если вы выдержите

[arbeka]

«Страх вратаря перед одиннадцатиметровым» (нем. Die Angst des Tormanns beim Elfmeter) — кинофильм, вторая режиссёрская работа Вима Вендерса.
Сюжет
Голкипера футбольной команды удаляют за грубое нарушение правил. Он проводит ночь с девушкой-кассиром кинотеатра, а потом убивает её.

..............
"Мы видим, как Блох буквально умирает от скуки, но вместе с тем испытываем ничем не обоснованное и всё нарастающее внимание к его персоне. Как было некогда замечено: если вы выдержите на фильме Вендерса первые 25 минут, то потом уже не сможете оторваться. При этом не надо забывать, что у Вендерса если что-то и происходит, то именно в эти первые минуты, а в оставшиеся час-полтора – уже ничего принципиального. Но именно там-то и начинается настоящее авторское кино.

Зритель так и не дождётся хитроумных поворотов сюжета, схваток с копами и запутывания следов. Наоборот, Блох будет крайне индифферентен ко всему, что происходит вокруг, и с явным равнодушием прочтёт очередное сообщение о продолжающемся расследовании. Драматические события, если и случатся, то не будут играть особой роли. Камера великого Робби Мюллера (постоянного оператора Вендерса) непредвзято зафиксирует все детали, которые встретятся на пути героя, движущегося в неспешном, заторможенном, почти аутичном ритме.
...................
"Маниакальные черты, как внешности героя(похожего к слову сказать и на Путина и на Дэниэля Крэйга одновременно), так и инфернальность его характера- просто пугают, понятно что футбольный вратарь должен быть хладнокровен, но он ещё должен быть и уверен в себе. Герой же мечется в нервном движении параноидальных привычек- хватаясь то за каждую лежащую 'почём зря' газету, то звеня монетами в кармане, а ещё- всё время начиная счёт почему-то уже с двух.

Все вратари конечно странные люди, видимо обособленность амплуа и отстранённость большую часть игры(просто присутствовать на поле не играя), накладывает на психику некий отпечаток. В связи с чем, не могу не вспомнить недавний случай самоубийства голкипера футбольной сборной Германии(!)- Роберта Энке...Тут как говорится- без комментариев.

Comments

[lj-frank-bot.livejournal.com]

Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: Спорт (https://www.livejournal.com/category/sport?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.

[belkafoto.livejournal.com]

Петер Хандке

Страх вратаря перед одиннадцатиметровым

Вратарь смотрел, как мяч пересек линию…

Монтеру Йозефу Блоху, в прошлом известному вратарю, когда он в обед явился на работу, объявили, что он уволен. Во всяком случае, Блох именно так истолковал тот факт, что при его появлении в дверях строительного барака, где как раз сидели рабочие, только десятник и посмотрел в его сторону, оторвавшись от еды. Блох сразу ушел со стройплощадки. На улице он поднял руку, но проехавшая мимо машина — хотя Блох, поднимая руку, вовсе не собирался останавливать такси — не была такси. Наконец он услышал перед собой скрежет тормозов; Блох обернулся: рядом стояло такси, водитель-таксист ругался; Блох опять повернулся, сел в машину и велел везти себя на фруктовый рынок.

Был прекрасный октябрьский день. Блох съел у ларька горячую сардельку, а затем направился сквозь ряды ларьков к кинотеатру. Все, что он видел, его раздражало; он постарался как можно меньше обращать внимания на окружающее. В зрительном зале он вздохнул с облегчением.

https://booksonline.com.ua/view.php?book=135963

[belkafoto.livejournal.com]

