Не пей, Иванушка

[arbeka]

Не пей, Иванушка, козленочком станешь

"К обеду мы действительно добрели до биостанции, где уже беспокоились о том, куда мы пропали.

Нашу телеграмму о времени приезда они, оказывается, получили, машину за нами послали, но, как это вечно водится на Руси, водитель «капельку» задержался с отъездом («ну, самую малость»), а возможно, по дороге еще куда-то завернул, нас он не встретил, в Миассе ему объяснили, какой дорогой мы пошли на станцию, но он почему-то с нами разминулся. В общем, к нам вышел Николай Владимирович, который, несмотря на тучи комаров, щеголял с голым торсом, подставляя свежему воздуху и солнцу свою богатырскую грудь, усыпанную седыми волосами. Его первый же вопрос, заданный тревожным и повелительным тоном, касался того, останавливались ли мы по пути на станцию, и если останавливались, то где. Когда я рассказал, как мы устроили привал на берегу какой-то речки, он заметно забеспокоился.

— Я надеюсь, вы воду из этой речки не пили? — спросил он меня.

— Как же не пили, пили, да еще как, — не понимая его беспокойства, ответил я.

Такой ответ встревожил Николая Владимировича очень сильно. Только спустя какое-то время я понял, в чем было дело. Оказывается, через Ильмен-ский заповедник течет речка Теча, в верховьях которой был построен совершенно секретный город с фабрикой по получению обогащенного ядерного топлива и запалов для атомных бомб (комбинат «Маяк», или Челябинск-40, позднее Челябинск-65, сейчас город Озерск), а все отходы сливали годами в реку Теча, поэтому уровень радиоактивности в реке в тех местах в тысячи, а временами в миллионы раз превышал предельно допустимые для человека дозы. В 1957 году, за год до нашего приезда, здесь к тому же случилась крупномасштабная в размерах всей планеты кыштымская авария, когда взлетело на воздух одно из хранилищ высококонцентрированных радиоактивных отходов количеством более 20 миллионов кюри. Взметнувшиеся в атмосферу частицы образовали чудовищное радиоактивное облако и загрязнили дополнительно реку Теча. Поражение охватило огромную территорию в 23 тысячи квадратных километров (возник так называемый Восточно-Уральский радиоактивный след). Пить воду из реки было смертельно опасно. Но дело сделано, а послед-ствия того «завтрака» могли проявиться только позднее, раз мы не заболели в первую же неделю лучевой болезнью.

https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2009/3/ochen-lichnaya-kniga.html

(via shepelev )

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"Несколькими годами позже поездки к Тимофееву-Ресовскому я оказался за ужином рядом с доктором наук Г. А. Середой. В разговоре я упомянул фамилию Николая Владимировича, и вдруг Середа поведал мне, что отлично знал его, так как был руководителем научного учреждения, чрезвычайно секретного, в котором Тимофеев работал. Он сказал мне, что Тимофеев совершенно не умел держать при себе сообщенные ему государственные тайны. В самом начале своего назначения на должность начальника объекта Середа, еще не зная разговорчивости и несдержанности Тимофеева-Ресовского, вызвал его к себе и при соблюдении соответствующих предосторожностей передал секретный план тех исследований, которыми надо будет заниматься его группе. Буквально через несколько дней все секреты были выложены всем участникам группы Тимофеева, а от них распространились по объекту.

— Когда я вызвал Николая Владимировича и стал ему выговаривать за широкое распространение информации, не подлежащей огласке, он мне заявил, — говорил Середа, — что без ознакомления с генеральным планом исследования невозможно ждать от сотрудников заинтересованного и вдумчивого выполнения работы. Что каждый участник должен знать, к чему следует стремиться и что является конечной целью работы. Это было для меня настоящим шоком.

