Тонкий, тонкий
Oct. 30th, 2023 08:48 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaТонкий, тонкий извращениц
/О Горе Веника замолвите полслова/
"Идею все знали: скинуться или собрать посуду - и в ближайший винный отдел."
"Я познакомилась с ним до того, как были написаны всемирно известные «Петушки», - и уже тогда меня поразило, что все присутствующие как бы внутренне стояли перед ним навытяжку, ждали его слова по любому поводу - и, не споря, принимали. Сначала мне показалось, что они какие-то заколдованные, но очень быстро такой же заколдованной стала и я. Он судил - мы чувствовали, - как не-вовлеченный свидетель, как человек, отвлеченный от суеты собственных «интересов». Легко сказать, что отвлечен он был прежде всего своим главным интересом - алкогольной страстью.
- Это все ерунда, - обрывал он, бывало, какой-нибудь разговор, - а вот у меня есть идея...
Идею все знали: скинуться или собрать посуду - и в ближайший винный отдел.
Чувствовалось, что этот образ жизни - не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба Кабаку? Мучения и труда в ней было несравненно больше, чем удовольствия. О таких присущих этому занятию удовольствиях, как «развеяться», «забыться», «упростить общение» - не говоря уже об удовольствии от вкуса алкогольного напитка (тому, кто хвалил вкус вина, Веня говорил: «Фу, пошляк!»), - в этом случае и речи не шло. Я вообще не встречала более яростного врага любого общеизвестного «удовольствия», чем Веничка.
Но это поверхностно. Настоящей страстью Вени было горе. Он предлагал писать это слово с прописной буквы, как у Цветаевой: Горе. О чем это Горе, всегда как будто свежее, только что настигшее? Веня описывал его в «Петушках» (эпизод с вдовой из «Неутешного горя»), говорил о нем и так. Он сравнивал это с тем, что всем понятно:
- Когда человек только что похоронил отца, многое ли ему нужно и многое ли интересно? А у меня так каждый день.
Веня любил всех нелюбимых героев истории, литературы и политики. Все «черные полковники», Моше Даяны, какие-то африканские диктаторы-людоеды (Сомоса, что ли, его звали?) - были его любимцы. В Библии ему был особенно мил Царь Саул. Давиду он многое прощал за случай с Вирсавией. Апостола Петра с любовью вспоминал в эпизоде отречения у костра. Ему нравилось все антигероическое, все антиподвиги, и расстроенное фортепьяно - больше нерасстроенного. На его безумном фортепьяно, не поддающемся ремонту, где ни один звук не похож был на себя - и хорошо еще, если он был один: из отдельно взятой клавиши извлекался обычно целый мерзкий аккорд - на этом фортепьяно игрывали, к великому удовольствию хозяина, видные пианисты и композиторы. Всех гадких утят он любил - и не потому, что провидел в них будущих лебедей: от лебедей его как раз тошнило. Так, прекрасно зная русскую поэзию, всем ее лебедям он предпочитал Игоря Северянина - за откровенный моветон.
Он как-то спросил меня:
- Для тебя как будто какие-то вещи остаются серьезными. Как это возможно?
- А почему нет?
- Что может быть серьезным, если главное уже произошло - 194... (у меня нет Вениной памяти на даты) лет назад?
- Но то, что ты имеешь в виду, еще не конец, - возразила я, - ты как будто дальше Пятницы не читал.
- Зато ты, - ответил Веня, - прочитала про Рождество и сразу про Пасху, а все между этим пропустила.
https://a.gazetakifa.ru/content/view/4967/203/ https://ivanov-petrov.livejournal.com/1850158.html
Воспоминания Ольги Седаковой о своем друге, писателе Венедикте Ерофееве. Публикуются избранные места к 75-летию автора «Москва-Петушки»
/О Горе Веника замолвите полслова/
"Идею все знали: скинуться или собрать посуду - и в ближайший винный отдел."
"Я познакомилась с ним до того, как были написаны всемирно известные «Петушки», - и уже тогда меня поразило, что все присутствующие как бы внутренне стояли перед ним навытяжку, ждали его слова по любому поводу - и, не споря, принимали. Сначала мне показалось, что они какие-то заколдованные, но очень быстро такой же заколдованной стала и я. Он судил - мы чувствовали, - как не-вовлеченный свидетель, как человек, отвлеченный от суеты собственных «интересов». Легко сказать, что отвлечен он был прежде всего своим главным интересом - алкогольной страстью.
- Это все ерунда, - обрывал он, бывало, какой-нибудь разговор, - а вот у меня есть идея...
Идею все знали: скинуться или собрать посуду - и в ближайший винный отдел.
Чувствовалось, что этот образ жизни - не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба Кабаку? Мучения и труда в ней было несравненно больше, чем удовольствия. О таких присущих этому занятию удовольствиях, как «развеяться», «забыться», «упростить общение» - не говоря уже об удовольствии от вкуса алкогольного напитка (тому, кто хвалил вкус вина, Веня говорил: «Фу, пошляк!»), - в этом случае и речи не шло. Я вообще не встречала более яростного врага любого общеизвестного «удовольствия», чем Веничка.
Но это поверхностно. Настоящей страстью Вени было горе. Он предлагал писать это слово с прописной буквы, как у Цветаевой: Горе. О чем это Горе, всегда как будто свежее, только что настигшее? Веня описывал его в «Петушках» (эпизод с вдовой из «Неутешного горя»), говорил о нем и так. Он сравнивал это с тем, что всем понятно:
- Когда человек только что похоронил отца, многое ли ему нужно и многое ли интересно? А у меня так каждый день.
Веня любил всех нелюбимых героев истории, литературы и политики. Все «черные полковники», Моше Даяны, какие-то африканские диктаторы-людоеды (Сомоса, что ли, его звали?) - были его любимцы. В Библии ему был особенно мил Царь Саул. Давиду он многое прощал за случай с Вирсавией. Апостола Петра с любовью вспоминал в эпизоде отречения у костра. Ему нравилось все антигероическое, все антиподвиги, и расстроенное фортепьяно - больше нерасстроенного. На его безумном фортепьяно, не поддающемся ремонту, где ни один звук не похож был на себя - и хорошо еще, если он был один: из отдельно взятой клавиши извлекался обычно целый мерзкий аккорд - на этом фортепьяно игрывали, к великому удовольствию хозяина, видные пианисты и композиторы. Всех гадких утят он любил - и не потому, что провидел в них будущих лебедей: от лебедей его как раз тошнило. Так, прекрасно зная русскую поэзию, всем ее лебедям он предпочитал Игоря Северянина - за откровенный моветон.
Он как-то спросил меня:
- Для тебя как будто какие-то вещи остаются серьезными. Как это возможно?
- А почему нет?
- Что может быть серьезным, если главное уже произошло - 194... (у меня нет Вениной памяти на даты) лет назад?
- Но то, что ты имеешь в виду, еще не конец, - возразила я, - ты как будто дальше Пятницы не читал.
- Зато ты, - ответил Веня, - прочитала про Рождество и сразу про Пасху, а все между этим пропустила.
https://a.gazetakifa.ru/content/view/4967/203/ https://ivanov-petrov.livejournal.com/1850158.html
Воспоминания Ольги Седаковой о своем друге, писателе Венедикте Ерофееве. Публикуются избранные места к 75-летию автора «Москва-Петушки»