После картины он ждал кассиршу в проходе между ларьками на фруктовом рынке. Вскоре после начала последнего сеанса она вышла из кинотеатра. Чтобы ее не напугать, внезапно выскочив из-за ларьков, он остался сидеть на ящике, пока она не прошла туда, где было больше света. В одном из закрытых ларьков за опущенной железной шторой зазвонил телефон; телефонный номер ларька был крупно написан на рифленом железе. «Не засчитан!» — сразу же подумал Блох. Он пошел следом за кассиршей, не нагоняя ее. Когда она садилась в автобус, он как раз подоспел и вскочил за ней. Он сел напротив, но так, что их отделяло несколько сидений. Лишь на следующей остановке, когда севшие в автобус люди заслонили ее, к Блоху вернулась способность рассуждать: она хоть и взглянула на него, но, очевидно, не узнала; может, это его так разукрасили во время драки? Блох ощупал свое лицо. Следить за ней, глядя на отражение в оконном стекле, показалось ему смешным. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака газету, уставился в нее, но не читал. Потом вдруг поймал себя на том, что читает. Очевидец рассказывал об убийстве сутенера, которому с близкого расстояния выстрелили в глаз. «Из затылка у него вылетела летучая мышь и шмякнулась об стену. У меня замерло сердце». Дальше без отступа шел текст, и в нем говорилось о чем-то совсем другом, о каком-то другом человеке. Блох вздрогнул. «Тут же необходим абзац!» — подумал Блох. На миг испугавшись, он теперь обозлился. Он прошел по проходу к кассирше и сел наискось от нее, чтобы можно было на нее смотреть; но он не смотрел на нее.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда они вышли, Блох понял, что они далеко за городом, в районе аэропорта. Сейчас, ночью, здесь было очень тихо. Блох шел рядом с девушкой, но не похоже было, что он собирается ее проводить или тем более провожает. Немного погодя он притронулся к ней. Девушка остановилась, повернулась к нему и тоже его тронула, да с такой жадностью схватила, что он испугался. Сумочка в ее свободной руке на какой-то миг показалась ему менее чужой, чем она сама.

Несколько минут они шли рядом, но не вплотную и не притрагиваясь друг к другу. Только на лестнице он опять до нее дотронулся. Она побежала; он шел медленнее. Поднявшись наверх, он узнал ее квартиру по тому, что дверь была широко распахнута. Она появилась в темноте; он подошел к ней, и они тут же стиснули друг друга в объятиях.

Когда утром, разбуженный шумом, он выглянул в окно, то увидел шедший на посадку самолет. Мигание

[belkafoto.livejournal.com]

его бортовых огней побудило Блоха задернуть занавеску. Они вообще не зажигали света, ночью окно не было занавешено. Блох лег и закрыл глаза.

С закрытыми глазами он странным образом утратил способность что-либо представлять себе. Как ни наделял он вещи в комнате всякими признаками, пытаясь их вообразить, он ничего представить себе не мог; даже самолет, который только что у него на глазах садился и чей вой при торможении сейчас, на посадочной полосе, он узнал, Блох не мог представить себе. Он открыл глаза и уставился в угол, где находилась кухонная ниша: он старался запомнить чайник и увядшие цветы, торчавшие из мойки. Но едва закрыл глаза, не смог представить себе ни цветы, ни чайник. Он попытался помочь себе, употребляя для этих вещей не просто слова, а целые предложения, в надежде, что рассказ, составленный из таких предложений, поможет ему представить и сами вещи. Итак! Чайник засвистел. Цветы подарил девушке ее приятель. Никто не снял чайник с электроплиты. «Заварить чаю?» — спросила девушка… Все напрасно. Когда это сделалось совсем невыносимо, Блох открыл глаза. Девушка рядом с ним спала.

Блох стал нервничать. С одной стороны — эта навязчивость окружающей обстановки, когда глаза у него открыты; с другой — еще большая навязчивость названий всех окружающих вещей, когда он глаза закрывал! «Может, это оттого, что я переспал с ней?» — подумал он. Блох пошел в ванную и долго стоял под душем.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда он вернулся, чайник и в самом деле засвистел.

— Меня разбудил душ! — сказала девушка.

Блоху показалось, что она впервые прямо к нему обратилась. Он никак еще не придет в себя, ответил он. А почему в заварочном чайнике муравьи?

— Муравьи?

Когда кипящая вода полилась на чаинки на дне заварочного чайника, он увидел вместо чаинок — муравьев, которых когда-то ошпаривал кипятком. Он отодвинул занавеску.

Чай в открытой жестянке — свет проникал туда лишь сквозь маленькое круглое отверстие в крышке — странно освещался отблеском стенок. Блох, сидевший за столом с жестянкой в руках, пристально смотрел в отверстие. Его забавляло, что его так привлекает необычное свечение чаинок, а попутно он беседовал с девушкой. В конце концов он закрыл чайницу крышкой и замолчал. Девушка ничего не заметила.

— Меня звать Герда! — сказала она.

Блох вовсе не стремился это знать. Она ничего не заметила? — спросил он, но она уже поставила пластинку, итальянскую песенку, исполнявшуюся под электрогитары.

— Мне нравится его голос! — сказала она.

