
тельных искусств — единственное место в Москве, где
можно было увидеть работы великих европейских ма
стеров, — в 1949 году был отдан целиком под выставку
подарков тов. Сталину от трудящихся всего прогрессив
ного человечества. А теперь тут Рафаэль, Тициан, Рем
брандт, Вермеер, Эль Греко... Тысячные очереди к музею
тянулись по Волхонке, заворачивали на соседнюю улицу,
и люди простаивали всю ночь, чтобы утром попасть на
выставку. Для обслуживания этих толп требовались экс
курсоводы, и нас набирали в основном из студентов ис
кусствоведческого отделения. У меня было преимущество:

[belkafoto.livejournal.com]

Мы с ним подружились. Когда ему негде было ноче
вать, он со своей подругой Надей Румяной приходил
в нашу семиметровую комнату и спал под столом. При
всей его бродяжнической внешности было в нем нечто
джентльменское. Он приходил в оборванном пальто, по
вязанный ветхим шарфом, но всегда доставал из кармана
чистое полотенце и собственный стакан для водки. Как-то
он одолжил у меня три рубля на бутылку, а потом при каж
дой встрече извинялся, что в данный момент не может от
дать долг. “Да бросьте, Толя, забудьте!” — всякий раз гово
рил я ему. Наконец мы встретились у Бориса Петровича
Свешникова, и опять он извинялся, а потом сказал: “Ну
давайте я вас нарисую”. Он взял большой лист бумаги
и угольным карандашом, не отрывая руки и ни разу не по
смотрев на меня, не больше чем за полминуты сотворил
удивительный по сходству и внутренней выразительности
мой портрет. Ему не надо было смотреть на свои модели —
их обобщенный образ уже существовал в его сознании
(или в подсознании), и оставалось только перенести его на
холст или бумагу. Иногда Зверев клал на пол несколько ли
стов и в течение нескольких минут заполнял их краской.
Конечно, такой метод (как и у Поллока или у Фрэнсиса
Бэкона) не всегда приносил результаты.

[belkafoto.livejournal.com]

Галя привела меня к Свешникову, и мы стали друзьями.
Его творчество сформировалось задолго до фестиваля.
В 1946 году семнадцатилетний студент Московского ин
ститута прикладного и декоративного искусства Борис
Свешников был арестован на улице, когда шел в соседнюю
лавочку покупать керосин. Его приговорили к восьми го
дам лагерей за якобы участие в группе, якобы готовящей
покушение на Сталина.
Два года он провел на самых тяжелых работах, после
чего был списан как доходяга в лагерный госпиталь. Друзья
помогли ему устроиться ночным сторожем при каком-то
заводике в лагере Ветлосян, где он и пробыл до конца сро
ка. По ночам в своей каморке он рисовал.
Его сохранившиеся лагерные работы (больше ста ри
сунков и десятка два картин) являются уникальными
не только для русского, но и для всемирного искусства
XX века (таково мое глубокое убеждение). До своего аре
ста Свешников даже слова такого не слышал — сюрреа
лизм. Но то, что в двадцатых годах создавалось в мансардах
Парижа, он в сороковых увидел в реальности сталинских
лагерей — ирреальность жизни, хрупкость существования
человека на этой земле, банальность зла.'"'
После освобождения Борис Петрович с женой Олей
и ее сыном жил на Усачевке в двухкомнатной квартирке, до
ставшейся ему после смерти его отца. Сдержанный, немно
гословный, как будто еще не совсем оттаявший после лаге-

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то в начале шестидесятых Борис Петрович Свешни
ков привел меня к удивительному, по его словам, художни
ку — к Олегу Кудряшову. Олег жил тогда в старом доме на
84 Игорь Голомшток. Занятие для старого городового
Басманной в комнате, окна которой выходили на большой
московский двор. Часами он стоял у окна, наблюдая за его
обитателями и воплощая увиденное в сотнях гротесковых
рисунков. Каждая фигура-загогулина в его композициях
имела для него свой характер и биографию, и, показывая
свои рисунки, Олег выкрикивал с энтузиазмом что-то
вроде: “Это дядя Вася — алкаш из двенадцатой квартиры,
а это Петька, из тюряги недавно выпущенный”. И парал
лельно он делал тогда абстрактные офорты-миниатюры.

