на ступеньках

[arbeka]

я стояла на ступеньках

(примечательная зарисовка)

https://bekara.livejournal.com/10787.html

2003-08-10 06:45:00

"Осенью 1992 года я стояла на ступеньках у входа в гостиницу «Минск» и продавала книги.

(Я проработала там всего месяца два, но из всех мест, где мне пришлось в тот год стоять за прилавком с книгами, гостиница «Минск» была, несомненно, самым интересным.) На мне было старое, и единственное, серое пальто, коричневая вязаная шапка, сумка с деньгами, надетая «через голову», чтобы не украли, и чужие рваные синие перчатки. К четырем часам дня ноги замерзали до такой степени, что стопа не гнулась и становилось наконец понятно, что значит выражение «ступать по-медвежьи». На ночь книги по специальной договоренности заносились в швейцарскую, где была липкая клеенка и тараканы, а раз в день можно было попросить швейцара присмотреть за прилавком и сходить в туалет. (Ни самих швейцаров, ни чего-либо другого, кроме клеенки и тараканов, вспомнить уже не могу.) Меньше всего я была тогда похожа на женщину – хотя именно там я первый раз в жизни получила комплимент, от человека, за минуту до того сказавшего мне в спину: «Тетка, где здесь водочный магазин?» Там меня дважды принимали за проститутку случайные иностранцы, уверенные, что русские девушки встретят их, как только они выйдут из гостиницы – а около гостиницы днем кроме меня никого не было. (Смысл желаемого объяснялся, разумеется, жестами – было смешно и в каком-то смысле трогательно. Или это уже сейчас так кажется.) Там я поняла, что у продавцов действительно профессиональная память – если человек подошел к тебе второй раз, ты его неизбежно узнаешь. (А на людей эти маленькие хитрости действуют.) И именно там я узнала, что на улице существует своя иерархия, ничуть не менее жесткая, чем в самом высшем обществе. Пропасть между мной и бомжом была огромна, между мной и швейцаром – тоже. Каждый стоял на своей ступени и ни при каких обстоятельствах черту не пересекал. Исключением могли стать только возникшие почему-то личные отношения, но к ним никто не стремился, замыкаясь в себе и желая одного – выжить, хоть как-то сохраниться – любая лишняя связь могла утянуть тебя на дно. Я все это принимала, не сознавая, пока не произошла история, объяснившая мне суть вещей и мое место здесь. Короче говоря, порядок стал ясен именно тогда, когда он был нарушен.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: Беларусь (https://www.livejournal.com/category/belarus?utm_source=frank_comment), Литература (https://www.livejournal.com/category/literatura?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment), Путешествия (https://www.livejournal.com/category/puteshestviya?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Короче говоря, порядок стал ясен именно тогда, когда он был нарушен.
Итак, было где-то около трех часов дня, я стояла за прилавком, передо мной были несколько ступенек крыльца и машины, припаркованные на тротуаре, за моей спиной – дверь в гостиницу и площадка метра на два у входа, под козырьком. Под этим козырьком, прислонившись к стене, уже несколько часов стоял бомж. Стоял тихо, ничего ни у кого не просил – кажется, просто прятался от ветра. В очередной раз обернувшись за чем-то, я отметила его присутствие, и забыла о нем – для меня он не существовал, мы были в разных мирах. Тут к тротуару подъехала машина, из нее выскочил высокий худощавый человек в белом плаще, мгновенно опознанный как иностранец (чуть позже, работая в Третьяковке, я научилась узнавать иностранцев по обуви – но в данном случае никаких доказательств не требовалось). В руках у него была охапка синих гвоздик. (Синие гвоздики – чудовищны. Говорят, им впрыскивают чернила под корень, от этого белые лепестки покрываются фиолетовыми разводами. Они чудовищны, и это тогда мне сразу стало ясно, они мне не нравились, но все равно это были – цветы.) Он очень быстро и очень легко взбежал по ступенькам, но запнулся на секунду и несколько гвоздик уронил. Бросил на них какой-то секундный взгляд, полувзгляд, и не задерживаясь пробежал к двери. Я проводила его невольно – и встретилась глазами с бомжом.
Мне кажется сейчас, что тогда не поднять что-то упавшее было немыслимо, что все было невообразимо ценно – может быть, я опять таки ошибаюсь, может быть, все дело было в том, что это цветы. Но когда мы с бомжом переглянулись, нам показалось, что нам двоим в этой сцене все было ясно, а что именно ясно – уже не важно. Затем я отвернулась и все пошло как всегда. И тут я увидела, что бомж отделился от стены, спустился на ступеньки и с большим трудом стал эти гвоздики подбирать. Их было четыре или пять штук, какая-то поломанная, и собирал он их мучительно и долго. А я смотрела и думала – все правильно, взгляды взглядами, а деньги нужны – только сможет ли он их продать? Он был слишком страшен, у него вряд ли купили бы, да и они больно страшные. И кажется, еще я жалела, что он начал их подбирать, что чуть ли не предал меня этим, потому что когда мы переглядывались, переглядывались ведь не о том, что упавшие цветы - товар. И тут он развернулся и пошел ко мне, и стал совать мне их в руки – он МНЕ их принес! (Я дура, я знаю – но сейчас, кода я написала эту фразу – я плачу.) Самое ужасное, что я даже не сумела их принять по-человечески – лепетала что-то глупое и бессвязное, так и не взяла у него из рук. Мне было неудобно. Я не знала, как быть. Я оказалась не готова к такому подарку. Я виновата.
Цветы он все-таки мне оставил – положил под стол, где стоял ящик из-под книг – на этот ящик. Говорил что-то вроде «домой возьмешь» - все это было тихо и невнятно. А потом еще стоял на старом месте какое-то время, ничем не выдавая своего присутствия, а потом исчез – когда, не знаю. Но я, стоя на своем месте и не глядя на него, ЗНАЛА, что он там стоит. Иерархия была разрушена.
Цветы остались на столе в швейцарской.

P.S. Однажды я попыталась таки сделать из этой истории некое художественное произведение. Ничего не вышло, так как в художественном произведении у истории должен быть «конец», точка, которой все возносится и разбивается – а в жизни никакого «конца» не было. Я ничего не сумела додумать – мне казалось, что важнее всего передать именно то, что было – а это невозможно. Но потом, когда было уже безнадежно поздно, мне сказали, как все это должно было называться. «Огни большого города».

[belkafoto.livejournal.com]

leonardovna

25 июля 2005, 01:47:13

жуткая история. жуткая.
я торговала книгами - в 94-95 году. в метро.
не помню из какого театра актер практически каждый вечер сдавал нашим цветочницам (моим соседкам) за полцены букеты, которые перед спектаклем ему покупали поклонницы, волнорвались, выбирали, просили красиво оформить
у меня тоже не получилось сделать из этого историю.
самот ощущение какое-то пропасти осталось. причем пропасть имела вид замкнутого круга

2003-08-11 02:15:00

[belkafoto.livejournal.com]

Мелочь
Вчера я долго и упорно пыталась сделать доброе дело. И сделала таки. У одной моей подруги в процессе гуляния по городу кончились сигареты – легкие, довольно хорошие и, соответственно, дорогие. Денег не было, надежды на них тоже. Однако, как оказалось, была мелочь – огромная тяжелая горсть. Почему бы спрашивается, не купить сигарет, раз деньги то есть? Не берут. Она долго убеждала меня, что не возьмут – я взыграла и пошла на прорыв.
Мы обошли три киоска. (В скобках замечу – раньше киосков было больше, раньше все продавали всюду, теперь же город буржуазно поджался и жеманно очистился – грязи меньше, но и выбора нет, одна площадка перед входом в метро – один киоск. Никакой конкуренции. Как изменились времена!) В первом и во втором случае нам отказали, в третьем – продали без звука, хотя на чудо мы уже не надеялись. Я просила, увещевала, скандалила, требовала жалобную книгу и пугала тем, что не уйду от окошечка и никто у них ничего больше не купит. (В ответ мне говорили – «а нам все равно», и действительно, упустив по собственной вине не менее шести денежных покупателей, закрывали палатку «на учет».) Я апеллировала к законам, на основании которых деньги, выпущенные государственным банком, являются средством оплаты на территории Российской Федерации, мне отвечали, что покупатели будут трепать нервы целую неделю и «а меня вам не жалко?» Подруга моя ходила за мной с видом женщины, у которой разбушевался муж и тихо умоляла перестать буянить и пойти домой. Я позволила себе опуститься до некорректных сравнений по принципу «в наше время!», ибо и в моей жизни был момент, когда пришлось стоять продавцом на улице (именно эти мемории стали причиной появления вчерашнего поста). Попробовала бы я тогда не взять деньги! Мне бы это просто в голову не пришло, какие бы они ни были – при виде покупателя нужно было думать только о том, как бы он не ушел, часть его денег вечером должна была оказаться у меня в кармане, а следовательно, на столе. Мелочь так мелочь.