[belkafoto.livejournal.com]

"Поведал мне Середа и об одном курьезе. Перед новым годом, как и в любом другом советском научном учреждении, руководителям групп было приказано подать заявку на те приборы и химические вещества, которые понадобятся в наступающем календарном году. Подал такую заявку и Тимофеев-Ресовский, указав несколько граммов одного из красителей для цитологических исследований. Краситель этот в СССР не производили, но поскольку секретная «шарашка» была отнесена к высшему государственному разряду, заявки из нее рассматривались властями как абсолютно необходимые. Обнаружив строку о веществе, не производимом в стране, чиновники в Москве немедленно дали указание Госплану о его производстве где-то в недрах советской империи. Но с самой заявкой по вине машинистки, перепечатывавшей окончательно сводную таблицу в офисе Середы, произошла ошибка. Большинство потребных количеств выражалось в тоннах, Николай Владимирович же написал, что ему нужно 15 граммов на год. Машинистка по неряшливости напечатала вместо сокращения «г» значок «т» (то есть тонн), а сводные данные никому на проверку или вычитку не дали: в таком виде все и ушло в Москву. Там, учитывая ту же секретность и государственную важность объекта, никому не пришло в голову что-то проверять, сверху пошел приказ изготовить нужное количество вещест-ва к нужному сроку, на другом секретном предприятии — теперь уже химического профиля — была возведена специальная линия для выпуска нужного соединения, а к сроку на Урал ушел груженный пятнадцатью тоннами красителя отдельный вагон. Такого количества краски не нужно было в масштабах всей планеты, и теперь у Середы появилась новая головная боль — как уничтожить эту «химическую гадость», которой можно было выкрасить, наверное, половину всех рек, озер и морей на Земле.

[belkafoto.livejournal.com]

"Он старался донести до нас не только основные научные идеи, но буквально сыпал именами ученых, вступавших в разное время в исследование тех или иных вопросов. Было названо несколько сотен имен. Поскольку со многими из названных он познакомился на Западе лично, то рассказ об истории развития генетических взглядов представал совершенно живым, ярким, зримым. Никаких записей у Николая Владимировича в руках не было, но в его памяти удерживался такой объем информации, что становилось совершенно ясно, что перед нами абсолютно уникальный человек энциклопедических знаний по истории генетики, понимающий генезис научных взглядов столь глубоко, как, вероятно, мало кто другой на свете. Он часто пользовался мелом и рисовал на доске схемы. Было заметно, что из-за слепоты он многое делает, в сущности, не видя своих рисунков, а по памяти, но тем не менее все рисунки и схемы получались четкими и ясными. Несколько раз я бывал в кабинете Николая Владимировича в здании лаборатории и видел, что для чтения он брал в руки огромную лупу, диаметром, наверное, сантиметров в двадцать, и с ее помощью пытался читать текст строчка за строчкой. Но ходил он по летней базе без очков, умел различать всех окружающих, и если не знать, что он видит исключительно плохо, то и заметить его слепоту было трудно.

[belkafoto.livejournal.com]

"Помимо лекций, конечно, много времени в том месяце мы проводили, вместе купаясь в озере Миассовом и в разнообразных беседах с Николаем Владимировичем. Он называл это «трепом» и со страстью ему предавался. Оттопырив губу, он мог самозабвенно говорить на многие темы, вспоминал курьезные случаи из жизни, приплетал каких-то неведомых нам авторитетов в свидетели, любил рассказывать анекдоты и мастерски это делал. Много лет позже я прочел воспоминания эмигранта-художника Олега Александровича Цингера[5] (его фотография, кстати, хранилась у Четверикова, и он подарил мне ее) о встречах с Тимофеевым-Ресовским в Берлине на протяжении многих лет. Он очень интересно и, как мне кажется, правдиво повествует о таланте Тимофеева к рассуждениям на всевозможные темы, часто с взглядами, которые он вскоре забывал и начинал их так же экспрессивно и патетически отрицать. Цингер написал об этих «шараханьях» так: «Все эти рассказы были настолько красочными, что нельзя было ими не восторгаться! Была в них какая-то смесь Ноздрева и Хлестакова с примесью Лескова». Чуть ниже он добавил:
«В Колюше была смесь какой-то напускной грубости с абсолютно чистой душой ребенка».