а и сам Кудряшов, несмотря на обретенный офици
альный статус, не мог, да и не хотел вписываться в творче
скую атмосферу Союза — ни в его старую соцреалистиче-
скую идеологию, ни в новые, так сказать, прогрессивные
движения. Он оставался в стороне и от неофициальных
художников, выходивших тогда из подполья и заявляющих
о своем существовании выставками в частных квартирах
и в некоторых внехудожественных учреждениях. Он оста
вался один, ощущая себя спокойно только наедине со сво
им творчеством, а от остального бежал как черт от ладана.
Такая позиция обеспечивала абсолютную творческую неза
висимость, но средств к существованию не давала никаких.
Когда есть было нечего, Олег ложился на диван, чтобы со
хранять силы для работы. Долго так продолжаться не мог
ло. Летом 1974 года Олег с восьмилетним сыном и женой
Диной отправился в эмиграцию по израильской визе, ка
ковой был обязан еврейскому происхождению жены.

[belkafoto.livejournal.com]

Приходил с гитарой Володя
Высоцкий, который учился тогда в училище, где препода
вал хозяин дома, кто-то еще из его учеников, его старый
друг и коллега Андрей Меныпутин с женой — добрейшей
Лидией... Под водочку и скромный закусон распевались
блатные песни.
Высоцкий, как я понимаю, тогда еще своих собствен
ных песен не сочинял. Он пел старые лагерные — “Течет
реченька...”, “Летит паровоз...”, но пел, так растягивая ин
тонации, придавая трагическим ситуациям такой надрыв,
что старые песни обретали совершенно новое звучание —
звучание его собственных — будущих — песен. И еще
удивительнее были его рассказы-импровизации — своего
рода театр одного актера — о космонавтах, о трех медве
дях, которые “сидели на ветке золотой, один из них был
маленький, другой качал ногой”, и этот, качающий ногой,
был Владимир Ильич Ленин, а медведица — Надежда Кон
стантиновна Крупская. Это было так смешно, что от хохо
та у меня потом болели затылочные мышцы. Не знаю, со
хранились ли записи этих импровизаций — я потом ни
когда их не слышал, но, если они пропали, это было бы
большой потерей для театрального искусства.

[belkafoto.livejournal.com]

Розанова со свойственной ей любознательностью пом
чалась к директору узнать, что случилось. Новая директри
са растерялась: “Ничего не знаю. Идите в отдел культуры
горкома”. Мы отправились в горком, благо он находился
рядом — на другой стороне площади. Начальник отдела
культуры тов. Носова встретила нас враждебно: “Какие
иконы? Ничего не было. Что вам надо и кто вы такие?” На
эти вопросы Глеб достал из кармана красную книжечку, на
обложке которой было начертано золотыми буквами: МИ
НИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ СССР (Глеб работал в На
учно-исследовательском институте истории искусств при
этом министерстве). При виде такого документа тов. Но
сова сникла: “Товарищи... Да, вышла неприятная исто
рия...” История вырисовывалась поистине удивительная.
Бывший директор был человек скромный. Ну, выпивал
немного, зато детей отправил учиться в Ленинград, надо
было их содержать, а зарплата была мизерная. И Николай
Иванович (будем называть его так) начал распродавать экс
понаты музея. Сначала поштучно, а потом оптом: из Мо
сквы приезжали, загружали машины и увозили работы —
кто для своих коллекций, а кто для продажи. Самое пора
зительное в этой истории заключается в том, что деньги от
продажи музея не покрывали его достаточно скромных
нужд. Но кроме директорства он был еще председателем
охотничьего общества, которое строило в лесу какие-то
домики для охотников. И вот на махинациях с этими до
миками он и попался. Разбазаривание музейных коллек
ций почему-то никого не интересовало. И тут комедий
ный характер событий оборачивается трагедией. Николай
Иванович сжег все инвентарные книги, достал из витрины
старый пистолет, вышел из музея и застрелился, оставив
после себя записку: “Прошу похоронить меня как собаку,
а шубу отдать тому, кто меня похоронит”

[belkafoto.livejournal.com]