Re: 2003-08-11 02:15:00

[belkafoto.livejournal.com]

Но это все ерунда и только из-за того, что где-то с кем-то поскандалили, писать не стоило. Беда в другом. Обойдя три киоска, я вынуждена была сделать неприятные социологические выводы – хотя «выборка» и слишком мала. В первом киоске нас встретила круглолицая и круглобокая молодая женщина, классическая работница торговли или общепита советских времен – мне казалось даже, что таких уже не осталось. Прямого хамства может быть и не было, но разговор оказался настолько традиционен, что до сих пор с души воротит. Вас много, а я одна. Во втором случае это были двое мужчин восточного вида, спокойно и презрительно объяснявших, что деньги они не возьмут, потому что им они не нужны. Рассуждения о выгоде и чести, о сути ремесла торговца, не подействовали. В третьем же киоске, когда я честно предупредила, что у нас мелочь, мне спокойно сказали: «Давайте!» Это оказалась девушка, что называется «интеллигентного вида». То есть, по сути дела, такая же, как мы. И она единственная сделала то, что должны были сделать все – честно выполнила свою работу.
Мне такая социология не нравится.

2003-08-15 02:36:00

[belkafoto.livejournal.com]

К слову вспомнилась одна история. О справлении малой нужды на кладбище. (Далее всем, чьи религиозные чувства подобное действо оскорбляет – читать не рекомендуется)
Некогда я была очень счастлива в городе Изборске – и, справляя, по техническим причинам, малую нужду на кладбище, потеряла там армейский швейцарский нож (настоящий, а не китайский, нож, который подарил мне, сняв с пояса, самый настоящий швейцарский офицер, разбившийся несколько лет назад в швейцарских Альпах). Я не восприняла это тогда как наказание за поругание гробниц, а наоборот, решила, что так и должно было быть – это был дар местным богам, плата за мое счастье (перстень Поликрата стучит в мое сердце – за все надо платить). А три года назад – даже точно, без одной недели три года, – во время вполне пристойного, семейного посещения московского кладбища, случилась так, что пришлось мне свое преступление повторить.

[belkafoto.livejournal.com]

У нас замечательная милиция. Правда. Во всяком случае – иногда.
Вот тут в Нескучном саду несколько дней подряд можно было видеть странную, наверное, группу, состоящую из людей разного пола и возраста, занимавшихся не вполне понятным окружающим делом.
Естественно, что внимания милиции эта группа не могла не привлечь. Милиция появлялась три раза. Первый раз – конная. Конная милиция проехала мимо, лузгая семечки, посмотрела и ничего не сказала. Второй раз попалась милиция моторизованная – на машине. Машина остановилась на дорожке, милиционеры посидели, подумали, вышли, и ломанулись к нам через кусты, широко забирая с флангов. Я приготовилась к предъявлению документов, пытаясь смирить в себе дух противоречия. Подошел молоденький мальчик, уже издали оценил ситуацию и документы спрашивать даже не стал, сказал только грустно: «Водку не пьете?» Услышав в ответ «Не пьем, к сожалению», ушел, еще более грустный.
А вот третий раз милиция была пешая. Пешая милиция нас все-таки достала. Подошли такой мягкой уверенной походкой, вдвоем, разумеется. Старший – средних лет невысокий плотный дядька с усами, очень, на самом деле симпатичный (звания не определила – то ли погон на куртке вообще нет, то ли я просто не заметила). «Предъявите документы». Полезли искать. «Ну, может один на всех найдем», говорю. «Один не пойдет». В результате документы нашлись у троих. Не отрываясь от проверки документов, спрашивает: «Что во фляге?» (Фляжка армейская, старого образца, на скамейке лежала.) «Вода, - говорим. – Можете выпить, но кажется там уже ничего не осталось.» (То есть ведем себя, вынуждена признать, довольно все-таки нагло – слава богу, все москвичи.) Возвращает документы, требует флягу. Отвинчивает крышечку. Отточенным движением несколько раз проводит фляжкой под носом. Далее следует коронная фраза: «Я в шоке.» Пауза. «Я просто в шоке!»
(Когда они удаляются, по спинам видно – обсуждают наше удивительное поведение.)
Я хочу любить свою милицию! Я хочу говорить с ней на одном языке! Я хочу верить, что вечером этот человек пришел домой и залез в свой Живой Журнал. И что мы с ним здесь когда-нибудь встретимся.
Я в шоке.

2003-09-02 04:19:00

[belkafoto.livejournal.com]

Почему у меня не хватает времени писать в ЖЖ:? Мне самой непонятно. Вот вроде только соберешься – и что-нибудь обязательно, или ночь и ленту читаешь или сил нет, или вечер ушел, а утра и не было. Или вот напишу – а запостить уже сил нет. Что же дальше будет?

[belkafoto.livejournal.com]

Спор был – если кому-то интересно, смейтесь – о том, возможны ли в искусстве объективные критерии. С тотальным переходом на личности.
В общем – не существует никаких объективных критериев для оценки произведения искусства. В искусстве существует только субъективное мнение. Я решаю, кто графоман и кто гений, кого люблю и кого ненавижу. Для себя решаю сама. И имею право свое субъективное мнение высказывать с любой трибуны – если найдутся люди, желающие меня слушать и для которых мои слова почему-то (почему – неважно) покажутся близкими.
Я дура, ханжа, истеричка, у меня тоталитарное мышление. Особенно охотно соглашусь с последним – у меня действительно тоталитарное мышление. Оно тотально мое. При этом – могу присваивать чужие взгляды, если они мне близки и считать их своими. И могу завтра по другому поводу высказывать взгляды прямо противоположные (но это уже к вопросу о пресловутом «все относительно» – в широком, разумеется, смысле). Могу принять близкую мне иерархию – а могу иерархию отвергнуть. И мучиться не буду. По поводу иерархии.
Говорить буду что хочу, как хочу, с доказательствами или без оных, призывая к чему угодно и обвиняя в чем угодно. Остановлюсь тогда, когда посчитаю нужным. Полный субъективизм.
Попытка пересказать этот бред, разумеется, обречена на провал. Прекращаю.
В искусстве не существует объективных критериев. Ешьте меня.
(И еще одно уточнение – на всякий случай, потому что, как в очередной раз выяснилось – не все понимают. Искусство и культура – не одно и тоже. Они противопоставлены друг другу, они нацелены на уничтожение друг друга, они живут, во многом – только взаимным убийством, отвоевывая друг у друга сантиметр за сантиметром. Доказывать не буду.)

[belkafoto.livejournal.com]

В журнале «Юность», который я когда-то очень любила, и где читала про «прекрасную второгодницу», мужчину-дояра, надевавшего во время дойки специально купленное обручальное кольцо, прохладно скользившее во время дойки по коровьему вымени

2003-10-13 05:42:00

[belkafoto.livejournal.com]

Случайно зашла в неизвестный ранее журнал и увидела там пост про одноклассника, убитого шальной пулей в 1993 (http://www.livejournal.com/users/rubik/97898.html). У меня было три школы и полная каша из одноклассников, я их почти не помню, и имен их не помню – но тут вспомнилась история про одного человека. В моей второй школе, на Цветном бульваре, где я училась всего два года, был такой Джой Курпен. Он учился на два класса старше, но его знала вся школа, и я, как пришла, тоже про него сразу узнала. По легенде, отец у него был индус с острова Маврикия – не знаю, правда ли, но внешне он конечно разительно от всех отличался – он был высокий, смуглый, жгучий брюнет и носил бороду, или это просто была такая несмываемая небритость – ему разрешали. Он был звезда. Лучи его славы касались избранных – я к ним не относилась. Потом я ушла из школы, а уже много лет спустя мне рассказала подруга, из первой моей школы, что она хорошо его знала, что она была с ним вместе в Лагере пионерского актива (по моим представлениям 5-6 классов – Эдем и Олимп, мне недоступный), что там он ставил с ними «Отелло», и соседка моей подруги Танька была Дездемоной, а сам он, конечно, Отелло, и душил ее, и что на репетициях он включал метроном и заставлял работать под него и давал какому-то мальчику ручку шариковую в руки, и заставлял ее на монологе раскручивать и скручивать, чтобы держать ритм. В нашей школе всем было известно, что он хочет стать историком и режиссером – никто не сомневался, что станет, и я ему, конечно, в этом завидовала, понимая, что он то станет, и каким – а мне до него далеко. Через год или два после того, как я ушла из той, второй, школы, я встретила случайно свою одноклассницу, которая, как я поняла, была в него влюблена, и она мне рассказала, что он пошел в армию, и его там как-то сразу и быстро убили, даже не убили, а забили, вероятно, потому что умер он во время физзарядки, если она ничего не спутала.