[belkafoto.livejournal.com]

29 декабря 1990 г. сноха С. Р. Царапкина прислала мне следующее письмо в ответ на мою просьбу рассказать подробнее о жизни русских ученых в Германии: «Сергей Романович Царапкин был генетиком с хорошими знаниями математики, особенно вариационной статистики, что немало помогало ему в научной работе. После окончания университета он начал работать в Институте экспериментальной биологии <…> под непосредственным руководством Н. К. Кольцова. В 1926 году он был откомандирован в Германию для работы в Институте мозга. Там он встретил <…> приехавшего раньше Н. В. Тимофеева-Ресовского (далее эта фамилия будет упоминаться как Т. Р. — В. С.). С самого начала, еще когда занимались в группе у С. С. Четверикова, взаимоотношения у них не сложились дружескими, а дальше и совсем испортились. В 1932 г. Т. Р. участ-вовал в Международном генетическом конгрессе в США. Сергей Романович и другие сотрудники лаборатории Т. Р. дали ему свои материалы для представления на конгрессе, Т. Р. представил их от своего имени, не упомянув других авторов. Разразился, после возвращения, скандал, даже сам Фогт высказал публично свое мнение по этому инциденту. Были и другие эпизоды, характеризующие несовпадение мнений Сергея Романовича и Т. Р., которые привели к тому, что Т. Р., будучи руководителем лаборатории, практиче-ски не давал никакой возможности работать, постоянно изменяя и отменяя тематику, над которой начинал Сергей Романович работать. Затем эти направления появлялись заново в лаборатории, но с подачи Т. Р. По вынужденным обстоятельствам Сергей Романович и Т. Р. оказались в одном месте в СССР, в лагере и п/я 33/6. Отношения не улучшились, а наоборот. В конечном итоге Т. Р. получил лабораторию в Свердловске, а семью Царапкиных выслали в г. Кустанай доотбывать ссылку, Сергей Романович не смог заниматься наукой, работал учителем всех предметов. В 1957 г., отбыв срок, Царапкины переезжают в г. Рязань, куда им было разрешено выехать. Эта ссылка окончательно подорвала здоровье свекра и 15 января 1960 г., после очередного инфаркта, он умер» (цитировано по имеющемуся у меня письму К. А. Царапкиной).

Царапкин Сергей Романович (1892-1960)

[belkafoto.livejournal.com]

Царапкин Сергей Романович (1892-1960)

Зоолог, биостатистик, генетик, ученик С.С.Четверикова , многолетний сотрудник Н.В.

Ссылки:
1. Институт "Б" (санаторий МВД "Сунгуль")
2. ЗБС (Звенигородская гидрофизиологическая станция (биостанция))
3. Тимофеев-Ресовский организует в Бухе Отдел генетики инст-та Фогта
4. Тимофеев-Ресовский Н.В. похищает наркома Семашко

http://www.famhist.ru/famhist/tim_res/000d3b6c.htm

[belkafoto.livejournal.com]

Институт "Б" (санаторий МВД "Сунгуль")

Серединой февраля 1946 года датируется начало организации Института "Б": СНК СССР обязал Челябинский облисполком передать до 25 февраля Наркомату внутренних дел санаторий "Сунгуль" "со всеми постройками и прилегающей к нему территорией". В свою очередь НКВД (Завенягин) должен был разместить здесь Институт "Б" и в двухдекадный срок представить в Совнарком предложения о мероприятиях по переоборудованию и достройке санатория. Считается, что Завенягин был инициатором создания этой лаборатории. Он же предложил место ее "жительства" зауральский поселок Сунгуль, расположившийся на небольшом полуострове в окружении озер Сунгуль и Силач (довольно близко от Базы-10, где строился первый промышленный реактор), и длительное время курировал ее работу. Примечательно, что Лаборатория "Б" не была непосредственно связана с разработкой ядерного оружия. Тем не менее отведенная ей роль - изучение воздействия продуктов ядерной реакции на живую природу, поиск способов соответствующей защиты - была значима и перспективна. Ведь предполагалось, что в недалеком будущем могли появиться радиоизотопные технологии, другие направления, использующие атомную энергию, а это означало вовлеченность все большего числа людей, которые должны обладать качественно новым знанием в области производственной, экологической защиты.