С другой стороны, Эренбург — старый друг Пикассо,
председатель Общества дружбы “Франция—СССР” —
был очень заинтересован в ее публикации и тоже нажимал
на свои педали. В результате, явно с его подачи, в газете
“Юманите” — главном органе французской Коммуни
стической партии — появилась статья под броским заго
ловком: “В СССР ВЫХОДИТ КНИГА О ПИКАССО
ТИРАЖОМ В СТО ТЫСЯЧ ЭКЗЕМПЛЯРОВ” (“Юма
ните” и содержалась в основном на деньги художника).
Приказ об уничтожении тиража был приостановлен, но
книга так и продолжала без движения лежать на складе.
Но на этом дело не закончилось. Весной или летом
1961 года в Москву приезжала делегация высоких предста
Часть первая. Россия 101
вителей французской Компартии. На приеме в Кремле
кто-то из ее руководителей (чуть ли не сам Морис Торез!)
пожал руку Косыгину и поздравил его с выходом в СССР
книги о великом французском художнике-коммунисте.
5 мая 1961 года Эренбург посылает письмо Суслову:
“В этом году французская Компартия и прогрессивные
французские, да и не только французские организации
будут отмечать 8о-летие Пикассо. Было бы очень непри
ятно, если бы сообщения об уничтожении большей части
напечатанной у нас книги просочились на Запад, а теперь
такие вещи обычно туда проникают”

[belkafoto.livejournal.com]

5 мая 1961 года Эренбург посылает письмо Суслову:
“В этом году французская Компартия и прогрессивные
французские, да и не только французские организации
будут отмечать 8о-летие Пикассо. Было бы очень непри
ятно, если бы сообщения об уничтожении большей части
напечатанной у нас книги просочились на Запад, а теперь
такие вещи обычно туда проникают”.
Опять на высоком уровне завязалась переписка,
и наконец было принято соломоново решение: из от
печатанного тиража (сто тысяч экземпляров) передать
для продажи не более тридцати тысяч экземпляров; про
дажу брошюры ограничить несколькими книжными кио
сками в Москве и Ленинграде. Остальную часть тиража
не распространять. Что стало с остальными семьюдеся
тью тысячами, я не знаю. Летом 1961 года книга посту
пила в продажу.
По сути, это была первая книга о Пикассо, напечатан
ная в России со времен революции. В Москве к тем немно
гим местам, где она продавалась, тянулись длинные очере
ди, на черном рынке ее продавали по цене, в десятки раз
превышающей стоимость в 19 копеек, проставленную на
обложке. К собственному своему удивлению, я стал попу
лярной фигурой среди левонастроенной московской ин
теллигенции. Совершенно незнакомые люди предлагали
мне билеты на труднодоступные театральные постановки,
меня привели в рукописный отдел Ленинской библиотеки
и положили на стол рукопись тогда еще не опубликован
ного романа Булгакова “Мастер и Маргарита”, для конспи
рации обложив ее какими-то другими манускриптами.

[belkafoto.livejournal.com]

Оттепель кончилась, и началось время закручивания гаек.
В музее с уже готовой экспозиции выставки Фернана Леже,
которая должна была открыться в следующем месяце, сни
мали картину за картиной. Вдова художника Надя Ходасе
вич не возражала: целый зал, освободившийся от картин
Леже, она по договоренности с Фурцевой отвела работам
своего нового мужа — молодого французского художника
Жоржа Бокье

Наде́жда Петро́вна Ходасе́вич-Леже́

[belkafoto.livejournal.com]

Наде́жда Петро́вна Ходасе́вич-Леже́ (фр. Nadia Khodossievitch Léger, польск. Nadieżda Wanda Chodasiewicz-Grabowska / также Nadia Léger, Nadia Khodasevich Leger, / Khodasievitch / Chodasiewitch; 4 октября 1904, Осетище[d], Минская губерния — 7 ноября 1982[1][2][…], Париж[3]) — российская и французская художница, живописец, график, мозаичист XX века, ассистентка и (в последние годы его жизни) жена художника Фернана Леже, создательница крупнейшего мемориального музея Лежеrufr.