Re: 2003-10-13 05:42:00

[belkafoto.livejournal.com]

Гм. Джой Курпен учился одновременно со мной, но года на два-три младше, во французской школе #18 (ул. Достоевского). То есть закончил я эту школу в 1985 г. Действительно, носил он бороду и был ярок во всех отношениях. Кажется, краем уха я слышал о его смерти в армии. От кого, не помню. Однако ситуация странная: люди, вспоминающие его сейчас, все - по крайней мере, пока - знакомы между собой какими-то другими путями и способами.

Re: 2003-10-13 05:42:00

[belkafoto.livejournal.com]

Аноним

20 июля 2012, 13:32:59

это ТОЧНО 189 школа. я там училась и была в тех самых лагерях пионерсокго актива. он 1971 или 70-го года. есть даже его автограф (был нереальной звездой). его все любили, особенно барышни- и ровестники, и дамы более солидного возраста. умел обаять.
я всегда была уверена в его исключительной и звёздной судьбе в будущем. у него действительно была младшая сестра.
не знала про его смерть.

[belkafoto.livejournal.com]

Далее – максимально близко к тексту.
В лагерь Королев попал перед войной, по доносу какого-то человека, присвоившего себе честь изобретения «Катюши» и получившего за это Сталинскую премию (фамилию его, следовательно, довольно легко вычислить – щадить тут Иванов особенно никого не щадил), но оказавшегося настолько бездарным, что он не смог впоследствии даже довести дело до ума – когда «Катюши» понадобились, пришлось остававшихся еще в живых разработчиков вытаскивать из лагеря и помещать в «шарашку». Королев был человеком физически очень сильным и потому, попав в лагерь, держался довольно долго, и даже с уголовниками сумел разобраться – но в конце концов сдал окончательно, от голода. Жить ему оставалось явно уже совсем немного, сил ни на что не было, и потому его расконвоировали – на работу он ходил один. И вот он идет на работу, по лесу, и видит, что на пеньке лежит буханка хлеба. (Мхатовская пауза.) Он очень огорчился. (Мхатовская пауза. Все равно не передать, как Иванов рассказывает – в этом месте можно было завыть от восторга.) Потому что ясно – раз начались галлюцинации, значит уже все, конец. Он аккуратно обошел пенек и пошел дальше. Но потом все-таки не выдержал, оглянулся – последний раз посмотреть. (И вот тут, добавляю от себя, ему помогло хорошее знание физики. Мораль – учите физику!) Он рассчитал, что фантом должен с этой точки выглядеть точно так же, как и в прошлый раз – а буханка выглядела так, как она и должна была бы выглядеть с учетом его перемещения относительно нее в пространстве, в полном соответствии с законами физики. То есть она должна была быть, и была, настоящей. Теперь у него было две проблемы: первая – как не съесть все сразу и не умереть (в этом месте я посмотрела на двух студенток, которые залились беззвучным смехом – надо было видеть, как с одной из них /только с одной/, смех этот потом постепенно сползал – когда она начала понимать, что это было сказано всерьез), вторая – где и как его спрятать, чтобы есть одному – иначе все бессмысленно.
Обе эти проблемы Королев, очевидно, успешно решил. Буханку он растянул на неделю – через неделю, когда он ее доел, за ним приехали и забрали его в «шарашку». И он остался жить, в полной уверенности, что эта буханка была ему послана Богом, чтобы он исполнил свое предназначение – построил космические корабли. Для отцов.

2003-11-04 02:27:00

[belkafoto.livejournal.com]

Буржуазное
Всем, кто был у меня в гостях и испытывал физические и моральные муки в процессе общения с чайником без ручки (хотя те, кто больше всего страдал, это не прочитают) – я купила новый чайник! Так что можно приходить пить чай. Единственное, что несколько смущает – чем дольше я на него любуюсь, тем больше убеждаюсь, что его присутствие здесь неуместно. Такой чайник требует новой плиты и новой кухни.
(Примечание, специально для читателя, проживающего в районе метро «Выхино» – чайник тот самый.)

2003-11-12 01:52:00

[belkafoto.livejournal.com]

Пока сей сумбурный список выглядит следующим образом (в порядке всплывания в памяти):

1. «Лиомпа» Юрия Олеши (единственное, в чем мы с avrukinesku совпали)
2. «Оити Кураноске в один из своих дней» Акутагавы (вслед за тем же юзером, но у него была «Жизнь идиота», а в комментах попадались «Ворота Расемон)
3. «Гадюка» Алексея Толстого – пошла советская литература. «Гадюка» есть у меня дома кажется в пяти сборниках русского советского рассказа 20-30-х гг. и с ней всегда происходила одна и та же история – наткнувшись на нее, я читала с любого места, а дойдя до конца, начинала перечитывать с начала. То самое «бест», определившее, кажется, мою любовь к советскому рассказу.
4. «Варя Лугина и ее первый муж» Павла Нилина. Без комментариев. Кто знает, может быть, поймет.
5. «Сто верст по реке» Александра Грина. К ним неизбежно надо добавить «Позорный столб» и «Корабли в Лиссе». И много еще чего.
6. «Дрова» Шкловского. Это, надеюсь, понимают все, кто читал – но мало кто читал. К ним же неизбежно добавляется второй из двух вообще известных мне его рассказов – «Подписи к картинкам».
7. «Мой первый гонорар Бабеля», «Гюи де Мопассан» Бабеля, «Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна» - и вообще весь Бабель, который только существует. «Нефть» Бабеля, разумеется.
8. «Мой дядя Фред» (или просто «Дядя Фред») Генриха Белля. Это не считая радиопьесы «Вы прибыли в Тибтен» и половины сборника «Город привычных лиц»
9. «Голубой период де Домье-Смитта» Селинджера (Слинджер у avrukinesku уже всплывал, там можно копаться, но сейчас почему-то – «Голубой период»)
10. Лимонов – начинается бесконечный список: «Двойник», «Красавица, вдохновлявшая поэта», «До совершеннолетия», «Сын убийцы»… - я сейчас остановлюсь и прокляну себя, потому что отсутствие практически каждого рассказа будет преступлением.

А куда деть «Потерянного Рембранда» Никитина (если не ошибаюсь в фамилии, конечно)? А «Диктатор Петр» Никандрова? А «Черный хлеб» Катаева? А «Голубые конверты» какого-то уже совершенно забытого автора? Это потому и эксгибиционизм, что такой список, действительно, слишком много о человеке говорит – что avrukinesku прекрасно понимает и за что его следовало бы побить, если бы весь ЖЖ не был бы эксгибиционизмом. (Потянулась за Платоновым и руку отдернула – потому что он настолько страшен, что его и читать и помнить нельзя, а если открыть, не закроешь уже. Зато выплыл с соседней полки Илья Зверев – «Всем лететь в космос».)
Хотела напоследок заметить, что переводной литературы получается как-то неправдоподобно мало. И тут же нашлось самое главное из забытого

11. «Город без происшествий» О.Генри. Тоже вне конкуренции.

[belkafoto.livejournal.com]

Три первых открытия 2004 года
Посмотрела, наконец, фильм «Большая жратва». Я потрясена. Какое-то время кажется, что перед этим меркнет вообще все.

Прочитала книгу Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом». Написал сын Санаевой, пасынок Ролана Быкова – и Быкову посвятил. Очень легко и хорошо читается, вообще хорошая книжка (правда как всегда непонятно, может ли автор написать еще что-то, больше, видимо, ничего с 1996 года не писал – но это как всегда) – из числа неизбежных и обреченных на успех книг про детство. Сильная и все-таки куда более художественная, несмотря на откровенную мемуарность, чем, скажем, разрекламированный сейчас Гальего, которого художественной литературой я признать не могу (это, как в ЖЖ принято, ИМХО). Возникает только один вопрос, на грани этики и эстетики – да даже черт с ней с этикой, это как раз в чистом виде акт творения, колдовство, шаманство, воскрешение из мертвых. Имена там все слегка изменены, но имя на обложке само за себя говорит, скрыть никто ничего не пытается. Так вот и мать автора, и Быков проходят как-то боком, по краю, их эта книга практически не задевает (так не кажется, может быть родственникам и знакомым кажется иначе). Что касается бабушки, главной героини, то он ее создал, он ее обессмертил – до того, как он стал писать, она жила только в его памяти, для нас, посторонних, не было ее. Ей эта книга – подарок (посмертный, разумеется). И получается, что больше всех пострадал Всеволод Санаев – его я знаю, его лицо я вижу, я привыкла к нему, как к множеству других актеров, он «был», и потому мы с ним уже «несколько сродни». И вот его, прочно закрытого от нас своими ролями, его, чья маска почти никогда не менялась, чья броня была крепка, его на моих глазах раздели и обнажили все тайное и уязвимое. Мне стыдно. Мне неловко. Мне мучительно его раздевать – хотя в этой книге он, как и во всех практически своих ролях, «персонаж второго плана». Но в данном случае это кажется хорошо, что стыдно. Это само по себе достоинство.