Блох, которому итальянские шлягеры были безразличны, промолчал.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда она ненадолго ушла, чтобы купить чего-нибудь к завтраку («Сегодня понедельник!» — сказала она), Блоху наконец представилась возможность все спокойно разглядеть. За завтраком они много разговаривали. Блох скоро заметил, что она разглагольствует о вещах, о которых он только что ей рассказывал, будто о своих собственных, тогда как он, упоминая что-то, о чем она перед тем говорила, всегда либо осторожно ее цитировал, либо уж если передавал своими словами, то всякий раз добавлял холодное и отмежевывающее «этот твой» или «эта твоя», словно боялся как-то смешать ее дела и свои собственные. Говорил ли он о десятнике или хотя бы о футболисте по фамилии Штумм, она могла тут же совершенно спокойно и запросто сказать «десятник» или «Штумм»; тогда как он, после того как она упомянула знакомого по имени Фредди и ресторанчик под названием «Погребок Стефана», всякий раз, отвечая ей, говорил: «этот твой Фредди» и «этот твой „Погребок Стефана“». Все, что она рассказывала, было не таким, чтобы углубляться в это, и еще его коробило, что она так бесцеремонно, как ему казалось, пользуется его словами.

Несколько раз, правда, беседа становилась для него такой же естественной, как и для нее: он спрашивал, а она отвечала; она спрашивала, и он совершенно естественно отвечал.

— Это реактивный самолет?

— Нет, это винтовой.

— Где ты живешь?

— Во Втором районе.

Он чуть было даже не рассказал ей о драке.

[belkafoto.livejournal.com]

Но потом все начало раздражать его еще больше. Он хотел что-то ответить ей, но оборвал себя на полуслове, решив, что то, что скажет, пожалуй, и без того известное. Она забеспокоилась, принялась ходить взад и вперед по комнате; искала себе занятия и время от времени глупо улыбалась. Полчаса или больше они скоротали, переворачивая и меняя пластинки. Она встала и легла на кровать, он присел на край рядом. Идет ли он сегодня на работу, спросила она.

Внезапно он стал ее душить. И сразу сдавил шею что было силы: она даже не успела подумать, что это шутка. Снаружи, на площадке, Блох слышал голоса. Ему было смертельно страшно. Он заметил, что из носу у нее течет какая-то жидкость. Она хрипела. Наконец он услышал, будто что-то хрустнуло. Как будто на тряском проселке снизу в машину ударил камень. На линолеум накапала слюна.

Напряжение было так велико, что он сразу устал. Он лег на пол, не в силах заснуть и не в силах поднять головы. Он слышал, как снаружи кто-то хлопнул тряпкой по дверной ручке. Прислушался. Нет, почудилось только. Значит, он, видимо, все-таки заснул.

[belkafoto.livejournal.com]

Он довольно скоро очнулся и, едва очнувшись, сразу ощутил себя со всех сторон открытым; как если бы в комнате сквозило, подумал он. А он даже нигде не содрал себе кожу. Тем не менее ему представлялось, будто у него из всего тела сочится сукровица. Он встал и протер все вещи в комнате посудным полотенцем.

Он выглянул в окно: внизу какой-то человек с охапкой костюмов, висевших на платяных вешалках, бежал по газону к фургончику.

Блох спустился на лифте и довольно долго шел все время в одном направлении. Позднее, на пригородном автобусе, он доехал до конечной станции трамвая, а оттуда поехал в центр.

Когда Блох пришел в гостиницу, оказалось, что там, решив, что он больше не вернется, убрали из номера его портфель. Пока он расплачивался, коридорный принес портфель из своей каморки. По белесому кольцу на портфеле Блох догадался, что на нем стояла молочная бутылка с мокрым донышком; пока портье набирал сдачу, Блох раскрыл портфель и сразу заметил, что туда кто-то лазил: ручка зубной щетки выглядывала из кожаного футляра, а карманный приемник лежал сверху. Блох повернулся к коридорному, но тот успел скрыться в каморке. Конторка стояла близко к стене, поэтому Блох мог одной рукой притянуть к себе портье, а другой, переведя дух, сделать у самого его лица финт. Тот дернул головой, хотя Блох его даже не задел. Коридорный в каморке затаился. Но Блох уже вышел с портфелем.

Он успел еще до обеденного перерыва попасть в отдел персонала фирмы и получить свои бумаги. Блоха удивило, что бумаги еще не готовы и что понадобились еще какие-то телефонные переговоры. Он попросил разрешения позвонить и набрал номер бывшей своей жены; но подошла девочка, ответила заученной фразой, что матери нет дома, и Блох положил трубку. Тем временем бумаги подготовили; он сунул налоговую карточку в портфель, но когда собрался спросить служащую отдела о причитающемся ему жалованье, той уже не оказалось на месте. Блох оставил на столе деньги за телефонный разговор и вышел на улицу.