Georges Bauquier

Re: Наде́жда Петро́вна Ходасе́вич-Леже́

[belkafoto.livejournal.com]

Nacimiento: 31 de marzo de 1910, Aigues-Mortes, Francia
Fallecimiento: 2 de abril de 1997, Callian, Francia

[belkafoto.livejournal.com]

Меня отправили к Эренбургу, чтобы получить для вы
ставки две принадлежащие ему работы Леже. С собой я при
хватил Синявского, которому было интересно познако
миться с автором предисловия к нашему “Пикассо”. Тогда
только что прошла встреча правительства с творческой ин
теллигенцией, на которой Хрущев бранил непечатными
словами мастеров кисти и пера. Говорили, что, когда брань
вождя коснулась его персонально, Илья Григорьевич про
сто встал и покинул собрание. Теперь, у себя дома, Эрен
бург находился в состоянии некоторого нервного возбуж
дения. Вскоре должен был быть опубликован второй том
его воспоминаний “Люди, годы, жизнь”, и он боялся, что
на книге, да и на всем его творчестве, будет поставлен
крест. “Илья Григорьевич, — вставил в разговор Синяв
ский, — пишите в стол”. Эренбург помрачнел, помолчал
и сказал (привожу его слова по памяти): “Я средний писа
тель. Я не могу писать в стол. Я знаю: то, что я пишу сегод
ня, нужно людям, а завтра это будет уже ненужным”. Это
было точно! Даже в самых скучных своих романах сороко
вых годов Эренбург всегда доходил до грани запретного,
слегка переступал эту грань, за что неоднократно подвер
гался строгой критике в прессе. Я, по крайней мере, всегда
находил в этих его романах что-то мне “нужное”.

[belkafoto.livejournal.com]

Бедный Юрий Дмитриевич! Наш учитель по универ
ситету, блестящий лектор, искусствовед, ощущающий кра
соту и гармонию кончиками обнаженных нервов... Как-то
он вел с нами занятия по античности в зале музея, и вдруг
на гипсовое тело какой-то нимфы села муха. Колпинского
передернуло, как будто насекомое коснулось вот этого его
нерва. В юности ему удалось побывать в Италии, и с тех
пор его тайным желанием было увидеть хотя бы еще раз
холмы Тосканы, сокровища музеев Рима, Флоренции, Ве
неции, Ватикана... Академия художеств СССР имела где-
то под Римом дачу, перешедшую к ней еще от царской Ака
демии. Единственной возможностью для него выехать за
Часть первая. Россия 107
границу было попасть на эту академическую дачу. Ради
этого Колпинский вступил в партию, стал членом Акаде
мии, которую ненавидел вместе со всеми ее членами. Как-
то в частном разговоре он высказался: “Кеменов? Ну, если
ему скажут растлить на Красной площади собственную
дочку, растлит!” (Кеменов одно время был президентом
Академии). Не знаю, удалось ли Юрию Дмитриевичу еще
раз увидеть Италию.

[belkafoto.livejournal.com]

Борису Робертовичу Випперу наша книжка о Пикассо
понравилась. Хотя его личные эстетические вкусы не рас
пространялись дальше искусства XVIII века, он прекрасно
понимал устремления и новации последующей художе
ственной культуры. Однажды в музее слушали мою лек
цию о современной скульптуре, в которой я много места
уделил Генри Муру и гораздо меньше — Мухиной. Лекция
вызвала дружное осуждение, причем свой голос к общему
хору присоединил и Виппер. Потом в нашем кабинете он
горько сетовал: “Ну как вы можете восхвалять Мура! Ведь
Мур — это задница!” Слово “задница” никак не входило
в лексикон Бориса Робертовича, но точно определяло одну
сторону пластики работ великого скульптора: ее тяготение
к материально-телесному низу (по Бахтину). Для Виппера
это был знак минус, для меня — плюс.

[belkafoto.livejournal.com]

И в нашем каби
нете Борис Робертович давал мне дружеские советы, как
вести себя дальше. Вот, говорил он, и его тоже в свое время
критиковали за книгу “Английское искусство. Краткий
исторический очерк”, изданную в 1945 году...
Я хорошо помню эту “критику”, окончившуюся изгна
нием Виппера из университета. Мне, тогда еще студенту,
почему-то случилось присутствовать в этот момент на ка
федре. Завкафедрой русского искусства нашего отделения,
талантливый, но не в меру темпераментный профессор
Федоров-Давыдов, сам когда-то пострадавший, теперь на
бирал очки обличениями своих коллег. Когда его “крити
ка” перешла грань приличия, Борис Робертович снял очки,
вынул из футляра другие, надел, взял портфель и вышел из
аудитории, полностью сохранив человеческое достоин
ство.