В книге Жолковского «Эросипед и другие виньетки» самое интересное спрятано в именном указателе.(Но желающие искать должны искать внимательно, ибо имеется в виду не то, что попадается на глаза первым делом.)

2004-01-04 07:35:00

[belkafoto.livejournal.com]

Как и большинство людей, вероятно, я чувствую себя человеком только тогда, когда делаю то, на что не имею права. Вот не имею права сейчас сидеть в ЖЖ – а сижу.

[belkafoto.livejournal.com]

Трое, двое и один и еще одна
В честь воссоединения хочу запостить кусок чужого текста. Постят же люди фотографии, а то и просто красивые картинки. Фрагмент из романа Бориса Пильняка «Двойники»: я эту книжку, по некоей случайности, все-таки, видимо дочитаю – чему очень рада, ибо книжка оказалась хорошая. Детей и слабонервных просьба убрать – я тут пыталась зачитать это вслух, и контрагента моего чуть не стошнило. Но мне этот кусок выпал, как карта из колоды, посему вот:

«Летчик Обопынь рассказывал:
– Это было, изволите ли видеть, на Кубани, косил тиф. Мы пятеро отступали – два живых боевых товарища, два мертвеца и я, третий живой. Мы трое живых были в тифу, в горячке. Мы ушли от шрапнелей, унося двоих раненых боевых товарищей. В бреду мы не заметили или запамятовали, что эти два моих боевых товарища умерли. Мы несли мертвецов. Иногда я командовал: «Рота-а, ложись! Рота-а, пли-и!» Живые клали мертвецов на землю, совали в их руки винтовки. Живые стреляли в пустую степь. На бивуаках мертвецы несли караул. Живые в бреду не замечали, не заметили, что в июльском зное за неделю отступления мертвецы совершенно сгнили: у одного отвалилась челюсть, у другого вывалились кишки. Живые кормили мертвецов, насовывая им во рты своими ложками пшенную кашу. Отступая, живые принесли мертвецов в разграбленную больницу. В степной больнице не было ни одного человека, все разбежались, и только в доме врача лежали: женщина в отчаянном бреду тифа – и рядом с нею Александр Кириллович Лачинов, в не менее бредовом состоянии. После полярной экспедиции я впервые встретил Александра Кирилловича. Он не узнал меня в бреду. Двое бредящих – он и я – мы заговорили. «Кто эта женщина? – спросил я. – Я не знаю, не знаю ее имени, мы, двое, остались в больнице, в бреду я пришел к ней, ночью, в страхе одиночества и воющих собак, и она отдалась мне, - она была девушка, никогда женщины не встречали меня такой страстью и такими поцелуями, возникшими в бреду, как были этой бредовой ночью»… Наутро мы взяли Александра с собою, оставив женщину в квартире врача. Мертвецы и четверо живых пошли дальше, пока нас не подобрали наши части, отняв у нас мертвецов.»

(с) Борис Пильняк

[belkafoto.livejournal.com]

Как нам все-таки повезло, какое это счастье, что мы здесь родились.
Свечки на нашей косой елке догорели. Свечки повелись с Таллина, где лет семнадцать назад я провела одну единственную ночь на двадцать втором этаже гостиницы «Олимпик». Там были две кровати с клетчатыми покрывалами, лампы на поворачивающихся во все стороны змеиных шеях, телевизор, показывавший в ту ночь «Труффальдино из Бергамо» и стол с двумя стаканами и пепельницей. Мы с мамой пили тогда сок и если сыр, нарезанный в пепельнице, за неимением тарелки. Никому не приходило в голову использовать пепельницу по назначению и о существовании интернета никто еще не догадывался. В Таллине я видела толстую башню – Большую Марту, или Большую Грету, уже не помню. Точно знаю только, что не Большую Берту. Свечки остались, и перед каждым Новым годом я ищу в Москве новую порцию свечей

[belkafoto.livejournal.com]

И еще один разговор тут начался – про «Красоту по-американски». Сейчас уже почти все, вероятно, этот фильм видели, и частичный пересказ сюжета преступлением не будет. Один разговор на эту тему у меня уже был – через океан, с русской американкой, доказывавшей, что чувство, испытываемое героем к подруге его дочери – не любовь, а похоть. Две хорошие женщины, мать и дочь, из которых одна прожила в Америке уже тридцать лет, а другая родилась там и выросла, пытались меня вразумить, убеждая, что, по наивности, я ничего не понимаю в том, как устроены мужчины, и не могу отличить похоть от любви. По мне – там конечно была любовь, иначе не стоило бы и огород городить, иначе сказанное девочкой не остановило бы мужчину (можно собрать целую коллекцию женских историй на этот счет, ибо в подобной ситуации у женщины есть два варианта – и жизнь показывает, что оба они неправильные, правильного варианта нет). Похожий разговор был тут как-то и про «Лолиту» – потому что и в «Лолите» это любовь, а не похоть, похоть и прочая педофилия закончились тогда, когда Гумберт ее увидел.
Но «Красота» была замечательна даже не этим – один бог ведает, зачем я это пишу, придралась к случаю, давно хотела, думаю, все и так понимают, про что фильм – фильм был про художника и простеца. Про то, что художник играет – а простец верит и гибнет. (Сопоставить можно много с чем, но поскольку львиную долю этого «много» я не видела, сопоставлю с «Временем танцора» – не совсем то же самое, но и там – танцор танцует, а погибают другие.) Помните вы мальчика с камерой, который снимал полиэтиленовые пакеты и листья на мостовой? Который с легкостью бросил работу, потому что не она его кормила – а простец посмотрел на него, восхитился этой недостижимой свободой – и бросил свою. Художник свою роль выполнил – открыл глаза, пробудил к жизни, и пошел своей дорогой. А простец остался, жил, был счастлив и умер. И все это благодаря художнику.
(Отдельный вопрос – во что обходится художнику эта его дорога. Месяца два назад мне в очередной раз пытались доказать, что актеры не люди, что правильно хоронили их за оградой кладбища – но об этом как-нибудь потом.)

2004-01-27 04:32:00

[belkafoto.livejournal.com]

Ну и, наконец, человек, из-за которого я все это начала писать – человек никому не известный. Десять с лишним лет назад я работала в одном погибшем уже издательстве, в библиотеке. К заведующей приходила несколько раз в гости ее старая знакомая – Ольга Васильевна, а фамилии ее я не помню. Она была очень хороша собой – не потому, что как-то необыкновенно красива, а потому что потрясающе держалась и глаза блистали. В оны годы она тоже была студенткой ГИТИСА, и была бы актрисой, если бы не война – потому что ГИТИС уехал в эвакуацию, а она осталась в Москве – не смогла бросить больных родителей. Всю жизнь проработала продавщицей в ГУМе. Не передать словами, какая это женщина! (Много раз меня ругали за это неумение описать, когда я ограничиваюсь только восклицательными знаками. Правильно ругали – но что поделаешь. Иногда иначе невозможно.)
Так вот, однажды (действие происходит в 1992 году) меня вдруг понесло, и я, обычно таких идиотских вопросов не задававшая, спросила (на волне всеобщей демократизации): «А как вы тогда относились к Сталину?» Она на меня посмотрела, спокойно, и спросила: «А как ты относишься к Невзорову?» Меня переклинило – это был момент, когда из-за Невзорова, и бывших и нынешних чувств к нему, все рвалось на части. «Это сложный вопрос», ответила я. «Ну, вот это тоже был сложный вопрос».

Так мне показали, что есть прямая спина и невыносимая легкость бытия образца 1941 года.

[belkafoto.livejournal.com]

У меня в этом смысле роман с образом Невзорова кончился тогда, когда я заметила (несмотря на нежный возраст :о) ), что почему-то в выпусках, которые вел Медведев, гораздо реже и менее красочного расписывались изнасилования. Мелочь - но ее хватило. Дальнейшее только подтверждало предположения.

2004-02-07 01:36:00

[belkafoto.livejournal.com]

Истинный смысл доходит постепенно. Смысл греческий дошел уже довольно давно, смысл отечественный – почему-то только сегодня утром.
(Сегодня все, разумеется, писали об одном – прочла ленту и неудобно стало за то, что сейчас писать буду. Но ничего не поделаешь, когда я проснулась, я еще ничего не знала.)
Полухлебница – это на всю жизнь. Никогда не смогу быть по-настоящему свободным художником, которому все все равно и который живет без штанов и не задумывается об этом. Борьба за хлеб. Всегда. Мучительное разрывание себя на части, когда один глаз всегда смотрит в пол, сколько бы другой ни смотрел в потолок. В общем, кто не читал, – читайте “Заботу” Зудермана.
Хлеба же никогда не будет. Только полхлеба.
Кстати, послала сегодня очередного работодателя. Полхлеба дающего.

Как будто вставил – а вынуть забыл.