Банки тоже уже закрылись.

Peter Handke

[belkafoto.livejournal.com]

Пе́тер Ха́ндке (нем. Peter Handke; род. 6 декабря 1942, Гриффен) — австрийский писатель и драматург. Лауреат премии памяти Шиллера (1995) и Нобелевской премии по литературе (2019).

1942—1945: рождение и годы войны

Петер Хандке родился в австрийской провинции Каринтия в Гриффене 6 декабря 1942 года в доме своего деда — Грегора Зиутца. 9 декабря новорождённого окрестили в монастырской католической церкви Успения Богородицы. Мать будущего писателя — Мария Хандке, урождённая Сивец (1920—1971), была каринтийской словенкой. В 1942 году она познакомилась с будущим отцом писателя, банковским служащим Эрихом Шенеманном, уже женатым мужчиной, который служил солдатом в Каринтии, и забеременела от него. Ещё перед рождением сына Мария вышла замуж за берлинца, трамвайного кондуктора, а на то время военнослужащего вермахта, Адольфа Бруно Хандке (ум. 1988). О своём настоящем отце Петер Хандке узнал незадолго перед тем, как получил среднее образование.

Семьи Петера Хандке почти не коснулась Вторая мировая война. Только перед самым концом войны коренных словенцев депортировали в концентрационные лагеря, а Каринтия стала районом боевых действий словенских партизан. Когда начинались бомбардировки, жители Гриффена прятались не в бомбоубежищах, а в пещерах.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1968 году супруги Хандке переехали в Берлин. 20 апреля 1969 года у них родилась дочь Амина, и это означало полную смену образа жизни Петера. «Он осознал, что оказался в ловушке у себя дома; нося ночью на руках плачущего ребёнка, накручивая многочасовые круги в квартире и думая, что уже потерял воображение, что надолго оказался вне жизни» («Детские рассказы», 1981). Много лет спустя отец сказал, что этот ребёнок был для него очень важным опытом любви[1]. В 1969 году Хандке стал одним из основателей театрального издательства Verlag der Autoren («Издательство авторов») во Франкфурте-на-Майне. В 1970 году семья ненадолго переехала в Париж. Осенью того же года Петер Хандке приобрёл дом на краю леса, в окрестностях Кронберга, в Германии. На то время брак уже распадался (окончательно развод оформлен в 1994 году в Вене). В последующие годы Петер и Либгарт поочерёдно брали дочь к себе на воспитание.
1971—1978: годы в Париже
Ночью 20 ноября 1971 года мать Петера Мария Хандке покончила с собой после долгих лет депрессии. Этот трагический случай впоследствии описан в рассказе «Нет желаний — нет счастья» (нем. Wunschloses Unglück), написанном в 1972 году и экранизирован в 1974. В июле 1971 года Петер Хандке вместе с женой Либгарт и дочерью Аминой навестил свою мать в последний раз. После этого визита он отправился в поездку в США вместе с Либгарт и писателем Альфредом Коллеричем. В 1972 году вышло в свет произведение Петера Хандке «Короткое письмо к долгому прощанию» (нем. Der kurze Brief zum langen Abschied), в котором говорится о событиях во время поездки в США. В ноябре 1973 года он поселился с дочерью Аминой в Париже, в Порт-д’Отеле, что на бульваре Монморанси, 177. В 1976 году перебрался в Кламар, что к юго-западу от Парижа, и проживал там до 1978 года. В начале 1970-х годов Петер Хандке получил награды, в частности Шиллеровскую премию города Мангейм, Премию Георга Бюхнера, Премию Немецкой академии языка и поэзии. В 1973 году он написал пьесу «Умерший от неблагоразумия» (нем. Die Unvernünftigen sterben aus), премьера которой состоялась в Цюрихе в 1974 году. Примерно в то же время давний друг Петера Хандке, режиссёр Вим Вендерс, экранизировал «Ложное движение» (нем. Falsche Bewegung) (премьера состоялась в 1975 году).

[belkafoto.livejournal.com]

Arthur Brauss (born 24 July 1936) is a German actor, perhaps best known for his work in Sam Peckinpah's Cross of Iron.

Brauss was born in Augsburg, Germany.[1]

Arthur Brauss ist der Sohn eines Gärtnermeisters. In seiner Jugend war er ein talentierter Stabhochspringer und wurde 1954 deutscher Jugendmeister. Im selben Jahr machte er an einem Augsburger Gymnasium sein Abitur.

[belkafoto.livejournal.com]

Erika Pluhar is an actress, singer and author from Austria and was born on 28 February 1939 in Vienna.