Алексе́й Алекса́ндрович Фёдоров-Давы́дов

[belkafoto.livejournal.com]

Алексе́й Алекса́ндрович Фёдоров-Давы́дов (5 (18) марта 1900, Москва — 6 июля 1969, Москва[1]; по другим данным, село Видное, Московская область[2]) — советский искусствовед,

С 1944 года Алексей Фёдоров-Давыдов продолжил преподавание в Московском государственном университете, где с 1948 года стал заведующим кафедрой истории русского искусства (до 1944 года этой кафедрой руководил Михаил Алпатов, а с 1944 по 1947 год — Игорь Грабарь). В 1950 году, во многом благодаря усилиям Фёдорова-Давыдова, искусствоведческое отделение было переведено с филологического на исторический факультет МГУ. С 1960 года кафедра, которой заведовал Алексей Фёдоров-Давыдов, стала называться кафедрой истории русского и советского искусства[4].

С 1948 года по 1956 год Алексей Фёдоров-Давыдов также был заведующим кафедрой в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Член КПСС с 1946 года

[belkafoto.livejournal.com]

Для художников-соцреалистов — академиков, членов
правления МОСХа — Пикассо был, пожалуй, главным
врагом. С одной стороны — коммунист, прогрессивный
деятель, борец за мир, и трогать его было опасно; с дру
гой... Дело не в том, что, с их точки зрения, он был “буржу
азный формалист”, с этим еще можно было примириться,
главное — он был великий мастер, и при сопоставлении
с его работами все великие достижения советского искус
ства меркли и отбрасывались на столетие назад. Для тре
нированного глаза это было видно с первого взгляда, для
Часть первая. Россия 109
нетренированного — со второго. Примириться с этим
было невозможно, и борьба с Пикассо шла по разным на
правлениям.

[belkafoto.livejournal.com]

Музей начало посещать высокое начальство. Приходил
сам министр культуры Н.А. Михайлов. Как-то он вошел
в зал, где готовилась какая-то важная выставка; в богатой
шубе, меховой шапке, он демократично поздоровался за
руку со смотрительницами и рабочими, нас же, научных
сотрудников, просто проигнорировал. Мне довелось ви
деть его и в другой ипостаси. Рассказывали, что во время
правительственного визита в Индию в честь советской де
легации был устроен симфонический концерт. Хрущев
спросил у своего министра, что играют, и получил ответ:
Чайковского. После концерта генсек выразил устроителям
свое удовлетворение, что в Индии почитают великого рус-
Часть первая. Россия 111
ского композитора. Оказалось, что это был Бетховен. Разъ
яренный генсек снял Михайлова с поста министра. Вскоре
после его изгнания Хрущев со свитой удостоил посещени
ем выставку современного бельгийского искусства. Он си
дел на оттоманке во французском зале и рассказывал при
сутствующим, как в свое время такие картины писал своим
хвостом осел. Антонова, Виппер, Губер стояли потупив
шись. Вдруг откуда-то появился опальный Михайлов. Он
как-то по-собачьи присел перед свитой на корточки и умо
ляюще преданными глазами старался привлечь внимание
Хрущева. Хрущев отворачивался. Очевидно, таковы были
отношения между руководителями страны. И еще одного
такого руководителя мне случилось увидеть в музее.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1958 (так помнится) году открылась выставка произ
ведений из немецких собраний, которые были вывезены
Советской армией и теперь возвращались Германской Де
мократической Республике. Торжественный акт передачи
происходил в нашем Итальянском дворике. Сначала вы
ступил министр культуры ГДР. Жизнерадостный, раско
ванный немец, он раскланивался перед советским руковод
ством, весело сыпал остротами, поименно благодарил со
трудников музея. Переводил наш ученый секретарь
Михаил Яковлевич Либман. За ним подошел к микрофону
похожий на мумию Косыгин. Он достал пачку листов и на
чал читать. Прошло пять минут, десять... Михаил Яковле
вич начал нервничать: запомнить это длинное словоизвер
жение он не мог. Закончив читать, Косыгин положил свою
речь в карман и отошел от микрофона. Наступила напря
женная тишина. Никто подойти к Косыгину не решался.
Мне померещилось, что сейчас появятся охранники в штат
ском и увезут Михаила Яковлевича в неведомое. Положе
ние спас Андрей Александрович Губер — главный храни
тель музея. Он что-то прошептал Косыгину, тот достал из

кармана листы и отдал Губеру. Либман стал переводить по
напечатанному тексту.