[belkafoto.livejournal.com]

Хорошо
Зашла вчера по случаю в одно место – видела, как мужчины поднимают штанги и проч. Лежит человек-гора: ноги кверху, упираются в тяжеленную плиту – если убрать ногу, плита упадет и не останется, скорее всего, ничего (представила сразу, как туда голову кладут), а на плиту, помимо полагающегося ей немереного количества килограмм, сверху еще штанга положена, и на ней штук по десять самых тяжелых блинов. Даже человек-гора под такое ложится со страховкой – за спиной товарищ стоит. Согнул ноги, взял вес, потащил вверх – со стоном. Товарищ спрашивает: «Ну как?» С непередаваемой интонацией: «Хорошо, б…! Как будто вставил – а вынуть забыл.»
И сидят они, каждый со своей штангой, минут по десять в полном молчании, глядя на себя в зеркало – и у каждого на лице свой персональный оргазм.

2004-03-01 01:53:00

[belkafoto.livejournal.com]

Культурологическое
Попытки научить меня иностранным языкам всегда кончались плачевно. У меня были две любимые преподавательницы (первая приезжала к нам, когда я училась в школе, ко второй ездила уже я), и мне было с ними безумно интересно, я очень многое от них узнала, и вообще страшно им благодарна – но разговаривать с ними мне всегда было интереснее, чем учить язык, что в сочетании с моей упорной ленью и неправильно выбранным временем для занятий (несколько лет подряд уроки начинались в пять часов вечера, я спала на них почти в буквальном смысле и только после шести, к концу, оживала – много спустя мне сказали, что это время какой-то биологической «ямы» - яма, яма, совершенно точно там яма) – в общем, все это никаких результатов не давало. Первая моя преподавательница уехала в Германию, признав меня своим единственным педагогическим фиаско, второй все-таки удалось, после многолетних трудов, довести меня до сдачи вступительного экзамена. (На экзамене «разговор» шел о «Трех мушкетерах», потому что текст попался про кардинала Мазарини – а где Мазарини, там и Ришелье, ну и так далее.) Потом наступили анекдотические времена изучения немецкого, закончившиеся перепиской с главным редактором одного мужского журнала – но это надо отдельно рассказывать. Речь же в данном случае вообще не об этом.
Речь о том, как платят деньги.

Первой моей учительнице мама после занятия принесла конверт с деньгами – обычный, с почтовой маркой. «Да не тратьтесь вы каждый раз на конверт!», сказала Л.Е. И с тех пор, сам собой, раз и навсегда, на всю мою жизнь, ту, когда еще я платила, а не мне платили, установился порядок: брался лист бумаги, изредка писчей (тогда его делили на две части), а как правило - обычный тетрадный лист, в клеточку, складывался пополам, и в него вкладывались деньги. Если же почему-то и такого листа не было, в ход шли промокашки – кто помнит, они долго еще присутствовали в тетрадях по три копейки и использовались обычно для рисования на уроках. За промокашку было конечно несколько неудобно, но и она выполняла главную функцию - сокрытия денег.
Отдать преподавателю «голые» деньги было делом немыслимым.

Никто этому никогда не учил, и никто это не обсуждал, насколько я помню – но платить деньги было стыдно. Сам акт их передачи был позорным и тягостным, безумно важным и тщательно скрываемым. Задолго до моего рождения произошла одна история – с моей мамой, когда она сама ходила (с подругой, классе в пятом они учились) заниматься к преподавательнице домой, в коммунальную квартиру. Деньги тогда платили раз в месяц, деньги были в конверте – один конверт на двоих, и вот, когда их отправили с этим конвертом, они промучились весь урок, они ходили кругами, они пытались – но так и не смогли. Так и не отдали. Родители звонили извиняться, и уже не вспомнить, кто и как передавал потом эти деньги.

Re: 2004-03-01 01:53:00

[belkafoto.livejournal.com]

Но эта история всплыла всего несколько лет назад, нельзя сказать, что я на ней выросла – все это было и так ясно, как ясно было, что нельзя отдавать деньги в руки. Сейчас выяснилось, что на этот счет существует целая мифология – и мифология эта идет именно от тех, кому деньги платят: так, один мой знакомый рассказывал, как массажист отказался принять у него деньги из рук и потребовал положить на стол, объяснив, что «есть примета». В моем детстве, и вообще до тех пор, пока я не познакомилась с людьми, пользующимися услугами массажистов, не было никаких примет – было смутное, предыдущими поколениями переданное и никем не формулируемое знание – деньги давать стыдно. Разумеется, я клала их на стол – спрятанные в листочек в клеточку. Более того – прекрасно помню, что приезжая ко второй своей учительнице, Е.Д., я после урока не просто оставляла их на столе (покашливанием, кивком головы или прочими телодвижениями, сопровождаемыми тихим и вероятно не слишком вежливым «вот…» давая понять, что я принесла, не забыла, я расплатилась, чтобы не дай бог она не подумала, что я могла и проч.), а неизменно подсовывала их подо что-нибудь – тетрадь или учебник – уголком, краешком, но подсовывала. Сама себя объясняла – чтобы не упали, не потерялись. Но теперь могу признаться, конечно – я их прятала, еще глубже, еще надежней.
Я старалась скрыть сам факт уплаты денег.

И вот теперь мне самой иногда платят деньги – в той же ситуации, за те же уроки, пусть и не иностранного языка. Теперь их дают «голыми», всегда (исключений, по-моему, не было), теперь их бросают на стол, небрежно, а иногда и вовсе достают из кошелька или из кармана, скомканные, теперь их отдают из рук в руки, как само собой разумеющееся. Я все это наблюдаю уже не один год, и желание записать все, что я думаю по этому поводу было когда-то так сильно, что уже и на нет сошло – бог с ними, лишь бы платили. Но окончательно меня добила последняя девочка – к которой я сама домой езжу. Деньги за урок ждут своего часа на маленьком столике, у двери, в большой морской раковине – входя в комнату, я иногда краем глаза вижу их, и содрогаюсь от нахлынувших разнообразных чувств (вот деньги, они есть, все нормально, я их получу и не поеду домой с пустым кошельком; вот деньги, их приготовили для меня, мне их платят, «мама, нам городовой за рубль честь отдал!» и проч.). Однако деньги, которые я вижу до урока – это цветочки. Ягодки начинаются после. Когда я выхожу в прихожую и начинаю одеваться, девочка (милая, скромная, «интеллигентная») ждет, пока я собираюсь – с деньгами в руках. Деньги эти даже развернуты несколько веером – чтобы я видела, что их столько, сколько положено (и именно в этом – отголоски былых моих переживаний, да и вообще я думаю, что переживает она не меньше моего, хотя и делает все по-другому). Но, боже мой, как же она меня унижает! Красная, как вареный рак, изо всех сил загоняя эту краску внутрь, с преувеличенной сосредоточенностью или, наоборот, преувеличенно активно поддерживая какой-то ненужный уже разговор (то есть монолог выдавая, ни к селу ни к городу), я судорожно натягиваю сапоги, судорожно сую руки в рукава, я тороплюсь и отворачиваюсь – лишь бы не видеть, не осознавать свой позор – давно уже осмысленный, проговоренный и осмеянный. Меньше он от этого не становится.

Вольная интерпретация причин, по которым все это выглядит именно так, как выглядит – в следующем номере.

[belkafoto.livejournal.com]