В конце 1946 года министр МВД СССР С.Н. Круглов и его заместитель Завенягин "докладывали Сталину и Берии, что для форсирования работ по продуктам атомного распада дополнительно привлечены специалисты- заключенные " - С.А. Вознесенский , Н.В. Тимофеев-Ресовский , С.Р. Царапкин , Я.М. Фишман , Б.В. Кирьян , И.Ф. Попов , А.С. Ткачев , А.А. Горюнов , И.Я. Башилов и другие" (этот перечень приводит Д. Волкогонов в "Триумфе и трагедии").

[belkafoto.livejournal.com]

Родился в семье Павла Устиновича и Пелагеи Владимировны Завенягиных на станции Узловая. Русский[1]. Отец работал машинистом паровоза на железной дороге. Мать — из крестьян. В 1912 году поступил в Скопинское реальное училище, которое окончил в 1919 году. Член ВКП(б) с ноября 1917 года. В 1919—1920 годах — комиссар политотдела дивизии РККА. С 1920 года на партийной работе на Украине. В 1921—1923 годах — секретарь Юзовского окружного[уточнить] комитета КП(б)У. С 1923 по 1930 год учился в Московской горной академии по специальности доменщика и одновременно был там управляющим делами.

Первый ректор Московского института стали и сплавов (МИСиС) в 1930 году, в 1930—1931 годах возглавлял Институт по проектированию металлургических заводов (Гипромез) в Ленинграде, затем работал в аппарате НКТП, в январе-августе 1933 года руководил металлургическим заводом в Каменском.

В 1933—1937 годах — директор Магнитогорского металлургического комбината. После непродолжительной работы заместителем наркома тяжёлой промышленности, в 1938 году Завенягин возглавил начатое в 1935 году строительство Норильского горно-металлургического комбината (Норильлаг), на котором сначала работали 8 тысяч заключённых, а к концу 1939 года — свыше 19 тысяч. Первая промышленная плавка будущего НГМК состоялась 6 марта 1939 года. Завенягин был сторонником размещения полного металлургического цикла в Норильске, тогда как проект заводов ограничивал технологический цикл только выплавкой файнштейна. 29 апреля 1942 года Норильск дал первый металлический никель.

В Норильске Завенягин установил для себя и подчинённых «законы управления Завенягина»[2]:

Первый закон: максимальная работа в нечеловеческих обстоятельствах.
Второй закон: спасение (в том числе собственное) — в неординарных решениях.
Третий закон: молодость — скорее достоинство, чем недостаток.

1901, Узловая — 31 декабря 1956

[belkafoto.livejournal.com]

За вклад в атомный проект указом от 29 октября 1949 года А. П. Завенягину было присвоено звание Героя Социалистического Труда[10].

В 1950-е годы Завенягин постепенно отошёл от администрирования промышленности, переключаясь на координацию прикладных и фундаментальных исследований. Завенягин санкционировал проектирование и постройку первой в мире АЭС (1950), участвовал в начальных этапах строительства атомного флота. Наиболее важным оказался его вклад в выбор подходов к проектированию ядерных реакторов, в то время бывшему полем раздоров между конкурирующими группами учёных (Н. А. Доллежаль, А. П. Александров и другие).

После расстрела Л. П. Берии и арестов его ближайших сотрудников летом 1953 года Завенягин, знакомый с Н. С. Хрущёвым ещё с двадцатых годов, удержался на своём посту и при реорганизации отрасли в Министерство среднего машиностроения СССР стал вначале первым заместителем министра (В. А. Малышева), а в феврале 1955 года — министром.

За исключительные заслуги в развитии новых отраслей промышленности (за участие в создании водородной бомбы) 4 января 1954 года А. П. Завенягин награждён второй золотой медалью «Серп и Молот».

Страдал общим атеросклерозом. Скоропостижно умер вскоре после декабрьского пленума ЦК КПСС, в ночь на 31 декабря 1956 года от «паралича сердца, развившегося в результате тромбоза левой венечной артерии»[11] (по неофициальным источникам — от лучевой болезни). Был кремирован, урна с прахом помещёна в Кремлёвской стене на Красной площади в Москве.