[belkafoto.livejournal.com]

Леонович был убежденный антропософ-штейнериа-
нец. Антропософия была путеводной звездой его жизни,
основой его мировоззрения, а разные Халтурины, кемено-
вы и иже с ними с высоты полета такого мировоззрения
представлялись лишь фантомами призрачной майи, шелу
хой на теле мироустройства. Поэтому он по долгу службы
мог спокойно общаться и с такими персонажами и был
идеальным ученым секретарем. Его настольной книгой
был “Фауст” Гете на немецком языке, особенно его вторая
часть. Открытием для меня были его рассказы о Пастерна
ке. По его словам, на даче поэта происходили тайные ан
тропософские собрания, на которых Леонович присут
ствовал. Володя читал мне ранние стихи Пастернака,
“Марбург” в частности, и расшифровывал их скрытый ан
тропософский подтекст. Не знаю, упоминаются ли в лите
ратуре о Пастенаке его антропософские связи, но Леоно
вичу я верю абсолютно. И была у него еще одна ипостась.
Каждое лето он брал на два месяца отпуск (я его замещал)

[belkafoto.livejournal.com]

В моей личной жизни тоже наступил перелом: в i960 году,
после пятнадцати лет моей влюбленности в Нину Казаро-
вец, мы наконец соединились. Она была из простой рабо
чей семьи. Отец ее работал машинистом на Казанской
железной дороге. В двадцатых годах его старший брат по
строил крепкое крестьянское хозяйство где-то в Белорус
сии, был раскулачен и, как сотни тысяч крестьян, умер
в сибирской ссылке. Отец Нины преклонялся перед бра
том и, кажется, не мог простить советской власти его ги
бель. Он знал жизнь и многое понимал. Очевидно, ему
приходилось и водить составы с заключенными в Сибирь
и подальше. Семью (три брата и две сестры) он старался на
свой лад уберечь от всяких политических подозрений. Так,
он запрещал держать в доме любые книги, кроме учебни
ков. В октябре 1941-го, когда люди в панике бежали от при
ближающихся к Москве вражеских армий, он повел свой
состав куда-то в Сибирь, а семье наказал никуда не уезжать:
он вернется и все устроит. Очевидно, он ждал немцев.
Когда мы уезжали в эмиграцию и надо было получать на
это разрешения от родителей, он лежал в больнице; молча
выслушав просьбу Нины, он взял бумагу и только спросил:
где подписать?

[belkafoto.livejournal.com]

В моей личной жизни тоже наступил перелом: в i960 году,
после пятнадцати лет моей влюбленности в Нину Казаро-
вец, мы наконец соединились.

После окончания финансового института Нина рабо
тала в банке, но, как и меня, финансовая карьера ее не при
114 Игорь Голомшток. Занятие для старого городового
влекала. Она поступила на заочное отделение биологиче
ского факультета МГУ, а потом работала сначала на био
логической станции Рыбинского водохранилища, а потом
в каком-то московском учреждении, связанном с космиче
ской биологией, к счастью, не закрытом.
Мы сняли семиметровую комнатку при коммунальной
кухне в полуподвале дома на Петровском бульваре. К ней
примыкала крохотная прихожая, занятая почти целиком
большим сундуком, на котором спала наша хозяйка, когда
приезжала из своей деревни, — пожилая хроменькая Авгу
стина, рассерженная на Бога за свою хромоту. В комнате
помещались лишь письменный стол, стул напротив и ди
ван-раскладушка, который служил и сиденьем для гостей.
Жизнь была трудная, но веселая. Мы — Синявские, Мень-
шутины, Поспеловы — основали шуточный “Клуб люби
телей пожрать” и раз в месяц по очереди устраивали у себя
веселые пиры. Масонским знаком посвященности служи
ло поглаживание рукой по животику друг друга. В нашу
комнатушку набивалось до двенадцати человек; как это по
лучалось, я теперь представить себе не мог

[belkafoto.livejournal.com]

третий эпизод.
Как-то летом, когда я заменял Леоновича, зачем-то мне
понадобилось в библиотеку. Было жарко, и свой пиджак
я оставил в кабинете. Милиционер, стоявший у двери би
блиотеки, потребовал у меня пропуск. С этим милиционе
ром мы не раз совершали ночные обходы, он прекрасно
знал меня, что я и попробовал ему объяснить. Он настаи
вал, я разозлился и сказал, что он не столбом тут поставлен.
Оказалось, что произошло это в День советской милиции
и что я обругал матом представителя этой почетной про
фессии.
Я понял, что из музея мне надо уходить: по закону по
сле четвертого выговора следовало увольнение без выход
ного пособия.