Рыцарь не платит рыцарю. Рыцарь оказывает другому рыцарю услугу. Платит он нижестоящим – слугам, трактирщикам, лекарям, то есть «не людям». Не включенным в «свой круг». Им платить можно, и они не имеют права оскорбляться, им по статусу положено любить деньги, их жадность одобряется общественным мнением – а рыцарю положено деньги щедро давать. Когда ты даешь деньги, когда ты устраиваешь потлач, разбиваешь сорок бочек жира, рубишь лодки и жжешь груды одеял, мана твоя увеличивается. Когда ты берешь их – мана уменьшается. Максимум, что может сделать рыцарь для нижестоящего – это как раз не дать ему денег. Если вместо денег дается «шуба с царского плеча», если нижестоящего принимают, тем или иным образом, в «свои», делают членом «семьи» – это высший знак одобрения, которого может удостоиться «низший». В кругу рыцарей действует обмен услугами – услугами, но никогда не деньгами. Именно поэтому во все времена так важен этот «свой круг», именно поэтому рыцарь, или любой, принадлежащий к «кругу», может иметь все, ничего не имея. «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». «Услуга за услугу». Услуга оплачивается другой валютой, услуга не является взяткой – в своей среде все повязаны нитями мелких услуг, ведь не будете же вы считать взяткой одолжение, которое делаете по просьбе своего коллеги, начальника или научного руководителя – между тем, если бы о чем-то подобном просил вас совершенно чужой человек, если бы вы для чужого, не своего, сделали что-то, чего не должны были бы делать, это должно было бы быть как-то оплачено, и, следовательно, это было бы уже взяткой. Взятка – пропуск в мир своих, который получает чужой, взятка – знак свободы, равенства, раскрепощения, разомкнутости того самого порочного круга, в который чужих не пускают. Своих никогда не судят за взятки.
Мелкими же взятками оказываются пресловутые шоколадки, и – что чувствует секретарша, или кассирша, или какая-нибудь другая незаметная барышня, которой походя эту шоколадку сунули? Правильно – она чувствует, что от нее откупились. Ей сунули эту шоколадку, чтобы не быть должным, чтобы не включать ее в мир взаимных услуг, чтобы оставить чужой и униженной. С ней расплатились – как вы догадываетесь, так расплачиваются с проституткой, «вместо любви». «- Вот оно что, - говоpю, - так во сколько же /мне это выйдет?//она пpикуpивает сигаpету моей /зажигалкой и глядит на меня /сквозь пламя. //у нее в глазах все написано. //- слушай, - говоpю я, - вpяд ли /я когда-нибудь смогу /снова заплатить эту цену». И чтобы не платить – ей платят. Так платят слугам у Шекспира – специалисты могут сколько угодно объяснять мне, как все там просто и ясно, как нормально-комична эта ситуация и как хитрые слуги будут потом продергивать хозяев, доказывая свое превосходство. Здесь меня не переубедить – я знаю, что монета, полученная слугой, это всегда оскорбление, всегда пощечина, и только сила духа шекспировского слуги заставляет его смеяться. Самые сильные сцены, у всех и всегда – сцены со слугами, ибо каждое слово изжарено там на медленном огне оскорбления.

[belkafoto.livejournal.com]

Смотрела сейчас «Пианино». В третий, кажется, раз – его-то как раз часто показывают. Вопрос – когда все это смотреть тяжелее – когда ничего нет, или когда все-таки есть. Есть, как это ни странно мне самой. Но я плохой спарринг-партнер. Я знаю, как выглядят правила – да я не могу играть по ним. Не получается.
Когда-то, когда все это было в первый раз, по телевизору показывали «Пианиста». Не тот фильм Полански, о котором все знают – другой, канадский, по роману кого-то там «Некий мистер Такамура». Про японского пианиста и двух сестер, живущих в доме напротив. Как я тогда выла!

[belkafoto.livejournal.com]

По своей серости я опять все пропустила. Оказывается, вышел роман Дэниела Киза “Цветы для Элджернона”, выпустило издательство “ЭКСМО” – и по нему даже фильм был снят, как выяснилось. Обнаружила я эту информацию случайно – и споткнувшись о знакомое название, ничего понять не могла. Не понимаю, впрочем и сейчас. Был такой рассказ, в сборнике англоамериканской фантастики “Ключи к декабрю”. Сборник этот делала замечательная женщина Вероника, обращавшаяся ко мне – и возможно, ко многим другим – “киска-мышка-крыска”, большая и громкая (роскошная, крутобедрая, громогласная, “слишком большая красавица”, на общем тогдашнем чуть прилизанном фоне выглядевшая, вероятно, вульгарной), всем, как тогда казалось, чужая, написавшая мне однажды потрясающую записку с просьбой выполнить чудовищную (морально, а не физически) работу – разорвать на части уже изданную книгу и превратить ее таким образом снова в исходный материал (книга была другая – это был пресловутый Кабаков, и именно этой бессмысленной работе я обязана тем, что от Кабакова у меня остались светлые воспоминания). Никто и никогда не писал мне больше таких записок, какую бы работу я ни делала. Это был образец подлинной интеллигентности – не культуры, не воспитанности, не вежливости - именно интеллигентности. Это было высшее проявление заинтересованности и уважения – что естественно, в общем-то, по отношению к человеку, с которым ты делаешь одно дело. Повезло мне, что таким человеком в тот момент оказалась я. Я бы так написать не смогла. (Она хранится у меня где-то, эта записка – но даже если бы я нашла ее, цитировать бы не стала, из страха, что никто не поймет моих тогдашних чувств, что придет “кто-то там” и все опошлит.) Вероника была, выражаясь лживым языком псевдонародных книг, “непутевая”, неправильная какая-то, не совпадавшая, стилистически, с теми, кто ее на тот момент окружал – по ней это было видно, и потому может быть она и появлялась так часто в самом маргинальном месте издательства, в библиотеке – здесь ее принимали с ее непутевостью. Она пошла потом в брокеры (лет ей было не так уж и мало, но она была женщиной фантастической силы, конечно – хотя всего я сейчас, за давностию лет, уже не помню) – и пропала из поля зрения своих случайных сослуживцев. Никто о ней больше ничего не слышал – это один из тех самых случаев, когда человека сносило потоком начала девяностых (хотя случаи более страшные были, и у нас тоже). Может быть сейчас она сидит где-нибудь, “менеджер среднего звена”, и в экран смотрит. Дай бог.
Так вот, “Ключи к декабрю” у нас на полке стояли – и я никогда на них внимания не обращала. А тут пришла Вероника, увидела случайно, сказала: “Это же моя” – и благодаря ей я прочитала этот сборник и кажется даже полюбила фантастику. Полюбила именно этот сборник – заглавный рассказ Желязны, там, где был “Бог в виде кошки”, еще что-то, и эти самые “Цветы для Элджернона”. На закуску полюбила еще стоявшего рядом Хайнлайна. Потом библиотеку уничтожили, в самом буквальном смысле, “Ключи к декабрю” пропали, вместе с Хайнлайном, “Имею скафандр – готов путешествовать”, сборником Аксенова, с рассказом “Папа, сложи!”, сборником стихов Симонова, 1940 года, размером с пол-ладони, в твердой картонной обложке – и много еще с чем. Несколько лет назад я увидела где-то эти “Ключи к декабрю”, купила, на память о Веронике, перечитала, и стыдливо засунула поглубже – потому что это оказалась одна из тех книг, которые как ни увидишь – берешь в руки и как дурак перечитываешь. А поскольку перечитывать приходится фантастику, от которой в конце концов меня все равно всегда тошнит, то держать ее на глазах просто нецелесообразно.
Так вот был там рассказ “Цветы для Элджернона”. Автора, конечно, не помню. Но судя по аннотациям, которые я ради такого дела даже нашла на “Озоне”, роман переделан автором из собственного рассказа. Как такое может быть, не знаю. Жалко, хороший был рассказ. Хотя все может быть.

[belkafoto.livejournal.com]

А еще я знаю оттуда, как рожать сына своему мужу, держа на коленях голову его любовницы (это обсуждалось у squez не так давно

[belkafoto.livejournal.com]

Была сегодня у своего учителя (всю пошлость этого выражения понимаю, «в реале» им не пользуюсь, но никак иначе в данном случае не скажешь, иначе – только по имени отчеству). Ему уже восемьдесят пять, и все там сложно, конечно, но дело не в этом – я-то с ним водку пила, повезло мне, это тот самый человек, который учил нас закусывать водку щами (борщом, на самом деле, но с борщом как-то не сложилось) – что бы по этому поводу не думал ненавистный профессор Преображенский. Все те тринадцать с лишним лет, что мы с ним знакомы, он рассказывает о том, что видел. Видел он много. Сегодня же он, среди прочего, рассказал о том, что слышал. Слышал, но не видел – потому достоверность этой информации неизвестна. За что купил, за то и продаю.
Был такой следователь Шейнин. (Я попыталась дать понять, что ЗНАЮ – знаю, кто это, хотя знание доподлинное не так уж важно – это фигура мифическая, от него осталась только фамилия.) Так вот этот человек рассказывал когда-то о том, что происходило в Ленинграде в 1940 году – тогда об этом рассказывать никому было нельзя, а теперь вроде – уже можно. Опять же – неизвестно, правда все это или нет. Но даже если не правда – все равно показательно, хотя бы на уровне легенды.
Во время советско-финской войны в Ленинграде был всплеск бандитизма. Прифронтовая полоса. Сколько ни боролись с ним своими ленинградскими силами – ничего не получалось. (Тут мне очень хотелось вспомнить германовского «Жмакина», тем более что кто такой Герман, Б.Г. объяснять не надо – но я удержалась.) На помощь из Москвы прислали Шейнина и еще нескольких следователей по особо важным делам (возможно, в те дни не было следователей по особо важным, или Москвы, или Шейнина – не суть). А дело было зимой, и в порту стояли военно-морские корабли. И вот эти московские «важняки» решили проблему. Они приказали списать на берег матросов, выдали каждому хорошую шубу и шапку, придали каждому по красивой женщине, и дали по револьверу. И все эти матросы со своими женщинами и револьверами вышли вечером на улицы города Ленинграда. Услышав любой вопрос – «Который час?» или «Закурить не найдется?» – они стреляли. В первую ночь было убито около ста человек. Во вторую, судя по всему, операцию продолжили. А на третью ночь, как гласит легенда, по городу мог идти ребенок с брильянтовыми кольцами на пальцах – и никто бы его не тронул.
Так расправились с бандитизмом в 1940 году. Так гласит легенда. Так рассказывают это историю и так ее слушают – с одобрением.

2004-03-26 02:56:00

[belkafoto.livejournal.com]

Интимно-буржуазно-общечеловеческое
Купила подушку. Подушка царская. Не заслужила я таких подушек.
Ехала в метро с этой подушкой и с выражением поросячьего восторга на лице. Вошла, села – и смотрю, народ кругом оживился. Рядом со мной – парень с девушкой, напротив – два парня молодых (хотя в молодых я все по инерции держу своих ровесников). И не то чтобы они смеются – хотя и смеются, конечно. Какое-то смущенно-умильное выражение на лицах. И вот отсмеялись уже, видно – а все с этой подушки дурацкой глаз не сводят. Символ везу. Кусочек тщательно скрываемого идеала. Домашней радости.

2004-04-01 21:07:00

[belkafoto.livejournal.com]

Культурный шок. В дверь ломились «двое из ларца – одинаковых с лица». Это были Пригов и Рубинштейн.
Видела очень красивую женщину, похожую на мужчину. Мы с моей собеседницей спугнули ее своим разговором, но я от этого только выиграла. Она долго стояла около какого-то искусственного дерева – а я любовалась. Американская славистка. Вот значит, где учат такой пластике и свободе – в университетских кампусах.
Впрочем, правда была бы неполной, если бы я не вспоминала другую женщину, любоваться которой мне довелось однажды в провалившейся под землю «Консерве». Лом был такой, что стояли на лестнице, в три погибели скрючившись – опять же, мне повезло. Я смотрела на этого прекрасного андрогина, на это совершенное лицо и тело, готовое раствориться в черном крэговском бархате, на маленький черный завиток (чуть длиннее, чуть короче, и все пропало, мне достался, конечно, идеальный момент), на вздымавшуюся грудь – и думала, что Шекспир умер бы на месте, немедленно, от восторга, не в силах отвести глаз от своего идеального героя, идеального злодея, идеального мальчика. И все, к Шекспиру причастные, сгорали бы вместе с ним. И не Виола это была, а Порция, истинное ее лицо. Шпагу бы только в эту безжалостную руку.
Модный роман я, кстати, дочитала.

2004-04-04 13:05:00

[belkafoto.livejournal.com]

"когда я училась на первом курсе, в Академии Наук проходили две международные конференции – по Первой мировой и Второй мировой войне. На Первой мировой было три официальных языка – русский, английский и французский. На Второй – только два, русский и английский. Сейчас вероятно, это выглядит несколько даже странно – сейчас было бы только два, и никто бы ничего не заметил. Но тогда, тем более, что конференции эти проходили с разницей в полгода, и в большинстве своем на них приезжали одни и те же люди – тогда это бросалось в глаза. О том, чтобы сделать общим языком немецкий, не могло быть конечно и речи – хотя немцы, так или иначе, главные герои этой истории. Но вот разблюдовка победителей – когда на Второй мировой я видела редких французов, мне стыдно было смотреть им в глаза. Национальный позор через пятьдесят лет выжигался у них на лбу каленым железом. Они не победили – все остальное были только игры и реверансы.

[belkafoto.livejournal.com]

Вчерашнее
Главное событие вчерашнего дня – несомненно, вынесение судами присяжных двух обвинительных приговоров. В ленте на эту тему высказался только один человек, по-моему. Сил нет, времени нет, ничего нет – так что я не разбираюсь специально, я только о том, что знаю.

Это чудовищно.

Резник на «Эхо Москвы» объяснял, если я правильно поняла, что приговор выносится единогласно – но только в том случае, если обсуждение идет менее трех часов. Если больше – то достаточно простого большинства. Кто, спрашивается, устанавливал эти нормы? Ведь их же наверняка даже в Конституционном суде оспорить нельзя, это вроде бы всего лишь процедура. То есть любой человек, начинающий убеждать, доказывать свою точку зрения, любой, кому не все равно, со страшной скоростью несется к поражению – каждое слово приближает его к наступлению «часа икс», к простому большинству. Двенадцать разгневанных мужчин. Как все просто

[belkafoto.livejournal.com]

Пошла посмотреть на легенду.
Такого количества народу я в ОГИ не видела никогда. Невозможно было стоять, в самом прямом смысле слова, ногу некуда поставить. И что замечательно – кроме моих друзей и нескольких их друзей, да одного единственного персонажа, известного мне по юзерпику – ни одного знакомого лица, из тех, что мелькают всегда и всюду. Тусовки не было. Были просто люди – и откуда они взялись?
Хвостенко оказался неожиданно красивым человеком – красивым такой истинно галльской красотой, с маленькой бородкой и аристократической горбинкой. Все бы хорошо, да только это был не Хвостенко. Это был его гитарист. На сцене же сидел старый, страшный, в черной рубахе и коричневых широких штанах. Почти развалина. Не бомж, но старик дядя Вася из какой-нибудь мастерской.
Еще до того, как на сцене обнаружился настоящий Хвостенко, К.М. сказал мне: «В одном я им завидую (в смысле Хвостенко и Лимонову) – это жизнь после смерти».

Алексе́й Льво́вич Хвосте́нко

[belkafoto.livejournal.com]

Алексе́й Льво́вич Хвосте́нко, известный также как Хвост (14 ноября 1940, Свердловск — 30 ноября 2004, Москва) — советский и российский поэт-авангардист, автор песен и драматург, художник. Сочинил более 100 песен и несколько пьес в соавторстве с Анри Волохонским (под общим псевдонимом А. Х. В.).

[belkafoto.livejournal.com]

Соседка
Сегодня первый раз в жизни видела, как улыбается наша соседка.
Когда мы переехали на эту квартиру, мне было шесть лет – тогда на нашем этаже жили муж с женой и сыном (вскоре у них родился еще один), две пожилые супружеские пары, пара средних лет без детей, молодая пара с дочкой (на самом деле она тоже, разумеется, родилась много позже), тещей и собакой, а в самой большой квартире – эта женщина, мужчина, которого мы много лет считали ее мужем, ее сын (когда я пошла в первый класс, он был в десятом, и мы иногда ездили вместе по утрам в лифте, и даже разговаривали, насколько возможен разговор старшеклассника с первоклассницей) и старик со старухой. Идеальная получилась бы коммуналка, кто понимает – слава богу, что делить одну кухню и один туалет нам не пришлось.
Первым умер старик – его я уже не помню. Зато помню старуху – она была разговорчива и расположена – она была, на моей, уже реальной, памяти, единственным человеком из этой квартиры, кто хотел с нами общаться. Потом я помню крышку ее гроба, выставленную в коридоре – впрочем, на этом же месте я помню крышку гроба своей бабушки, так что чей гроб, на самом деле, живет в моем сознании, уже не установить. Но о ее смерти мы узнали по крышке гроба. Общая площадка перед лифтом – не то, что коммунальная квартира, здесь никто никого не знает. Но и здесь наша соседка всегда выделялась – она обдавала нас холодом презрения. Она никогда не здоровалась – демонстративно, настолько, что единственным человеком, продолжавшим говорить ей «здравствуйте», многие годы оставалась в результате я – мне было все можно, все все равно – я была младшей, я была ребенком, для меня не существовало унижения. И, честно говоря, я была в эти минуты рада, что я младшая. (Со мной вот так, первым, здоровается сейчас сосед с четвертого этажа – он уже взрослый парень, девушки клубятся вокруг него, но я знала его еще мальчиком – и я никак не могу к этому привыкнуть. Однажды я застала в подъезде классическую сцену – они лузгали семечки, курили и пили пиво. Ответив на его «здравствуйте», я прошла к лифту, с трудом подавляя желание обернуться и сказать: ребята, вы думаете, я старая, я не такая, как вы – я сейчас только что, так же, в подъезде пиво пила! Но от этого – всего лишь один шаг до «возьмите меня к себе!» – и я удержалась.)

[belkafoto.livejournal.com]

Мы получили квартиру за выездом – наши предшественники уехали отсюда в Израиль. От них осталась хоккейная клюшка сына, люстра, которая висит до сих пор, тумбочка, сохранившая только свое подножие (на ней мы сидели и пили сок из маленьких баночек, вкуснее которого не было ничего на свете - когда мама привозила меня сюда, еще до того, как мы въехали, «мыться в ванной» - такой роскоши как ванная в нашей коммуналке не водилось, когда вокруг было чисто и пусто, пол ходил ходуном, а «паркет блистел, как медь»), стол, простоявший несколько лет на балконе и втащенный в конце концов назад, чтобы пугать, из года в год, своими разъезжающимися ногами моих редких гостей, да странное сооружение под названием «бандура», долгое время стоявшее в прихожей. И еще, кажется, монета – царская «полушка», найденная мною в щели под плинтусом. Больше от них ничего не осталось. Кроме ненависти.