[belkafoto.livejournal.com]

Глава io
ВНИИТЭ
Создание в самом начале шестидесятых годов Всесоюзного
научно-исследовательского института технической эсте
тики было попыткой исправить грубые ошибки сталин
ского прошлого. Юрию Борисовичу Соловьеву, ставшему
директором института, удалось убедить правительствен
ные верха, что отношение к дизайну (как и к генетике, ки
бернетике) как к науке реакционной нанесло и наносит
серьезный вред народному хозяйству страны. Хотя сам
термин “дизайн” в силу его подозрительно “буржуазного”
звучания был для обозначения этой науки заменен более
громоздким и неопределенным “техническая эстетика”.
Расположенный на территории бывшей сельскохозяй
ственной выставки, ВНИИТЭ подчинялся Комитету по де
лам науки и техники при Совете министров СССР, т.е. ор
ганизации не конкретно идеологической, и в этом было его
большое преимущество. Поэтому сюда ринулись люди са
мых разных профессий, чьи творческие потенции были
скованы ведомственной идеологией учреждений, где они

[belkafoto.livejournal.com]

В нашем отделе истории и теории дизай
на собралось, как говорится, всякой твари по паре. К.М. Кан
тор и Г.П. Щедровицкий были философы, Г.Л. Демосфе-
нова, Л.А. Жадова и я — искусствоведы, В.Л. Глазычев
и В.Р. Аронов — архитекторы, А.А. Дорогов — историк
чрезвычайно широкого профиля, Л.Б. Переверзев — джа
зист, занимавшийся кибернетикой, молодой О.И. Гениса-
ретский мог быть кем угодно и т.д. Отдел должен был раз
работать теорию технической эстетики и создать ее историю.
Как это сделать и что для этого надо, никто толком не знал,
и меньше всего наше начальство. По сути, нам был предо
ставлен карт-бланш — свобода действий. Л. Жадова под ви
дом дизайна публиковала в институтском сборнике “Техни
ческая эстетика” статьи о Малевиче, Лисицком, конструк
тивизме, которые в то время ни один журнал, ни одно
издательство не приняли бы для публикации, я занимался
немецким Баухаузом и историческими связями между ис
кусством и дизайном (эти мои статьи были опубликованы
лишь спустя сорок лет в разделе “Архивы” того же сборника).
Щедровицкий с Генисаретским занимались тем, что
они называли методологией. Часами, полемизируя друг
с другом, они выводили мелом на черной доске какие-то
схемы со стрелками, табло с цифровыми обозначениями,
что было для меня китайской грамотой

[belkafoto.livejournal.com]

Об авантюрах и экстравагантностях Бобы Бродского
в Москве ходило много легенд. Он жил на широкую ногу.
Иногда приходил в наш музей, заказывал и оплачивал экс
курсию, а потом выбирал экскурсоводку и шел с ней в ре
сторан. Но история с диссертацией была, наверное, самой
яркой из его авантюр. Бродский, конечно, знал, что ника
кая докторская степень ему не светит, и решил превратить
защиту в веселое шоу. Зная заранее все аргументы своих
ученых оппонентов, он дома записал на магнитофон свои
ответы на их возражения. А дальше комедия разыгрыва
лась в Институте истории искусств в Козицком. Выступает
с обличительной речью Недошивин. “Одну минутку, Гер
ман Александрович”, — говорит Бродский и включает маг
нитофон. “Простите, Иван Людвигович”, — и нажимает
кнопку. Представляю, как хохотали присутствующие.

[belkafoto.livejournal.com]

На заседаниях отдела мы с Георгием Петровичем Щедро
вицким (мы все называли его Юрой) были оппонентами,
противниками (помнится, в пылу полемического задора
я применял к его теориям термин “фашизм”), но за преде
лами дискуссий мы стали друзьями.