За что нас ненавидела наша соседка – за уехавших друзей, за те мифы, которые, возможно, возникли у нее в связи с нашим вселением (кем она нас считала, кагэбешниками?), за ту, кажется, крайне пронырливую тетку из домоуправления, которая также положила глаз на эту опустевшую квартиру – уже не узнать. На той стороне лестничной площадки, где жила наша «душа» – старенькая Вера Васильевна, с мужем, которого звали как Ельцина, Борис Николаевич, Вера Васильевна, которая всех знала и, по мере возможности, всех объединяла, Вера Васильевна, работавшая во время войны в военной цензуре, на Центральном телеграфе, и в простоте душевной рассказывавшая мне, как проходил процесс перлюстрации писем, как они брали оттуда информацию о голоде, болезнях и падеже скота (о чем еще? спрашивать было невозможно) и подавали ее на стол высшему начальству – на той стороне лестничной площадки, как выяснилось много лет спустя, считали, что мы заплатили «евреям», чтобы въехать в их квартиру. Но стороны лестничной площадки не общались друг с другом – потому мифы и факты всплывали тогда, когда бок о бок было прожито уже по двадцать лет. Мы же, выселенные из центра не по своему желанию (по инициативе некоего Рудика, грозы нашей коммунальной квартиры, самым страшным преступлением которого, насколько я помню, было то, что он не смывал после себя мыло – на единственной раковине с холодной водой, в «маленькой кухне», всегда оставался этот общий кусок мыла, покрытый грязной пеной; сколько раз, вспоминая нашу коммунальную квартиру, я думала, что, останься мы там, меня, вероятно, не было бы уже в живых; спасибо Рудику), мы, не хотевшие уезжать вообще, а тем более - уезжать на окраину, где тогда не было ни метро, ни телефона (сейчас там все есть – но сколько лет прошло), куда к больной бабушке никогда не приехали бы врачи из ведомственной поликлиники – единственное, что она заработала за всю свою нищую библиотекарско-библиографическую жизнь – мы упирались до последнего, мы отказывались от трехкомнатных хором на первом этаже, от хороших и теплых двухкомнатных квартир, с изолированными комнатами – и доупирались в конце концов до этой – чудовищной, по одной, хотя и очень веской причине, но «в своем районе». Тогда, кто помнит, районы расходились от центра лучами, за пределы Садового кольца – но по нынешним временам это практически центр. Во всяком случае, я всегда знала, что ежели что – пешком до центра я в конце концов дойду. Это было давно – на такси тогда наши люди в булочную не ездили. Мы покинули нашу «милую Дмитровку», для меня навсегда оставшуюся улицей Чехова, и приехали сюда, чтобы столкнуться с ненавистью и презрением. Ненавистью одного единственного человека – но этого достаточно.

[belkafoto.livejournal.com]

После смерти родителей они долгое время жили втроем – а потом сын ее уехал, кажется в Англию. Пред отъездом он однажды встретился нам около метро – и шел рядом, и пытался – совершенно неожиданно, неожиданно для этой замкнутой, презирающей всех, а нас в первую очередь, квартиры - завязать с нами разговор. О чем этот разговор был, я уже не помню, кажется, обо мне – но я тогда находилась «в подвешенном состоянии», и распространяться о себе мне не хотелось. Так они остались уже вдвоем – и жили вдвоем до прошлого года, когда мужчина вдруг умер (смерть была внезапная, и когда приехавшая милиция составляла протокол и звала понятых – все было очень быстро, настолько быстро, что я не успела даже оторваться от монитора – на мониторе же был, вероятно, Живой Журнал).
Мужчина был не мужем ее, а братом – раз примерно в десять лет отверзались чьи-нибудь уста, и я успела узнать эту тайну от Веры Васильевны, незадолго до ее смерти (половина умерло, а половина уехала – кто в другие районы Москвы, а кто и далее). Никогда в жизни я не видела человека более забитого. Голоса его почти не было слышно, глаз никогда не было видно – они всегда смотрели в землю. В присутствии сестры он не осмеливался с нами здороваться, когда же он был один – всегда отвечал на «здравствуйте», но испуганно и разве что не озираясь. Впечатление он производил человека милейшего – насколько может быть милейшим человек, постоянно ищущий угол, в который можно забиться. Только один раз в жизни я видела его веселым и счастливым - единственный раз, когда я вообще видела его глаза. Это было в день похорон его матери. Он был пьян.
И вот она осталась совершенно одна. Лет десять уже, как она с нами здоровается – годы сделали свое дело, и оказалось, что мы не бандиты, и не убийцы, и, в конце концов, никто никому не сделал ничего плохого. И не мог бы, при всем желании – у соседей снизу, которых мы несколько раз заливали, куда больше причин на нас обижаться.
Сегодня мы встретились с ней у лифта – она то ли не захотела, то ли не могла дождаться того момента, когда за мной закроется дверь – и мы вышли вместе. Лифта не было очень долго – и пока она возилась с замком, я ей рассказала, сколько я его уже жду, и почему, на мой взгляд, он после ремонта так долго не приходит. Она слушала меня, и поддакивала, мы ругали нашу глупую жизнь, в которой всё всегда так – и смеялись. Мы смеялись.
На что ушли двадцать пять лет жизни?

[belkafoto.livejournal.com]

horikalinich

20 апреля 2004, 14:36:34

слушай, первый раз дочитала тебя до конца.
кажется, понимаю, почему сильно - у всех нас было что-то похожее.
каждый читает о себе и своих соседях, о своих лестничных клетках и прислонённых к стене крышках, о своих 25 и б. годах.
всё это так сильно бьёт в самую душу, что ни у кого нет слов, и у меня тоже - всё это вода, а в ответ можно написать только свою историю, которая будет до ужаса напоминать только что прочитанную.
блин, тронула, тронула...

[belkafoto.livejournal.com]

Апдейт ко вчерашнему – о коммуналках.
Интимное – дальше некуда. Потому еще и под кат – от стыда. Но, кажется, я больше не могу держать в себе эту историю. Сотру потом к чертовой матери.


Когда мне было пять, на Новый год мне подарили медицинский набор – сумку (пустую, но это было не важно), кокошник с красным крестом и нарукавную повязку. Все это было из белой клеенки, и было совершенно великолепно. Все это на меня повязали, я надела сумку – и понеслась на кухню, на дикой скорости (коридор был длинный, с поворотами, места для разбега предостаточно). В дверях между большой и маленькой кухней, на пороге, лежал абсолютно пьяный Иван Игнатьич. Увидев меня, он приподнялся и закричал: «Сестричка, полечи меня!»
Дослушать я уже не могла – на еще большей скорости, залитая краской стыда, я убегала обратно. Теперь я знаю, что за этим туда и неслась – услышать, полыхнуть стыдом и бежать.
Много лет спустя я прочитала у Лимонова рассказ «Великая мать любви», где была «рыжая».
Я была не такая как «рыжая», я была другая.
Но мои предпочтения определились на всю оставшуюся жизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Re: А с вами что сделать?

bekara

21 апреля 2004, 14:30:44

И в надежной упаковке,
Чтобы выпить в добрый час,
Две московских поллитровки -
Вспоминайте, братцы, нас!

Вот твоя перцовка! Я грею ее в ладонях, я ласкаю ее нежную шею, легким движением руки я сдавливаю ей горло и скольжу вниз, к широким матовым бедрам...

Где и когда?

[belkafoto.livejournal.com]

История про «Наташу» вызвала бурю откликов. Вот что значит вести себя по-человечески – постить в рабочее время, две строчки, и на животрепещущие темы. Самое смешное, что я просто сокрушалась – и не собиралась загадывать загадки. Надо стать платным юзером, и устраивать опросы общественного мнения (привлечь Нину Петровну – одной мне не справиться, кафе «Лира» я уже не помню). Итак, на всякий случай, если кто-то хотел, но боялся спросить: «Наташа» - это магазин такой, на улице Горького, то бишь Тверской, рядом с «Академкнигой» - впрочем, ее тоже уже нет. Угол Пушкинской площади, у «Макдональдса» - там теперь, кажется, «Бенетон».
(В витрине «Бенетона» - лицо прекрасного юного негра. Пришлось сказать, что Наташа сменила не только имя, но пол и цвет кожи. «Мужской род, единственное число».)
Люди делятся не по поколениям – а на тех, кто понимает, что значит «на углу у «Наташи», и на тех, кто – не понимает. К счастью, есть люди, которым я могу просто сказать – «у «Наташи»!» И это постепенно превращается в высокую степень интимности. Давно уже превратилось.
А еще был «сотый магазин»! А еще было много такого, о чем я не подозреваю.

Вместо эпиграфа.
– Скажите ей, что я еду. С Кестером и «Карлом».
– C Кестером и Карлом, - повторил голос.